sberex.ru -
Вверх страницы

Вниз страницы

БогослАвие (про ПравослАвие)

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



БЕЗ ВЕРЫ!

Сообщений 1 страница 30 из 178

1

Без веры

Встретила я соседа, почерневшего от недельного запоя и бессонницы, с глазами опухшими и покрасневшими, в лифте. У ног тоскливо поскуливала собака — красавчик сеттер, похудевший, притихший.

- Нету больше моей Катеньки, – заплакал он горько и стал совсем не похожим на себя.

http://www.pravmir.ru/wp-content/uploads/2011/04/34968-580x498.jpg

Еще месяц назад мы с ним вместе шли от метро и разговаривали о философии и религии, о смысле человеческой жизни и прочих приятных и необременительных вещах, о которых беседа ведется на кухне под рюмочку коньяку или во время неспешной прогулки по лесу. А недели через три случилась беда — умерла его жена, тихая и кроткая. Была она врачом в поликлинике, да вот только помочь бы ей ни один врач не смог. Умерла она внезапно, совсем еще молодая, сорока пяти не было — тромбоэмболия, мгновенная смерть.

- Захожу, – глотая слезы, рассказывает вдовец, – а она за своим столом вроде как заснула. Я ее тронул за руку — а она уж остывает.

Уже и лифт двери раскрыл, а он все говорит и говорит — видимо, после похорон как закрылся в квартире, так и не выходил, только пил по-черному.

- Как я ее берег! Она же младше меня почти на десять лет, все девочкой своей ее считал… Как мне без нее?

Плакать хотелось вместе с ним.

- Вы держитесь… Может, Вам помощь какая нужна?

- Чем мне теперь помочь… Вот у тебя семья верующая, вы хоть помолиться могли, когда мамы не стало, а мне что? Мы же даже с ней некрещеные, и не думали об этом.

Слова утешения застревают в горле. Действительно, чем тут помочь… Буди, Господи, Судией милосердным!

Сосед стареет на глазах и тихо продолжает:

- А Бог-то, видать, есть, молитву ее услышал, хотя она даже имени Его не назвала… Лет десять назад поехали на дачу — я на рыбалку с другом отправился, да лодка и перевернулась посреди озера. Друг мой минут десять побарахтался и потонул. Я тоже к смерти приготовился, да тут вспомнил ее глаза и решил: надо выжить. Кое-как поплыл — туман, берега не видно, а я только плыву и глаза ее вспоминаю. Проплыву немного — останавливаюсь, на воде лежу. Так до берега за несколько часов и добрался. Потом пришел домой, ей рассказал, а она обнимает меня и шепчет: «Родной мой, ты только раньше меня не умирай! Я же без тебя с ума сойду». Выходит, она в Бога не верила, я не верю, а Он ее услышал.
И уже выходя из подъезда, срывающимся голосом:

- Украли у народа веру, и надежды у меня больше нет. Одна любовь и осталась

Мария Сеньчукова по материалам "православие и мир"

****
из книги  священника Александра Дьяченко

Тетя Валя, моя бывшая соседка, всякий раз, как ложилась в больницу, звала меня ее причащать. Сама она в храм не ходила — не могла выстоять службу. Когда-то, уже в зрелом возрасте, пришла в храм и простояла всю службу, не сходя с места. Подошвы ног у нее потом горели, и после этого она не смогла себя заставить прийти еще хотя бы раз.

«Разве можно объять необъятное?» — спрашивал я ее тогда.

В Церкви нельзя на «забег» длиной в целую жизнь выбегать как на стометровку. Нельзя с ходу, наскоком постичь Бога нашим поврежденным сердцем и судить о Церкви пораженным страстями умом. В больницу, считала тетя Валя, батюшка уже сам обязан идти.

Каждый год тяжелейший бронхит укладывал ее на больничную койку, и всякий раз, только причащаясь Святых Христовых Таин, она возвращалась к жизни. Так было несколько лет подряд, а в итоге подвело сердечко, прямо на Благовещение. В одно из таких посещений я захватил с собой лишнюю частичку Святых Даров.

Спрашиваю медсестру: «Нет ли у вас какого-нибудь безнадежно больного, но только чтобы в разуме был человек?» Думаю: все равно мне потом его отпевать, может, кого и подготовить получится. С этим у нас плохо — не хотят люди уходить из жизни по-христиански. Откладывают исповедь и причастие на такое «потом», что остается только руками разводить. Боятся батюшку пригласить, примета, мол, плохая. Если пригласишь — непременно помрешь. Без него еще, может, и выкарабкаешься, а с попом — уже точно не жилец! Иногда отказ от причастия мотивируется брезгливостью. Старенькая бабушка, лет за восемьдесят, раковая больная, страдает от водянки, разлагается уже при жизни.

— Мать, давай батюшку пригласим, покаяться тебе нужно, святыню принять!

— Нет, брезгую я из одной ложки!

А то, что ею самой могут побрезговать, до сознания человека не доходит…

Провели меня в палату. В ней отдельно, видимо, чтобы не смущать других больных, тихо умирала женщина. Помню, звали ее Ниной. Взгляд — безучастный ко всему, голос еле слышен. Сестра говорит мне: «У нее пролежни уже до костей». Я потом видел их, Нина сама мне показывала. От копчика до поясницы и на пятках — широкие полосы, цветом напоминавшие офицерский ремень. Не было у нее ни газет, ни книжек, ни телевизора, не стояли на тумбочке и обычные в таких местах маленькие иконочки.

Я присел рядом и спросил у Нины: «Вы верите во Христа?» Она сказала, что много слышала о Нем, но конкретно ничего не знает. Я рассказывал ей о Христе, о Его любви к человеку, о Церкви, которую Он основал и за которую умер. Она внимательно слушала меня, и когда я спросил ее, не хочет ли она принять Святое причастие (а тянуть с предложением было нельзя — никто не знал, доживет ли она до завтрашнего дня), Нина согласилась.

Она действительно принесла покаяние, как смогла, конечно, и причастилась. Перед причастием я предупредил ее, что Бог волен сохранить ее на земле, но она должна обещать Ему, что оставшуюся часть жизни проведет в храме. Нина пообещала: если выживет, то будет жить совсем другой жизнью, и заплакала.

Потом я приходил к ней еще раз, принес Евангелие. Когда вошел в палату, увидел Нину стоявшей у окна. Удивительно, но после причастия ее состояние совершенным образом изменилось. Нина внезапно и резко пошла на поправку, ей осталось только залечить пролежни и выписаться домой. Наши медики не могли объяснить причину столь непонятного выздоровления фактически обреченного на смерть человека. На их глазах произошло настоящее чудо.

С тех пор я нередко встречал Нину в поселке и ни разу не видел в храме. Я напоминал женщине об обещании, данном ею перед причастием, но она всякий раз находила причину, почему до сих пор не нашла времени даже просто зайти в храм. Почти год Нина докладывала мне о своих успехах на даче: «У меня трое мужиков, батюшка, мне их всех кормить нужно, вот и тружусь не покладая рук!»

Где бы ни происходила наша встреча, Нина всегда бурно приветствовала меня. Я напоминал ей о ее словах, сказанных на смертном одре. «Неужели ты не понимаешь, что если не исполнишь свое обещание, то умрешь?» Нина на мои слова всегда как-то отшучивалась, пока уже поздней осенью, после окончания всех сельскохозяйственных работ, не сказала мне жестко и определенно: «Я никогда не приду к тебе в храм. Неужели ты этого до сих пор не понял? Я не верю ни тебе, ни в твоего Христа».

Не знаю, как сейчас живет Нина, и жива ли она вообще. Но я больше не встречал ее в поселке. Никогда с тех пор не встречал…

Недавно друзья отвезли меня к одной моей старой знакомой, назову ее Надеждой. Мы виделись с ней года три назад. Надежда по-человечески очень несчастна. В свое время болезнь сделала ее кости настолько хрупкими, что почти каждое падение приводило к какому-нибудь перелому. А потом еще и злокачественная опухоль в довершение всех бед… Муж ее к тому времени уже умер, детей супруги не нажили, да и из родственников практически никого не осталось. Надежда была обречена на одинокую и мучительную кончину, если бы не встретила гастарбайтера из Узбекистана по имени Камил. Не знаю уж, что могло привлечь Камила в Надежде, но сам он, человек немолодой и одинокий, взял на себя заботу об этой несчастной женщине. Камила я знал хорошо, он целый сезон отработал у нас, ремонтируя колокольню. Правда, тогда я не разглядел в нем тех качеств, о которых узнал потом.

Так вот, именно Камил заявил Надежде о необходимости пригласить к ней на дом отца, так меня называли наши строители-узбеки.

«Отец помолится, и тебе станет легче, — убеждал он Надежду. — Нужно молиться, Надя. Я буду молить Аллаха, а ты молись Христу, и Он тебе обязательно поможет!»

Надежда впоследствии рассказывала мне, как Камил убеждал ее начать молиться и как ей было трудно преодолеть свое неверие и решиться на разговор со священником. Прежде она ни во что не верила, зализывала в одиночестве свои раны и готовилась умирать. Все в ее жизни было жестко и определенно, а тут вдруг какая-то ирреальность…

Итак, друзья привезли меня домой к Надежде. Она знала, что я буду предлагать ей принять причастие, а для этого ей нужно было хотя бы не курить с утра, но она, конечно же, выкурила пару сигарет. Помню, как суетился Камил, как он был рад принимать отца в качестве почетного гостя в своем доме. Надежда лежала в постели с очередным переломом.

Общий язык мы с ней нашли на удивление легко. Она всю жизнь проработала простым маляром на стройках, а я десять лет — рабочим на железной дороге. Это обстоятельство нас, наверно, и сблизило. Она думала, что увидит перед собой нечто из другого мира, а пришел такой же работяга, как и она сама, и нам было о чем поговорить. Я рассказывал ей о Христе и Его страданиях, а она мне — о своих болях.

В конце концов я услышал от нее то, чего ждал. Она сказала, что хотела бы верить во Христа и, наверное, стала бы христианкой, но, очевидно, не судьба…

«Надежда, — ответил я ей тогда, — если ты действительно Ему поверишь, то Он может сохранить тебе жизнь и поставить на ноги. Но потом ты уже не выйдешь из храма. Если ты на это твердо решишься, все так и произойдет». Она обещала.

Удивительное дело, но думаю, что Надежда исцелилась по вере мусульманина-гастарбайтера. Ее нога немедленно срослась, и женщина впервые за несколько лет вышла из дома без костылей. Дальше — больше, ее сняли с учета как онкологическую больную. Прошло больше года; она ходила по городу, посещала друзей, но так и не нашла времени хоть раз зайти в храм, что стоит рядом с ее домом.

Чудеса…

Чем можно объяснить такую неблагодарность Тому, Кто только что так волшебно даровал тебе еще один шанс на жизнь? Понятное дело, даровал не ради телевизора с его бесконечными сериалами и прочей ерунды, а на покаяние. Я знал, что ее болезнь вернется. Так и случилось: вновь — больничная койка и кучи лекарств.

Спасибо, что хоть Камил не оставляет — вот уже десять лет живут вместе. И вот на первой неделе Великого поста Надежду привезли к нам на службу. Снова мы разговаривали с ней о грехе, снова я готовил ее к причастию. Она знала, что будет причащаться, знала, что ей нужно хотя бы утром воздержаться от курения, но, конечно же, накурилась. Иного я и не ожидал, но, тем не менее, допустил к причастию, потому что, возможно, это ее последняя возможность побывать в храме.

Причащал и думал, а вдруг Господь даст ей еще один шанс? Кто знает, но я почему-то сомневаюсь…

*****************
Благое неверие

Священник Дмитрий Шишкин

Пришёл человек.

- Мне бы, – говорит, – собачку отпеть. Очень душевная была…

Ну я, сочувствуя, объясняю, что собачку «отпеть» никак невозможно…

- Жаль, говорит, очень жаль. Тяжело одному на свете, да вот ещё и с женой развёлся…

- Что так?

- Так она ж меня всё время на скандал провоцировала, а нам гневаться никак нельзя. Потому, как последствия могут быть катастрофичны…

- А «нам» – это кому?

- Так я ведь, батюшка, с солнца прилетел.

- А-а… с самого́́ значит?

- Ну, да… В начале, конечно, крылья были, ну а потом пришлось отказаться от них…

И всё это говорится без тени иронии, без нездорового блеска в глазах. Со стороны взглянуть – обычная беседа. И одет мужичок вполне прилично, в руке барсетка – современный, деловой человек.

- Простите, – интересуюсь деликатно, – а Вы на учёте не состоите нигде?..

Он усмехнулся печально:

- Ну, и вы, я вижу не верите мне, а зря… Столько работы, а никто помогать не хочет… Мы вот когда с НИМ сидели за столом, на кухне, я так прямо и сказал: «Надо же что-то делать, так дальше нельзя, посмотри, куда мир катится!..»

Опять перебиваю осторожно:

- А с «ним» – это, простите, с кем?

Смотрит на меня с укоризной: как же я – священник – не догадался?!

- Ну как с кем… со Христом, конечно…

http://www.pravmir.ru/wp-content/uploads/2012/01/from_the_sun1.jpg

Вы скажете: «больной человек», и будете правы потому, что здоровый человек не может говорить такие вещи, но, сколько же людей доходит до такого безумия добровольно! Сколько бед случается в мире оттого, что все приходящие в голову мысли люди, считают своими, да ещё и увлекаются «приятнейшими» из них!

В советское время нам представляли бесов в виде нарочито сказочных персонажей: чёртиков с рогами и копытами. Одно слово – «сказка».

Но реальность куда страшнее. И бесы вовсе не спешат себя обнаруживать. Напротив, чаще всего они посещают нас под видом «наших», собственных мыслей, желаний и чувств. Человек не осознаёт появление в душе греховного помысла, принимает его за «свой» и таким образом сочетается с бесом. Потом доверие к греховным помыслам входит в привычку, становится нормой. Такой союз постепенно делает человека «рабом греха», вовлекает в бессмысленные и разрушительные поступки.

Такое пленение, рабство греху называется «страстью», то есть страданием, потому, что последствия этого плена ВСЕГДА мучительны, грех всегда влечёт человека к страданиям и смерти. Можно с уверенностью сказать, что в основе самых безумных и страшных преступлений всегда лежит доверие «собственным помыслам».

Помните присловье: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца»? Вот уж воистину шутка, в которой есть только доля шутки. Потому, что в духовной жизни «ужасный», то есть безбожный конец земного существования означает и начало «бесконечного ужаса».

Грех, греховная жизнь – это мучительный лабиринт, выход из которого может быть только один: покаяние, разрыв греховной связи с бесами и начало жизни в союзе с Богом. И такой благоприятный исход, поступок покаяния возможен только здесь, на земле.

Как часто в душу всякого человека приходят мрачные помыслы: самомнения, подозрительности, неприязни, хулы, уныния и тоски… Да мало ли их? Имя им «легион». Это и есть действие на душу бесов.

В моменты таких нападок, насилия над душой, важно сразу распознать в себе действие зла. Сказать: «Нет, я так не думаю. Отойди от меня, сатана!» И, став в сердце перед Богом, исповедовать перед Ним своё «благое неверие» во всю эту мрачную и безумную ложь. Сказать: «Господи, я не верю всей этой мерзости, я верю только Тебе и хочу быть с Тобой!»

Какими бы смутными, ужасными и пугающими ни были приходящие в душу помыслы – человек не согрешит, если он сразу и решительно эти помыслы отвергнет, а затем обратится с крепкой молитвой к Богу.

Вот как говорит об этом святой праведный Иоанн Кронштадтский: «Быстроте вражеского нападения противопоставляй быстроту умственного и сердечного воззрения к Богу, ни на мгновение не позволяй себе увлекаться его обманом, но зри выну ко Господу».

Без Божьей помощи мы не только не можем справиться с находящей смутой помышлений и чувств, но и понять – что с нами происходит!

Вот почему Господь говорит: «Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение (Мк. 14:38)». Под бодрствованием здесь надо понимать внимание к своему внутреннему состоянию, а под молитвой – непрестанное живое общение с Богом, заботу о сохранении и умножении в душе благодати. И то и другое невозможно без правильной духовной жизни, без жизни Церковной. В Святом Писании говорится, что сатана «принимает вид Ангела света» – это значит, что он может запутать и человека верующего и молитвенника даже, но – желающего жить духовной жизнью «по-своему», руководствуясь «собственным мнением». Доверять себе, пренебрегая драгоценным опытом Церкви, очень и очень опасно! Вне Церкви духовной жизни нет и не может быть, зато легко развиваются всевозможные безумства, именуемые «прелестью». По единодушному мнению Святых отцов, знание основ православной веры, чтение Евангелия, соблюдение Заповедей, исповедь и причастие, домашняя и церковная молитва – это необходимые средства для стяжания «Духа Христова», того Духа, который стоит на страже сердца и помогает правильно оценивать помышления, слова и поступки, противостоять искушениям и утверждаться в любви.

http://www.pravmir.ru/blagoe-neverie/

0

2

Кладбищенская Пасха

http://mirmystic.com/wp-content/uploads/2009/12/42957069_1240526405_m_32051.gif

Странный обычай посещать на Пасху не церковь, а кладбище получил распространение в начале 1960-х годов, когда власти запретили священнослужителям ходить на погосты и совершать там панихиды. Он стал и своеобразным социальным протестом, направленным против антицерковной политики Н.С.Хрущева. И вот времена изменились, храмы открыты и доступны каждому, а народ по-прежнему в массовом порядке спешит на кладбище. А ведь Церковь не совершает поминовения усопших на Пасху, это делается девять дней спустя - на Радуницу. Протоиерей Михаил Ардов в свое время предлагал любопытную тему для исследований на основании опросов на городских и сельских кладбищах в день Пасхи. Следует поинтересоваться у людей: почему они приходят сюда именно в этот день? Отчего они тут едят и пьют? Верят ли они в загробную жизнь? Результаты могут быть поразительными, тут может выявиться нечто вроде новой религии с грубыми суевериями и примитивными обрядами.

Позволю себе привести два маленьких отрывка из книги отца Михаила «Мелочи архи…, прото… и просто иерейской жизни»:

«Советские поминки, совершаемые на домах и на кладбищах, сами по себе превратились в некий особый ритуал, который отчасти заменяет поминовение христианское, церковное. Во время этих трапез непременно ставится полная стопка водки «для покойника». В некоторых домах она так и стоит от похорон до сорокового дня. И в день Пасхи, разумеется, на любом кладбище, на каждой могиле стоит полная стопка водки. Об этом прекрасно знают все пьяницы, и к концу дня, когда родные покойников уходят с могил, туда тянутся иного рода посетители. Я вспоминаю погост возле моего храма под Ярославлем. Всякий год на Пасху вечером местные «алкаши» возвращались оттуда - кто на четвереньках, а кто и ползком…

В свое время на меня сильнейшее впечатление произвела открытка, которую я нашел на могиле у некоей женщины, умершей, судя по надписи на памятнике, в возрасте тридцати с лишним лет. Там стоял букет крупных и свежих тюльпанов и лежала эта открытка. Я наклонился, поднял ее и прочитал буквально следующее. «Дорогая мамочка! Поздравляем тебя с днем рождения. Мы помним тебя и любим». Несчастные советские дети... Несчастные советские люди! У них отняли религию, изуродовали душу... А человеку так свойственно верить в загробную жизнь!».

0

3

«Слава Богу, я в Бога не верю…»

http://www.pravoslavie.ru/sas/image/100340/34090.p.jpg

«Слава Богу, я в Бога не верю…» Такие слова сказали мне осужденные хозяйственной обслуги, которые помогали строить часовню в следственном изоляторе. Здесь уже был когда-то храм, но этаж, где он находился, уже снесли, и потому мы уговорили начальника дать добро построить часовенку прямо во дворе. Это был седьмой начальник, к которому мы обратились. Первые шесть нам отказали.

В обслугу можно попасть только за особые заслуги перед начальником следственного изолятора. Чаще всего либо потому, что ты специалист в какой-то области, либо по блату. Мои были специалистами. Уже потом, после строительства часовни в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радосте», они оба приняли крещение и досрочно ушли домой. Крестивший их протоиерей Андрей Верещагин, часто посещающий следственный изолятор, отметил, что, уходя, осужденные посетили часовенку, поблагодарили его – за участие в их жизнях – и Бога – за их новую жизнь, сказав: «Спаси, Господи». Больше я их не видел, да и в камеры через срок, который чаще всего уже известен, они не вернулись.

Отбыв срок, многие осужденные, по известной уже всем статистике, опять спешат на нары – словно дети, которые торопятся в детский лагерь спустя год, потому что там оставили своих друзей и желают новой с ними встречи. Эти так же. Правда, оставляя в «лагерях» от нескольких месяцев до десятков лет.

Почему осужденные чаще всего вновь попадают в ту же систему, из которой они вышли, отбыв наказание? Казалось бы, ну что хорошего может быть в собранной в одном месте массе мужиков? Зачем обделять себя, отказываясь от общения с родными и близкими, от встречи со своими детьми, от нормальной работы? Почему такой большой процент осужденных возвращается на тюремную баланду и под охрану надзирателей, проходя снова и снова то, что уже проходили? Чаще всего причины этого во многом психологические: осужденные сменяют свою прошлую, во многом суетную, жизнь, где есть место борьбе, на спокойное сидение на нарах, игру в нарды и карты, накалывание наколок для окончательной самоидентификации как людей особой системы, откуда они не спешат выходить. Некоторые застревают там до гроба. Удобное удобство.
http://www.pravoslavie.ru/sas/image/100340/34089.p.jpg
Первый психологический слом человека происходит уже тогда, когда он оказывается в следственном изоляторе, где жизненные условия для него непривычны и новы. Плохой сон, лязг замков, крики охраны, передача информации в другие камеры по особым технологиям… Даже прием пищи и помывка в бане здесь другие. Но человек – существо, быстро привыкающее к новым обстояниям, умеющий принять их и начинающий жить по новым законам, встраиваясь в систему, даже становясь ее патриотом. Я видел на стенах камер СИЗО разные надписи, в которых люди желают себе счастья и тут. То же и в наколках, которые колют. Иллюзия счастья – без покаяния. А ведь без искреннего покаяния невозможен возврат человека в общество. Но для этого необходим труд самого человека, его воля, умение и желание принять ситуацию и, покаявшись в грехе, вернуться домой с чистой совестью и душой.

Неоднократно видел, как подследственный через какое-то время укреплялся, хотя совсем недавно он был изнеможенным от недосыпания и других мытарств человеком. И вдруг – преображается. Это происходило еще и потому, что человек находил оправдание своей ситуации, находил поддержку сокамерников и, если возможно, с воли – от родных и близких. Но часто именно близкие отворачиваются, потому что считают, что человек заслужил наказание и их молчание будет дополнительным ему уроком. И это тоже «укрепляет» человека: он начинает осознанно превращаться в волка-одиночку. Уже потом, научившись жить в информационной изоляции, человек привыкает к личному одиночеству, которое ему даже нравится. Ему кажется, что, благодаря этому, он стал более сильным, мужественным и стойким. Этот самообман, транслируемый человеком все то время, пока он пребывает в исправительной колонии, корежит его психику, превращая его из человека общества – в одиночку, в самоличника, то есть с некоей личиной, от которой есть ключ, но часто уже окончательно выброшенный неверием в себя и других. И часто найти этот ключ сложно как самому сидельцу, так и тем, кто хочет ему помочь, – ключ в руках, в сердце и в душе осужденного, который ему необходимо помочь достать, Бога ради.

Жестокая действительность меняет человека, система оказывает огромное влияние на него. Системе же нет дела до осужденного, в основе работы – контроль за жизнью, получение своевременных сигналов-стуков на события, которые могут произойти: разборки, избиения, побеги, суицид. Как в детском доме. Система отлично умеет контролировать, а вот ковать нового человека ей пока сложно. Когда часто общаешься с начальниками исправительных учреждений, за спинами которых, как правило, висит «икона Дзержинского», понимаешь, что и они тоже находятся в кризисе. Их задача – таким образом выстроить работу, чтобы иметь контроль над всем и вся. Потому что в системе их работы контроль – самое главное. Все другие воспитательные и иные формы работы не являются главными, так же, как и отношение к людям. Тюремные психологи рассказывают, что им крайне сложно разобраться с осужденными, потому что неясно, когда они говорят правду, а когда лукавят. Осужденные тоже много чего знают об этой жизни, они тоже психологи.

http://www.pravoslavie.ru/sas/image/100341/34135.p.jpg?0.36090231678352397

И все-таки самым лучшим способом изменения сознания осужденных считаю уверовние в Бога. Ведь тогда возможно, и отбывая наказание, начать новую жизнь. Для этого осужденным крайне необходимо общение со священниками, ведь душа в маете. Пожалуй, священник – это единственный человек, который действительно может оказать влияние на осужденного, на изменение его сознания, на его мировоззрение. Часто именно попав в тюремные узы, люди приходят к Богу. Неоднократно приходя в камеры вместе с батюшками, видел: осужденные ждут именно его. Был свидетелем, как люди не только просили окрестить их или исповедовать, но и рыдали, как дети, не сдерживаясь, от накопившихся на душе проблем, мытарств. Страдающая душа желает измениться. И самое большое количество заявлений от осужденных – с просьбами встретиться со священником. Сначала сотрудники исправительных учреждений не осознают всю важность этого контакта, но уже потом, видя, какие происходят изменения в среде осужденных, даже настаивают, чтобы иметь возможность приема священников в их учреждении. И эта работа становится системной. И все ждут встречи. В камерах часто силами самих осужденных делаются иконостасы – небольшие, из бумажных икон, но люди делают это осознано. Значит, это им надо. И часто просят принести им и крестики, ведь многие попадают в СИЗО с серебряными, а их сразу снимают и выдают потом, после либо оправдательного приговора, либо отбытого срока. Драгоценные металлы могут стать разменной монетой, а система этого не допускает. Вот и одевают люди простые медные крестики. Смиряются.

Длительное время работая с пенитенциарной системой, видел, как трудно ей дается попытка изменения сознания осужденных, даже за счет нескончаемых концертов и футболов. А когда начинаешь заводить разговор о том, что было бы хорошо построить на территории храм, это чаще вызывает скепсис: зачем? Ведь они играют в нарды и футбол. И уже потом, когда храм или часовня возводится, надобность психологов как таковых отпадает, потому что своей волей осужденный выбирает храм, общение со священником. И меняется не только осужденный, но и персонал. Он незаметно для себя, проходя мимо часовенки, замедляет свой шаг, в нем приостанавливается его борение с теми, кто следит за ним из-за зарешеченных окон. Взгляд на крест останавливает жесткость. И придает человеку новый смысл жизни. Но это возможно лишь тогда, когда в Боге будут жить и те, кто охраняет, и те, кого охраняют.

PS. Спустя полгода, как часовня была возведена во дворике следственного изолятора, мне позвонил его начальник и сказал, что во вверенном ему учреждении в камерах сократилось количество преступлений на 60%. И теперь, когда я ему звоню, он говорит: «Спасибо, брат; верю, что во Христе». А один осужденный, которого видел среди тюремных прихожан, со временем стал священником.
Александр Гезалов

26 октября 2010 года

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/42320.htm

0

4

Разомкнуть круг!

Говорят, история развивается по спирали. Надо полагать, тут речь идет о прогрессе и восхождении, когда, преодолевая ошибки и заблуждения прошлого, человек или общество на новом витке истории чуть-чуть приподнимается над собой и, разрывая круг, устремляется серпантином вверх, восходя «от силы в силу». Понятный и поучительный образ.

http://www.pravoslavie.ru/sas/image/100433/43370.p.jpg
Освящение храма Воскресения Христова (Спас-на-крови). Крестный ход с южной стороны здания. 1907 год

Мне в руки попала подписка журнала «Церковные ведомости» за 1905 год. Надо ли говорить, что это был за год и какие предчувствия переполняли тогда сердца православных христиан? Вот только небольшой отрывок из статьи Томского епископа Макария (Парвицкого): «В наше время все стало ломаться; все пошло врозь, повсюду вражда и разделение. Все сословия как бы разделились, и каждое живет своею жизнью… Кажется, все склонны объединиться в одном – в пренебрежении законов божеских и человеческих, в пренебрежении уставов Церкви». В другом месте епископ Серпуховский Никон (Рождественский) пишет: «И в печати, и в так называющем себя “интеллигентном” обществе поднялся в последнее время такой шум “бессмысленных” речей, что нам, православным русским людям, становится прямо-таки жутко… Точно удушливый чад распространился от всех этих “либеральных” бредней, и чем дальше, тем речи эти становятся притязательнее, нетерпимее».

Читаешь – и действительно жуть берет от осознания того, насколько то время похоже на наше… не по историческим и политическим реалиям даже, а по всеобщей какой-то одержимости, увлеченности очередной мечтой о безбожном рае.

Такое ощущение, что мы стоим на рубеже, и если не соберемся, если не обратимся, то замкнувшийся вековой круг заставит снова повторить непонятый урок: без Бога добрая жизнь невозможна. И доброй она становится не от веры только, но и от исполнения Божиего закона – закона доброй жизни, заменить который не способны никакие человеческие фантазии и прожекты. И именно понимаешь, что кровавое месиво революций, голода, гражданской междоусобицы, сталинских лагерей, великой страшной войны – все это во многом было последствием выбора, сделанного народом в своем обольщении призрачной и ложной мечтой.

Но я вернусь к подписке «Церковных ведомостей» за 1905 год. Жизнь Церкви, как и жизнь человека, сложна и многообразна, но в периоды крайних потрясений, опасности становится особенно ясно, что в жизни второстепенно, а что по-настоящему важно.

Весь 1905 год на страницах церковной периодики живо обсуждалось реальное положение дел в обществе и в Церкви и необходимость преобразований. И вот – в обстоятельствах крайней тревоги, смуты – главным вопросом, требующим немедленного разрешения, Церковь признала вопрос оживления приходской жизни. В специальном определении Святейшего Синода говорится: «В тяжелые времена великой скорби, постигшей державу Российскую, когда колеблются отеческие предания и дерзновенно попираются закон и правда, является настоятельнейшая и неотложная нужда в теснейшем единении пастыря с паствой и в постоянном взаимообщении пастырей». И далее: «Святейший Синод обращает особенное внимание епархиальных преосвященных на необходимость приложения всяческих стараний к оживлению приходской жизни».

Главной же причиной, препятствующей духовному возрождению, была названа следующая: «С глубокой скорбью следует признать, что в мирянах нашей Русской Церкви омертвела церковность вследствие давнего отстранения их от дел церковных; да и в самом клире оскудела она – вследствие того же разделения».

Разве не о нашем времени это сказано? Разве не очевидно, что этот больной, важнейший вопрос православной жизни снова стоит перед нами, и нужно – обязательно нужно – его разрешить, чтобы разомкнуть заколдованный круг.

«Оживление церковно-приходской жизни» – вот в чем Церковь усмотрела главную надежду на грядущее возрождение России. Церковь заглянула в себя, в свое сердце и призвала чад своих сплотиться вокруг Христа, начать с утверждения «малого стада», прежде чем «спасать» остальной мир.

Именно постепенное и неотступное оскудение христианской, приходской жизни привело Россию к катастрофе 100 лет назад, и то же равнодушие, пренебрежение «малой Церковью» – под которой можно разуметь как семью, так и приход – снова уверенно подталкивает нас туда же сейчас.

Сменились лишь внешние обстоятельства. Раньше было время гонений, когда сатана старался погубить Церковь физически. Не получилось. Больше того – Церковь засияла ярче, прославился сонм новомучеников и исповедников. Но сатана не отступил, он лишь поменял тактику, и время страшных, бесчеловечных гонений сменилось временем чудовищного обольщения и соблазна… временем не менее страшным по своим последствиям, чем явное гонение. Страшное время! Время отчаянной и напряженной борьбы духов тьмы с Церковью. Имена этих духов известны: нажива, жадность, похоть, эгоизм, самолюбие, гордость… Повсюду, со всех сторон: с экранов телевизоров, с билбордов, со страниц газет и журналов, в разговорах – в полный голос, открыто, в крик зазывают бесы человека в бездну. И что же мы – ополчились? Ничуть. Напротив, стремление к достатку, роскоши, греховным наслаждениям… стремление, вопреки всем духовным и нравственным нормам, достичь преуспеяния… стремление к тому, что называется в Церкви маммоной, стало определяющим стилем жизни современного человека. И поклонение этому духу, поклонение всеобъемлющее, страстное, всепоглощающее все очевиднее принимает масштаб национальной духовной болезни, страсти. Страсть же всегда, рано или поздно, приводит к страданиям, и страдания эти обещают быть тем более масштабными, чем большее наш народ проявил упрямство, не желая замечать горьких уроков недавней истории. Всякое слово правды, звучащее как набат, высмеивается, подвергается остракизму. Общество наше похоже на человека, идущего с завязанными глазами к обрыву и не желающего слушать тех, кто об этом обрыве знает. Больше того, этих – предупреждающих – не любят, их ругают, злобно насмехаются над ними, как будто не понимая, что эти предупреждения исполнены не ненависти, а заботы и сострадания.

Главная опасная черта нашего времени – это духовная разобщенность. Нет духа, скрепляющего людей в народ. Точнее, дух этот есть, но им пренебрегают, выбирая другой дух – дух алчности, наживы и обособленности. Дух расслабляющий, разлагающий человека и общество, лишающий подлинной, созидающей силы.

Мир заблудился, а мы из кожи вон лезем, чтобы оказаться на «высоте» этого всебезумия. Не видим сокровища, данного нам, – сокровища чистой веры; не ценим его, не хотим принять и умножить! Лукавые рабы, закапывающие талант в землю и забывающие, что рано или поздно придет Господин, Которому придется дать ответ за погубленный дар.

Горько именно то, что опять назревает какая-то катастрофа, встряска, необходимая для того, чтобы народ наш опомнился, увидел ясно: что на самом деле важно, что нужно хранить и чтить, что нужно лелеять как зеницу ока. Но ведь не хочется этих встрясок! И плачет, и молит, и просит Церковь: люди, ну опомнитесь, пожалуйста! ну не надо опять загонять себя в тупик! ну почему нужно обязательно через муку невыносимую и боль и ужас приходить к осознанию истины?! Неужели нельзя иначе – с благоговением, постепенно, разумно и ответственно возрастать в добре, восходить к духовным высотам, утверждаться в «благоденственном и мирном житии»?! Неужели нас нужно лупить как скотов несмысленных? Нет? Так докажем себе и миру, что мы не скоты, а люди.

Скажут: это эмоции, обобщения… Ну так и что же, разве обобщения не могут быть верны? Разве они не способны выражать, пусть даже с крайней прямотой, больную и накипевшую правду?

Кто еще не утратил остатки духовного чутья, кто еще способен прислушаться к голосу совести, сознайтесь себе: без Православия нам страну не поднять и народом не остаться. Мы пренебрегаем основанием, на котором веками строилась русская жизнь. И если мы этот «отвергнутый камень» не поставим во главу угла, то все наше очередное строительство будет обречено на провал. Так и будем вымирать: спиваясь, скалываясь, губя миллионами во чреве детей в угоду своему самолюбию, погибая душой в упрямой самонадеянности, а на наше место будут приходить другие – более хищные, жадные и агрессивные, исполненные иной, дикой, необузданной силы… силы саранчи… или пожара… или потопа. И тут никакими «химикатами» и «брандспойтами» не поможешь. Потому что наша сила в единстве с Богом, и возрождение духовной, нравственной, а в конечном итоге и физической жизни народа без этой – духовной – силы невозможно.

Пугает именно то, как похоже все происходило тогда – на заре минувшего века: как постепенно стало казаться обществу, что Церковью можно пренебречь, что есть еще другие какие-то пути и формы устройства жизни, на каких-то иных, не христианских началах, что вера – это что-то необязательное и туманное…

И как в советское время, прежде чем с легкостью губить миллионы, нужно было убедить палачей, что человек – это всего лишь кусок говорящего мяса, так и теперь хотящие погибели Церкви пытаются убедить всех, что это просто «коммерческая организация», «отсталая и теневая» и мешающая мировому прогрессу.

Посмотрите на карту: тонким ломтиком обозначена там Япония и огромным караваем – Россия. И вот – в Японии живет 127 миллионов человек, а в России – 142. Несоизмеримо! Возьмите карту, не поленитесь, посмотрите, сравните, вдумайтесь – это впечатляет… Соседний Китай в два раза меньше по территории, чем Россия, а живет там 1,3 миллиарда человек… Мы вымираем, мы становимся вялым, никчемным… не народом даже, а людским поголовьем, как это ни страшно звучит. Мы утратили отвагу и дерзновение, решимость и бодрость – эти незаменимые и необходимые качества русского духа. Эта отвага, а не преференции и субсидии, побуждала рожать в семье по десять детей; эта отвага, а не надбавки к жалованию, помогала осваивать новые земли, эта отвага, а не обещание льгот, помогала побеждать нам в страшных войнах. И единственный источник этой отваги – православная вера. Говорите что хотите, выстраивайте какие угодно теории, но и в XX веке действовала в народе та же самая, не иная, святая отвага… отголосок многовековой духовной жизни Руси… только эту отвагу использовали подло, по-хамски для достижения своих – политических, идеологических, экономических – целей… Пытались использовать святой огонь для построения очередной вавилонской башни. В результате и башня рухнула, и огонь иссяк. Иссякла в народе отвага – вот о чем трубить надо. И ничем ее не восстановишь теперь, кроме веры. ..

Звучит как предупреждение, набат, как послание к нам, потомкам, с горячей мольбой: не повторяйте наших ошибок… пока еще не поздно… приложите усилия… разомкните круг!
Священник Димитрий Шишкин

0

5

«Поверь в Бога – Творца твоего. Открой перед Ним твое сердце, быть может, исстрадавшееся, изболевшее за годы богоотступничества. И ты почувствуешь, как обильно потечет в него поток благодати Божией. Почувствуешь, как радует, утешает и подкрепляет Господь верующее в Него сердце. Но знайте: Богу нужна не мертвая вера, а та, которая живет во всем внутреннем существе человека. Когда все наши мысли направлены к Господу. Когда сердце наше жаждет жить с Богом, не разлучаясь с Ним. Когда воля наша хочет исполнять заповеди Божии, идти за Господом до конца дней своих. Такая живая вера вдохновляет, является движущей силой на всем нашем жизненном пути, спасает нас, составляет счастье нашей жизни».

Такой живой верой была проникнута вся жизнь отца Иоанна, такую живую веру старался он вдохнуть и в исстрадавшиеся окаменевшие души людей нашего времени: «Дорогие мои, а Бог-то ведь смотрит и на нас, и живой Бог ждет и нашего живого обращения к Нему. Но дар Божий – чудесная свобода человеческая – всегда ставит нас перед выбором: через все события, все горести и радости идти или не идти к Божией правде и любви, которой нет конца. Господь всегда с нами, но мы-то не всегда идем к Богу. Вот почему всегда остается для нас реальная опасность: быв у кладезя жизни – остаться мертвыми, и у живой воды – жаждущими, и у благодати – без благодати. И нет, дорогие мои, для богопочтения и жизни в Боге ни особого времени, ни особых обстоятельств, но всегда и во всем подлинная жизнь в Боге состоит в том, чтобы наша забота о спасении озаряла светом правды каждый миг жизни»

(архимандрит Иоанн Крестьянкин)

0

6

Авва Исарий сказал:
"Для того, кто верует, нет вопросов,
а для того, кто не верует, нет ответов".

0

7

СМЕРТЬ АТЕИСТА
На прямой вопрос: “есть ли Бог?” он бы не стал, поверьте, юлить в духе нынешних псевдоатеистических рудиментов с их вечными “смотря какого бога вы имеете в виду” или “в каком-то смысле, может быть, и не так чтобы очень”. О, Иван Гаврилыч ответствовал бы прямо: “Бога нет!”, причем сделал бы это с убежденностью естествоиспытателя, доподлинно и самолично установившего сей факт.

Вообразите себе мужчину лет сорока пяти, невысокого, прямого брюнета, с лицом, не лишенным благообразия, украшенным окладистою бородою и густыми бровями, что придают ему выражение несколько властное и надменное.
Представьте, что женат он третьим браком, от первого имеет взрослую дочь, с коей видится не реже двух раз в год, а на работу ходит в районную поликлинику, где в собственном кабинете терпеливо принимает страждущий человекопоток с девяти до двух в понедельник и среду, и с двух до семи во вторник и четверг.
Добавьте сюда извинительную слабость к украинскому пиву, отечественному хоккею и крепким американским детективам.
Если вам удалось все вышеперечисленное вообразить, представить и добавить — будьте уверены, что перед вашим мысленным взором предстал Иван Гаврилыч Пупышев собственной персоной.
Да, таков он и был.
Присовокупите сюда и тот немаловажный факт, что взглядов наш герой придерживался самых что ни на есть атеистических.
Люди старшего поколения еще помнят те времена, когда живого атеиста можно было встретить буквально на улице, да притом никто бы тому не подивился — настолько привычным казалось такое явление.
Именно в это время и жил Иван Гаврилыч.
Атеистом он был матерым, закоренелым и упертым.
На прямой вопрос: “есть ли Бог?” он бы не стал, поверьте, юлить в духе нынешних псевдоатеистических рудиментов с их вечными “смотря какого бога вы имеете в виду” или “в каком-то смысле, может быть, и не так чтобы очень”. О, Иван Гаврилыч ответствовал бы прямо: “Бога нет!”, причем сделал бы это с убежденностью естествоиспытателя, доподлинно и самолично установившего сей факт. Более того, касаясь упомянутой темы, господин Пупышев непременно считал нужным добавить пару нелицеприятных слов в адрес служителей Церкви, испокон веков обманывающих простой народ, высасывая из того последние крохи, дурача, воруя и обирая.
Попов и прочих “церковников” Иван Гаврилыч на дух не переносил, так что даже если жена, щелкая телеканалами, попадала на какого-нибудь священнослужителя, к примеру, дающего интервью, он немедленно требовал переключить программу. Из всего, хоть отдаленно связанного с Церковью, Иван Гаврилыч любил лишь анекдоты “про попов”, их он частенько рассказывал, к месту и не к месту.
Но довольно об этом. Цель нашей истории — поведать о том, как атеист Пупышев умер, посему ограничимся лишь фактами, имеющими к делу самое непосредственное отношение.
Виной всему была черная кошка. В то роковое майское утро Пупышев, по обыкновению, шел на работу, и вдруг дорогу ему перебежала она самая. Гладкая, гибкая, длинноногая, — словом, самого зловещего вида. Как и все настоящие атеисты, Иван Гаврилыч был страшно суеверен, поэтому невольно замедлил шаг. Помянув про себя недобрым словом оригиналов-котоводов, которые из всего разнообразия кошачьих окрасов с маниакальным упорством выбирают черный цвет, он подумал, что, свернув здесь резко налево, можно, пожалуй, даже быстрее выйти к остановке… но тут боковым зрением заметил, что проклятая кошка, будто читая его мысли, повернулась и перебежала путь слева.
Мысленно выругавшись, Иван Гаврилыч проследил взглядом за вредным животным и, к своему изумлению, стал свидетелем необычайного поведения: отбежав чуть по левой стороне, под цветущей черемухой, кошка снова повернулась и вторично перебежала через тротуар и дорогу, отрезав таким образом, и путь назад. Но и этим дело не кончилось — на той стороне улицы она еще раз проделала тот же трюк — так Иван Гаврилыч оказался в квадрате перебежек черной кошки.
Такое происшествие его неприятно удивило — ни о чем подобном ему не доводилось слышать, более того, в зловещем стечении обстоятельств на миг почудилось проявление чьей-то разумной воли… Отмахнувшись от неуютных мыслей, доктор Пупышев в сердцах плюнул (три раза через левое плечо) и решительно продолжил путь вперед, не думая о последствиях.
Однако последствия не заставили себя ждать.
А случилось вот что: когда, уже после работы, Иван Гаврилыч, закупив продуктов (а также бутылочку любимого пива и газету “Спорт-Экспресс”), выходил из магазина, к нему подошел сильно подвыпивший субъект с оплывшим от плохой работы печени лицом и промычал:
— Б-батюшка… м-мне бы это… поисповедаться…
Поперву Иван Гаврилыч даже не сообразил, о чем речь, настолько все оказалось неожиданным. Пьяница тем временем продолжал, обильно украшая речи сквернословием:
— Надо… Понимаешь, отец, не могу так больше… надо мне… исповедуй, а?
— Вы ошиблись, я не священник, — необычайная кротость ответа объяснялась тем изумлением, в которое повергли Пупышева сложившиеся обстоятельства.
— Ну че те, жалко? — возмутился собеседник, дыша перегаром. — Я че, не человек, что ли?
— Не знаю, человек вы или нет, но я уж точно не священник! — огрызнулся Пупышев, и решительно зашагал прочь. Эти слова показались ему весьма удачным ответом, жаль, впечатление смазали посланные в спину словесные излишества.
Домой Иван Гаврилыч явился в состоянии легкой задумчивости.
— Представляешь, сегодня какая-то пьянь меня за попа приняла! — пожаловался он жене за обедом.
Госпожа Пупышева от этого известия пришла в такой неописуемый восторг, что едва не подавилась котлеткою, и еще минуты три содрогалась от взрывов гомерического хохота. Иван Гаврилыч ощутил при этом сильное неудовольствие, но счел за лучшее не показывать виду, он вообще, к слову сказать, не любил внешне проявлять чувства без крайней на то необходимости.
Отсмеявшись, Ирина Сергеевна — а именно так звали супругу нашего героя, — заметила, что причина, должно быть, в роскошной бороде Ивана Гаврилыча.
— Скажешь тоже, — буркнул тот, но вечером, в ванной, стоя перед зеркалом, внимательно осмотрел именно эту часть лица.
Надо сказать, что бороду наш герой носил с тех самых пор, как она принялась расти. Тому была веская причина, а именно, некоторый дефект нижней части лица, по какому поводу Ивану Гаврилычу даже в армии дозволялось не бриться. За четверть века он сжился с бородой, она стала частью его личности, пожалуй, наш доктор как никто другой понял бы древних русичей, по законам которых за вырванный в драке клок бороды полагалась большая вира, чем за отрубленный палец. Конечно, за минувшие годы пластическая хирургия стала много доступнее, и Пупышев почти наверняка знал, что злосчастный дефект, который вызывал столько комплексов в юности, ныне без труда можно исправить…
Но с какой стати?
Почему из-за какого-то пьяницы он должен отказаться от собственной внешности? Что за абсурд? Неужто одни попы с бородами ходят? Вон, Дарвин с бородой был. И дед Мороз… И… кто-то из правительства тоже… А уж среди светил медицины сколько бородатых! Сеченов! Боткин! Пастер! Серебровский! Павлов! Эрлих! Кох! Фрейд! Да что говорить — Маркс, Энгельс, Ленин — и те с бородами ходили, да еще с какими! Небось, к Ильичу на улице пьянь не цеплялась и не канючила: “б-батюшка, б-батюшка…”.
Волевым усилием Иван Гаврилыч заставил себя забыть о неприятном инциденте и связанных с ним размышлениях. Идиотов в мире много, немудрено, если одному из них в проходящем мимо враче померещится священник. А кошка… ну, кто их знает, может, по весне они всегда так делают, метят территорию или еще что-нибудь… А те анекдоты вчерашние… нет, это совсем тут ни при чем.
Таким образом, искусство игнорировать или выгодно перетолковывать неудобные факты, столь виртуозно развитое у всех атеистов, в очередной раз пришло нашему герою на помощь.
Увы, ненадолго. Может быть, Ивану Гаврилычу удалось забыть о неприятностях, но вот неприятности не забыли о нем.
С того раза не прошло и месяца. Усталый Пупышев возвращался со смены и, покинув бетонную утробу метрополитена, стоял рядом с облезлой остановкой, поджидая автобус. Приблизиться к остановке, как и остальным людям, ему мешала элементарная брезгливость — на скамейке, усыпанный тополиным пухом, сидел бомж, источая немыслимое зловоние.
Дабы не оскорблять взора своего лицезрением столь неаппетитной картины, Иван Гаврилыч стал к нему спиной и погрузился в собственные мысли о вещах, не имеющих прямого отношения к нашей истории. Так он погружался, покуда не вывел его из задумчивости сиплый оклик сзади:
— Бать, а бать!
Иван Гаврилыч совершенно машинально обернулся, чтобы поглядеть, к кому это так диковинно обращаются, и тут же вздрогнул: бомж глядел прямо на него!
— Э… ваше преосвященство… — просипел тот, — подкинь десяточку, а?
Пупышев лишился дара речи. Только и хватало его сил, чтобы стоять столпом, ошалело моргая.
— Ну, не жмись, бать… — продолжал бомж, покачиваясь. — Бог велел делиться…
Не проронив ни слова, Иван Гаврилыч попятился, потом зашагал все стремительнее, прочь от остановки, а вослед ему неслись хриплые проклятья:
— Уу… церковник драный… десятки пожалел! Испокон веков простой народ обирают… а как самому дать, так зажлобился!
Ивану Гаврилычу казалось, будто все люди с остановки смотрят ему вослед, эти взгляды жгли спину, и он не решился пользоваться транспортом, а побрел дворами.
Войдя в квартиру, скинув плащ и разувшись, Пупышев немедленно заперся в ванной. В хмуром молчании разглядывал он свое лицо, и в анфас, и в профиль, и забирал бороду в кулак, прикидывая, каково выйдет без нее…
Мужчины, не носившие бороды, либо отпускавшие ее нерегулярно, никогда не поймут, как немыслимо тяжело расстаться с этим украшением лица тому, кто свыкся с ним за многие годы. Это все равно, как если бы заставить приличного человека всюду ходить без штанов, в одном исподнем — и на людях, и в транспорте, и на работе… Кошмар!
Однако Иван Гаврилыч пребывал в столь смятенном состоянии духа, что готов был и на такой отчаянный шаг. Вспомнив поговорку: “что у трезвого на уме, то у пьяного на языке”, он с ужасом понял, что эти два пьяницы, вероятно, лишь озвучили то, о чем думали многие незнакомые или малознакомые с ним люди! Его, убежденного атеиста, принимали за попа! Да еще при столь циничных обстоятельствах!
Он был готов сбрить бороду немедленно, если бы не один нюанс.
Даже среди православных не все священники носят бороду. А если взять католиков, так их патеры и вовсе бритые ходят принципиально. И что же? Пойти на чудовищную жертву, выбросить кучу денег на операцию, не один месяц лгать о причинах жене, дочке, коллегам и друзьям, — только для того, чтобы очередная пьянь опять прицепилась: “патер… ксендз, дай десятку!”.
Иван Гаврилыч сжал кулаки и плюнул в раковину с досады.
Он почувствовал себя персонажем чьей-то шутки. Почти осязаемо ощутил, как кто-то улыбается, глядя на него из незримых далей. Кто-то, кто знает все происходящее столь же хорошо, что и Пупышев… Кто-то, кто, по-видимому, находит все это забавным… Иван Гаврилыч судорожно вздохнул и отвернулся от зеркала. Чувство глубокой личной обиды к отрицаемому Богу, знакомое каждому убежденному атеисту, больно кольнуло его “несуществующую” душу.
Как бы то ни было, но анекдоты “про попов” Иван Гаврилыч с этого дня рассказывать перестал, и даже когда кто-то другой в его присутствии рассказывал, уже не смеялся. Хотя супруга то и дело подкалывала его, называя то “моим попиком”, то “святым отцом”…
Стал он задумчив более обычного, и оттого даже несколько рассеян. На улице старался появляться как можно реже, ибо не в силах был избавиться от назойливых мыслей: принимают ли окружающие его за попа? Какую бы мину состроить, чтобы не принимали? И — как бы повел себя настоящий поп на его месте?
Стоит ли говорить, что бомжей и лиц, находящихся в подпитии, доктор обходил теперь за версту?
Не помогло.
В теплый сентябрьский полдень, шурша опавшими на асфальт листьями, к нему подошел интеллигентного вида мужчина. Не пьяница, и не бомж — иначе Иван Гаврилыч не попался бы! — вполне приличный с виду человек, хоть и одетый бедно.
— Добрый день, простите покорнейше за беспокойство…
Пришлось остановиться. Пупышев минуты две недоуменно вслушивался в обволакивающую речь незнакомца, который назвался архитектором и беженцем из Казахстана, зачем-то перечислил основные проекты, над которыми работал, пожаловался на социальные и экономические потрясения, жизненные невзгоды, и, наконец, перешел к главному:
— Батюшка, неудобно просить, но крайне нуждаюсь…
— Я вам не батюшка! — взвился Иван Гаврилыч, заслышав ненавистное слово.
— Да-да. Конечно, — послушно кивнул собеседник и коснулся рукою своей груди. — Поверьте, я никогда не думал, что мне придется вот так побираться, жить на вокзале… но я хотя бы слежу за собой… каждый день привожу в порядок, не хочется опускаться, понимаете… Мне бы до вторника продержаться, а там у меня назначено собеседование…
Дико сверкая глазами, доктор запустил руку во внутренний карман пиджака и, не глядя, вытащил сторублевую купюру. За всю жизнь он не подал попрошайкам и десятой части этой суммы. Лицо архитектора-беженца заметно оживилось, тонкие пальцы потянулись за купюрой, однако Пупышев не спешил с ней расстаться.
— Скажи-ка мне, голубчик, — вкрадчиво заговорил Иван Гаврилыч, не сводя с попрошайки пронзительного взгляда, — что именно в моем облике навело тебя на мысль, будто я — священник?
— Ну… — архитектор пожал плечами. — Лицо у вас особенное. Одухотворенное. У нас на такие вещи чутье. Спасибо, батюшка! Век не забуду вашей доброты…
С этими словами казахский беженец подозрительно ловко извлек из ослабевшей ладони Пупышева купюру и бойко зашагал вдаль.
А Иван Гаврилыч стоял посреди дороги с изменившемся лицом и глядел в светлое небо, обрамленное желтеющими кронами тополей. Люди проходили мимо, удивленно оглядывались, но ничто из окружающего мира в этот момент не могло его поколебать. Парадоксальная связь между явлениями предельно разных масштабов открылась ему во всей простоте и неотвратимости…
Наконец он склонился, помрачнев. Решение было принято.
Тем же вечером, скрипя зубами, Иван Гаврилыч дошел до ближайшей церкви, благо, искать ее не пришлось — золотые купола уже не один год мозолили глаза всякий раз, когда он выходил на балкон покурить.
Внутри оказалось темно, пахло деревом и душистым дымом. Округлые линии сводов, позолота подсвечников, сдержанные краски икон и фресок раздражали намного меньше, чем доктор полагал до прихода сюда. Можно даже сказать, совсем не раздражали. И все равно Иван Гаврилыч чувствовал себя весьма неуютно в этом просторном зале со множеством строгих лиц на стенах, которые, казалось, рассматривали его не менее внимательно, чем он их.
К нему подошла сутулая женщина в платке и зеленом халате, чтобы сообщить:
— Батюшка сейчас придет.
На ключевом слове Иван Гаврилыч вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Внимание к своей персоне несколько насторожило. Уж не принимают ли его и здесь за священника?
Минут через пять из стены с иконами впереди открылась дверца, откуда вышел молодой священник в особой, черной одежде и с большим крестом на груди. Сутулая женщина, чистившая подсвечники, что-то буркнула ему, и поп направился к посетителю.
— Добрый вечер. Что вы хотели?
У священника был очень усталый вид и при этом на редкость живые глаза. Иван Гаврилыч подумал, что “батюшка” ему, пожалуй, в сыновья годится. А борода поповская, кстати, оказалась весьма куцей.
— Здравствуйте, — слова Пупышеву давались здесь на удивление тяжело. — Передайте Ему, что я все понял. Не надо больше.
— Простите, кому передать?
— Ему! — Иван Гаврилыч сдержанно кивнул в сторону иконы. — Я понял. Кошка была ни при чем. Только затравка. Анекдоты. Да. Он не любит, когда про Него анекдоты… хотя я же ведь несерьезно… так, ребячьи забавы… А Он, значит, мою жизнь анекдотом решил сделать… Это… Да… Скажите Ему, что я больше не буду… Пожалуйста, хватит…
— То есть, вы хотите поисповедаться? — заключил священник, и не дав Ивану Гаврилычу возразить, продолжил: — А вы крещены?
— Нет, — Пупышев удивился вопросу. — Я атеист.
— В самом деле? — пришла очередь удивляться священнику. — Не похоже.
Эти слова задели Ивана Гаврилыча сильнее, чем он готов был признать.
Во время вышеописанных злоключений незаметно для себя наш герой перешел с позиции атеизма упертого (“Бога нет, потому что я так сказал”) к позиции атеизма умеренного (“я Тебя не трогаю, и Ты меня не трогай”) и вдруг растерялся, когда получил просимое. Едва он вышел из церкви, тотчас ощутил, что никто больше его за священника не примет. Это знание засело очень глубоко, подобно знанию о том, что у человека пять пальцев на руке, один нос и два глаза. И даже супруга внезапно перестала подшучивать над ним — вот уж действительно фантастика! Чудо, как оно есть!
Но ни радости, ни облегчения не было. Напротив. Тот факт, что атеистическое мировоззрение, ставя человеческую жизнь (прежде всего, собственную) на пьедестал высшей ценности, одновременно делает ее чудовищно бессмысленной, придавил разум Ивана Гаврилыча могильной плитой, и черным ядом отравил мысли. Собственная жизнь предстала однообразной чехардой привычных повинностей и пресных развлечений, слетевшим с обода колесом, несущимся под откос, в болотную жижу, или просто сырую, червивую землю, которая в положенный срок равнодушно поглотит кусок разлагающегося мяса — все, что останется от него после смерти…
И одновременно, рядом, только шагни — иная реальность, несоизмеримо величайшая в своей чарующей осмысленности и преизбытке подлинной жизни…
Иван Гаврилыч стал замкнут. Много думал, читал книги, каковых прежде в его доме не появлялось, все чаще заходил в церквушку, пару раз беседовал с отцом Мефодием, и снова думал, и сидел на кухне ночами, “жег свет”, как ворчала Ирина Сергеевна… И, по мере этого, с каждым часом атеист Пупышев все больше хирел и чах…
Пока в один прекрасный день не умер.
Это был действительно прекрасный ноябрьский день, какие редко выпадают поздней осенью. По небу плыли высокие облака, воробьи чирикали на крыше церкви, тополя тянули вверх голые ветви, предвкушая таинство весеннего воскресения…
В краткой проповеди перед крещением отец Мефодий упомянул евангельские слова об ангелах, радующихся каждой спасенной душе, подчеркнув, что поэтому каждое обращение, обретение Бога есть событие поистине космического масштаба…
И вот здесь, прямо у святой купели, атеист Пупышев умер. Окончательно и бесповоротно. Из купели вышел раб Божий Иоанн, но это уже, как говорится, совсем другая история…

Автор: Юрий МАКСИМОВ

0

8

:cool: прочитайте рассказ ,он по доброму смешной :)

0

9

«Нельзя быть немножко верующим. Если ты по-настоящему следуешь за Христом, то тебе придется следовать за Ним до Голгофы. На этом все зиждется. Это и есть «узкая дорога». Семя должно умереть, чтобы дать плод. А люди забывают об этом. И я забыл.
Зло маняще, привлекательно. Дьявол выглядит добрым, почти нормальным, но не совсем. Именно в этом суть зла: взять что-то доброе и извратить. И когда ты понимаешь это, когда ты видишь, какая между добром и злом идет кровопролитная война, ты больше не можешь оставаться в стороне и «умывать руки». Тогда ты начинаешь ближе узнавать своего Бога, и тебе открывается настоящая радость жизни». Мел Гибсон

0

10

Атеист - человек, который твердо знает, что подарки под елкой возникают сами по себе, в результате эволюции паркета))))))))))
http://cs5135.vkontakte.ru/u22455189/-14/m_1695b948.jpg

0

11

Осеннее воскресение

Юрию Петровичу Бокому посвящается

http://www.pravoslavie.ru/sas/image/100529/52956.p.jpg

Проснулся Федор Савельич рано: открыл глаза, и сна как не бывало. Полежал немного, вспомнил что к чему. Жена поехала в деревню, вот и посидели с мужиками под выходной. Пили не много, а вот надымили от души – за это уж супруга даст по возвращении.

Новый осенний день занимался за окном. По холодному полу босиком пошлепал на кухню. С седьмого этажа далеко все видать. На улице никого – воскресенье. И – словно плывет все перед глазами. После вчерашнего, что ли? Так тоскливо на душе, хоть волком вой… Попробовал радио включить, а то одному совсем беда. Впрочем, нашлось занятие и получше: хлеба в доме ни крошки, можно сходить в магазин.

Наскоро одевшись, Савельич вышел за дверь. Лифт так и не включили, и, поминая недобрым словом страну и власти, потопал своим ходом. Ему за полтинник только, а здоровья совсем нет: сердце. Вниз еще ладно, а вверх – уже одышка, и голова кругом идет. На улице легче: рядом люди есть. Вот, кстати, Иван идет, зять, живут они с дочкой через два подъезда. Странный он человек, в Бога верит.

– Привет, Иван.

– Здравствуйте, Федор Савельевич.

– Куда путь держишь?

– В церковь.

Открыл было рот Савельич новостями поделиться, поговорить «за жизнь», но остановился. Лицо у Ивана не такое, чтобы беседы разводить.

– А… Ну иди.

Кивнул в ответ Иван и дальше зашагал. А Савельичу опять на душе сумятица: не так все сегодня, не ладно.

Двадцать лет простоял он у станка, точил заготовки. Построил квартиру, вырастил дочь, выдал замуж. Зарабатывал хорошо, машину купил, дачу, гараж. Но сейчас не радует это все, не греет. Оглядываешься назад: на что жизнь положил? Обидно, ох как обидно… Куда идти, что делать?

Чуть поодаль, у входа в магазин, толпились мужики. Они всегда тут стоят. Наглядно их знает Савельич, но дружбы особой не водит. Они жизнь жгут до конца, а у него внуки растут. Но сегодня – так и застыл Савельич на распутье. Словно кто толкает его: «Иди к ним». Но, с другой стороны, ясно: пойти – значит день под откос, да еще воскресенье… Совсем растерялся Савельич. Но тут представилось ему: сядут они где-нибудь в закутке, нальют по маленькой, побеседуют. Какая-никакая, а все-таки компания…

И решил Савельич: надо поднять настроение, а то совсем раскис в одиночестве. Но тут навстречу ему Оленька, внучка. Пять годиков ей, чего она сюда забрела?

– Оленька, ты что здесь делаешь?

Девочка встрече не удивилась, ответила спокойно и делово:

– В магазин иду, за печеньем.

– Одна? Кто отправил тебя? Где мама?

– Сама пошла.

Савельичу и радость, и возмущение. Любит он Оленьку, да и как ее не любить, умницу? А возмущение корни имеет старые. Давно уже Савельич неодобрительно посматривает на воспитательную политику дочери. Двое детей у них с Иваном: Оленька и Николай. Николаю уже десять. Оленька еще ладно – цветик Божий, что взять. А мальчик растет молчаливый, задумчивый. Его бы в спорт отдать или кружок какой – так нет, возят по храмам да монастырям. Хотя, с другой стороны, душа у него добрая… А кто их разберет сейчас с этим воспитанием, но уж посмотреть-то за Оленькой можно.

– Ну-ка, марш домой. Я и маме твоей всыплю.

Оленька, уже повернувшись к дому, протянула жалобно:

– А печенье?

Суровость у Савельича не больно-то и глубока:

– Ладно, пойдем за печеньем твоим, покупательница.

Пока они выбирали покупку, пока открывали яркий пакет, Савельич и думать забыл о своей затее с выпивкой. А вышел из магазина – снова нахлынуло. Но делать нечего: внучку домой надо вести. И пошли они обратно.

Во дворе Савельич встретил соседа своего, Мишу Стрелка. Стрелок – это прозвище такое. По молодости полоснула ему по лицу цепь от бензопилы, и с тех пор он на один глаз прищуренный. Будто целится в кого-то. Вот и прилипло к нему: Стрелок. Но мужик Миша хороший, компанейский.

– Привет, Стрелок! Чего тут рыскаешь?

– О, Савельич! Ты-то мне и нужен. Я тут у жены подряд взял: хочу в подвале стенку вывести. Не хочешь поучаствовать? Пообедаем вместе, все как полагается.

Соседу отчего же не помочь? Да и делать все равно нечего.

– Сейчас, только внучку домой отведу.

С дочкой ругаться Савельич передумал – некогда. Да к ней и гости какие-то приехали. Так, с порога, вручил ребенка и побежал.

У Стрелка в подвале все готово к работе: цемент, песок, кирпичи. Из пакета в углу виднелось запечатанное стеклянное горлышко.

– Ну, ты готовился основательно, – хмыкнул Савельич.

– А то…

Пока Стрелок готовил раствор, Савельич оценил объем работ. Простая стенка будет, в полкирпича. Как раз к обеду и справятся. Хотели было натянуть веревочку – для линии, потом передумали. Чего тут на три кирпича конструировать?

И завязалась спорая работа. Стрелок взялся за мастерок, а Савельич только успевал кирпичи подавать. За час выложили почти полстены. Но тут-то и начался у них разлад. Миша и так прищуренный, а когда смотрит линию… от смеха не удержишься. Савельич прыснул раз, потом другой. Миша надулся и ряд ровнять перестал. Вот и получилось: ближе к концу работы пошел у них перекос. Первым это заметил Савельич:

– Стрелок, чего тебя в сторону тянет?

– Где?

– Да вот. Или ты арку выводить собрался?

Миша присел на корточки и начал корчить такие рожи, что Савельич захлебнулся смехом.

Миша обиделся.

– Ты вот что, если сюда ржать пришел, иди погуляй лучше. Мне работать надо.

Савельич только пожал плечами и сунул Стрелку очередной кирпич.

Но дело у них совсем разладилось. Два часа они мучились – пытались выровнять кладку. Но тут вообще какая-то ерунда получилась – выпуклая стена. Радости это не прибавило, и заканчивали они «косо-криво, лишь бы живо». Положили последний ряд, отошли.

– Ну, Стрелок, и понастроили мы с тобой, – почесал затылок Савельич. – Что делать-то будем?

И тут стенка рухнула.

Падала она сначала тихо, будто бы нехотя, а под конец грохнула всем своим весом, только пыль поднялась.

– Вот это да! – вроде как восхищенно протянул Савельич. – Здорово!

– Ага, – отозвался Стрелок, – вот и перекусили.

– Бутылка… там?

– Там.

Осторожно ступая по качающимся кирпичам, они нашли мятый и перепачканный пакет. Внутри образовалось остро пахнущее, хищно поблескивающее осколками месиво.

Стрелок, на которого больно было смотреть, махнув рукой, пошел к выходу.

Распогодилось, и после подвального полумрака полуденное солнце ударило по глазам.

Посидели на скамеечке, помолчали.

– Пошел я, – протянул наконец Стрелок, – ничего не хочу.

– Давай.

Чирикали воробьи, сновали прохожие, легкий ветерок покачивал кроны деревьев. Утренняя тоска снова вернулась к Савельичу. И так стало ему плохо, что побоялся идти обедать в пустую квартиру. Сердце это все, сердце, аж заходится сегодня оно. Понурив голову и растирая рукой левую сторону груди, Савельич побрел к дальней лавочке: там маячили цветные косынки.

Бабушки эти всегда тут сидят. Хоть к ним приткнуться, что ли?

Савельич поздоровался, подсел к пенсионеркам.

Начались вопросы про дачу, про внуков, про здоровье. А как же: новый человек пришел. Им, пожилым да одиноким, это вроде как отдушина. А Савельичу – скука одна. Вроде как рановато ему за пересуды, как за соломинку, цепляться. Вот и отвечал он коротко и односложно. Заметив это, старушки повернули беседу на уже известную колею: где, что, почем. Впрочем, и у них сегодня дело не клеилось: разговор то вспыхивал, то затухал. Тогда сидели молча, подставляя лица нежаркому сентябрьскому солнышку. Оно же запуталось уже в антеннах соседней девятиэтажки: осень! Еще часа два-три – и темно будет, день прошел.

Савельич поднялся и, не прощаясь, пошел. Куда, зачем? Он и не думал об этом. Хотелось ему плакать, да он и плакал почти: все расплылось перед глазами. Вспомнилось ему почему-то детство, деревня, лес да речка, бабка покойная да родня. Потом молодость, учеба в городе, как с женой встречались, сколько планов было и надежд… Куда делось все это? Почему уперлось в суету эту и беспросветность? Вся жизнь проплыла перед глазами, пока в забытьи брел Савельич по двору. А когда очнулся, стоял у дочкиного подъезда. Сначала решился он зайти к ней, поднялся даже на этаж; но – замер в нерешительности. За дверью слышалась медленная музыка, глухо доносились голоса. Кому он там нужен с тоской своей стариковской? Дочка была, пока косы плел, а сейчас – жена мужнина. Свое у них хозяйство, свои проблемы, свой мир, и в мире этом не видел Савельич себе места.

Он собрался уже уходить, но вдруг в замке щелкнул ключ. Савельич приосанился. Дочка шагнула ему навстречу, подняла глаза, радостью озарилось лицо:

– Папа, как хорошо, что ты пришел! А я к тебе: пообедаешь с нами?

И Савельич шагнул в полосу света.

Навстречу вылетела Оленька:

– Деда пришел! Деда пришел!

Савельич бережно поднял ее на руки, подержал немного, молча поставил на пол. Подошел и внук, обнял его, помог раздеться. А Савельич все слушал себя: медленно возвращалась к нему жизнь, но не вся, не полностью. Терпкий привкус беды так и остался в душе; а впрочем, может, это только кажется так?

Внучка все же не давала покоя, дергала, тормошила его:

– Деда, а где ты был? А ты купил мне что-нибудь? А у меня новая книжка; хочешь, покажу?

Книжку Оленьке подарили гости – два похожих бородача, зятевы друзья. Про них уже слышал Савельич, они вроде строят храм где-то на окраине; Иван туда ездил им помогать. Но видеться до сих пор не доводилось. Разговор не клеился сначала, и, пока дочка доносила последние тарелки, Савельич полистал внучкину книжку. А там – тоже одни церкви да кресты нарисованы. Книжку отложил.

Наконец все собрались. Встали на молитву: так уж у них заведено. Савельич остался сидеть. Он и раньше молиться не поднимался, чего теперь перекраивать?

Иван разлил всем красное тягучее вино, сказал слово. Говорил обычное – про здоровье и благополучие, только слова другие: «почивает», «долгоденствие», «благодать».

Первое время Савельич все свое внимание отдавал внучке. Она залезла к нему на колени и притихла. Тихонько побеседовали они про бабушку, про деревню и про петуха. В разговор же за столом Савельич старался не вступать. Гости зятевы – люди простые, душевные, а все-таки другие. Говорят о своем, да и слушать, наверное, о том же захотят. Но со временем, постепенно немного оттаяла у Савельича душа. Беседа шла немудреная: про стройку опять же, цемент да побелку, но стоял за этой простотой иной смысл, светлый и высокий. И как-то незаметно Савельич втянулся в разговор: там два слова о краске вставил, тут про лебедку подсказал. А потом рассказал всю историю про рухнувшую стенку, как он умел – в лицах и с подробностями. Посмеялись, конечно, но и заметили, что в воскресенье нечего было начинать. А они-то со Стрелком и не думали про воскресенье…

И так, за весельем да разговорами, и не заметил Савельич, как сгустилась на улице темнота. А только глянул в окно – и замер, поменялся в лице и слушать перестал.

За белесой сеткой гардин догорал короткий осенний день. Черные углы многоэтажек наглухо закрыли горизонт – одна только закатная полоска перечеркнула небосвод, подсветила багровым чернильные разводы облаков.

И – забытая было боль вернулась к Савельичу. Сначала – будто тисками сдавило сердце, стало трудно дышать. Потом – отпустило немного, но тяжесть осталась. Потом снова схватило, еще сильнее. Савельич несколько раз глубоко вздохнул, но боль не уходила. Он встал и, опираясь о стенку, шагнул к балкону. Увлеченные разговором гости ничего не заметили. Савельич отдернул шторы, распахнул балконную дверь. Уличные цвета, звуки, запахи хлынули ему навстречу. Он, как мог, цеплялся за них, но сейчас они не спасали, ускользали от него, мерцали и таяли в напряженно звенящей пустоте. Савельич хотел было сесть на стоящую тут же табуретку, но не смог уже, просто рухнул на пол, опрокидывая балконные шкафчики и цветочные горшки…

Дальше все виделось ему будто со стороны: как несли его на диван, как расстегивали рубашку, как вливали в рот что-то мятное. Будто и не с ним все это было, или – с ним, но как-то не здесь, вдалеке. Он же видел перед собой только светлые Оленькины глаза. Девочка все время была рядом с ним: и на диване, и при врачах, и потом, когда его несли вниз на носилках. И уже в самом конце, когда их разлучили – захлопнулись двери «скорой», и она осталась стоять на асфальте, Савельич вдруг понял все ясно и окончательно. И то, что жизнь его догорает, точно тихий сентябрьский день. И то, что ночь будет длинной и холодной. И то, что ему не дождаться уже утра и нового света.

Но Оленька, эта вот маленькая девочка, – она его путь ко спасению. Пройдет время, вырастет она светлой и чистой, и его, заплутавшего, вымолит и мир возвратит на утерянные им изначальные пути.
Священник Димитрий Первий

источник

0

12

Настоящим опиумом для народа является вера в то, что после смерти ничего не будет. И никто не будет судить нас за наши предательства, убийства, жадность и трусость и т.д 
/Чеслав Милош/

0

13

"Но Сын Человеческий, придя,найдет ли веру на земле?" (Лк. 18:8).
http://cs10342.vk.com/u11578850/143473063/x_037bee72.jpg

0

14

Смысл жизни: путь бабочки

протоиерей Михаил Шполянский

Смысл жизни – вопрос сколь расплывчатый, столь же и остро насущный для каждого человека. Кто мы, зачем мы здесь, куда идем и каким должен быть этот путь? В конечной полноте ответить на этот вопрос может только каждый для себя – в своем сердце. Но есть и общие, укорененные в самом бытии, закономерности, объективность которых невозможно отменить нашей субъективностью. Понять эти фундаментальные законы и определиться в отношении их – обязанность любого разумного человека. Цель этой книги – попытаться сделать несколько шагов в этом направлении.

Итак:

Лекция в университете. Вопрос студентам: «Какую по счету жизнь вы сейчас проживаете?» Интересуются — о какой жизни идет речь: духовной или физической? «О физической. Вполне конкретной реальной жизни». Ответы — кто во что горазд: прагматики — «первую», романтики — «одну из многих», оригиналы — «пятую с половиной». Один отвечает: «Вторую». — «Почему?» — «Не знаю. Так кажется». Кажется как раз правильно. Объясняю:

Мы все, друзья мои, уже прожили одну жизнь — жизнь в ином мире. Там была своя четко ограниченная в пространстве вселенная; была своя среда обитания — жидкая субстанция. Пищеварительный тракт, как и легкие, мы имели, но они не работали — как оказалось, были зарезервированы для будущей жизни, а питание осуществлялось через особый орган, от которого сейчас остался один «узелок». Обычно в своей вселенной мы жили поодиночке, но бывало, что собиралось нас двое или трое, а то и больше. Рождения своего мы не помнили — были тогда еще слишком малы, но с определенного момента вполне себя осознавали. Мы жили, развивались, мыслили, чувствовали, переживали, горевали и радовались. Некоторые из нас болели, многих зверски убили. И все мы, в конце концов, умерли. И это была настоящая смерть, мы были свидетелями ужасной катастрофы: наша вселенная страшно деформировалась и начала нас извергать, жидкая среда, в которой мы жили, куда-то излилась, мы были выброшены в пустое «безводное» пространство на произвол чуждой стихии, и, в завершение, — о ужас! — порвалась последняя связывавшая нас с жизнью пуповина, через которую осуществлялось все наше питание — и мы отчаянно закричали: «Уа-уа!!!».

«…родился человек в мир» (Ин. 16, 21).

Специалисты по детской психологии утверждают, что стресс, который переживает младенец в момент рождения, сопоставим со стрессом смертного мгновения. Но помнит ли это наш разум? Какими мы помним себя изначально: двухлетками? четырехлетками? шестилетками? А до этого — что, ничего не было? Неужели наш разум так одномерен, что не понимает простого логического построения — что уже было когда-то, может повториться и в будущем? Родители рассказали нам о нашем младенчестве — и мы верим. Врачи рассказали нам о процессе беременности — и мы верим. Святые рассказали нам то, что открыто Самим Господом — о вечной жизни. Верим ли мы? Скажете, живот беременной можно пощупать, а кто пощупает отшедшую от мертвенного тела душу? Но, друзья мои, в наш ли век — век кварков и нейтрино, век теории относительности и теории сингулярности — требовать «пощупать»?! Гороскопы на кофейной гуще не смущают? Барабашки в шкафу не смущают? Зеленые человечки с Неопознанными Летающими Объектами не смущают? А факт вечной жизни души, оказывается, смущает — это суеверие, это не доказано, это не так уж и важно. Да что уж может быть важнее?! Быть ли нам «выкидышами» вечности, или Человеком в богозданной полноте природы! Как можно объяснить такую слепоту?   

В XIX веке говорили: величайшее достижение дьявола в том, что он уверил людей, будто его нет. В нашем веке он достиг большего: он заставил людей не думать о загробной участи. Любой приходской священник скажет: духовная атмосфера во время совершения обряда погребения (кроме редкого случая, когда в нем участвуют вполне церковные люди) — страшна. Или отчаяние, или безразличие — смотря по ситуации. Никто не чувствует, что совершается великое таинство рождения души.

Да, да — это рождение. В природе, нам для вразумления, Господь дал замечательный пример: бабочка. Сколько рождений она претерпевает и сколько жизней проживает? Пять! Первая жизнь — зародыш в теле бабочки-мамы. Вторая — яички в паутинке. Третья — гусеница. Четвертая — куколка. Пятая — бабочка. Пять жизней! И это прямая (надо думать не случайная) аналогия того, что происходит с человеком на пути всей его большой жизни.

Церковь учит полноте ответственности человека за свою жизнь: душа НЕ путешествует из тела в тело, оправдывая следующей реинкарнацией любые неисправности нынешней своей жизни. Начало существования души единственно: она сотворяется Богом для вечности и начинает существовать во времени в момент зачатия человеческого тела. Это первое рождение и первая жизнь. На этом этапе существования особенностью является то, что душа и тело младенца еще не могут реализовать богодарованную им свободу: они готовятся ко второму рождению.

Второе рождение у бабочки и человека очень схоже: бабочка рожает яичко, женщина рожает ребенка. Начинается вторая жизнь — самостоятельная жизнь тела и души. Душа обретает способность делать выбор. Внешняя аналогия становится все более явной. Яичко — пассивная форма жизни. И не достаточная. Для того чтобы стать бабочкой — нужно побывать гусеницей. Для того, чтобы пребывать со Христом в вечности — нужно встретиться со Христом в этой жизни.

Третье рождение — это Крещение (1). Прошу обратить внимание — некрещеный человек обладает бессмертной душой. Но она пребывает как бы в пассивном состоянии, она не обладает необходимыми для развития степенями свободы. Представим себе такой пример: некий предмет, допустим, книгу неосторожно положили в лужу клея, клей высох. Можно книгу поднять, оторвать? Можно, но для этого необходимо приложить немало усилий. А вот если клей рассохся или смыт растворителем? Протяни руку и подними! Но ведь кажется, что книга все так же лежит, и ничего не произошло… Таким же образом и с душой в Крещении не происходит ничего внешне заметного (чего зачастую ожидают экзальтированные личности): Крещение это не кинетика, а потенция. Зато какая! С души сняты путы, кандалы первородного греха — живи, возрастай! Тут уж душа должна потрудиться. Гусеница ползает по листикам, питается, наполняется соками будущей жизни. Душа питается благодатью Божией и исполняется начатками жизни вечной. Потрудись, душа, не ленись — с «листика» на «листик» — доброделание и молитва, Таинства Церкви и самопознание: все доброе тебе прилежит. Для гусеницы губителен ядохимикат — беги от него. Для души губителен, ядовит грех — беги от него, очищайся от него: все это тебе дано в Церкви. И готовься к четвертому рождению.

Четвертое рождение — да, смерть. Успение, «засыпание» — не правда ли, это очень похоже на «окукливание»? Вот куколка висит — суха, мертва. Стручок какой-то, кочерыжка. Но нет, внешность обманчива — сокровенная жизнь продолжается. Душа отошла от тела, но и это еще не конец… Где-то там, в небесных чертогах, она пребывает в том состоянии, которое условно называется «предварительным судом». В чем-то это состояние схоже с первой жизнью: сама свое положение она уже изменить никак не может; того тварного времени, в котором мы живем, и в котором возможны изменения,   для неё уже не существует. Но все-таки изменения — положительные — возможны. Возможны действием извне. Любящие усопшего — живущие на земле близкие и небесные покровители — молятся Господу, и их дерзновенная любовь сдвигает законы мироздания: небесная справедливость уступает место милосердию. Так чья-либо заботливая рука может перенести неразумно обосновавшуюся, например, в дымоходе куколку на более благополучное место — живи! И душа живет (если только своим коснением в злодеяниях не была немедленно низвергнута во ад) надеждой и ожиданием последнего и страшного рождения — Страшного Суда.

Да, Страшный Суд, конец этого мира — он действительно страшен, ибо Суд Божий никому не ведом. Но верующая душа живет надеждой, ибо ради этого события — пятого рождения — она пришла в мир! И вот бабочка вылетает из куколки — красота родилась! Вы никогда не задумывались, зачем природе бабочки? Цветы? Зачем нужна красота? Ведь с функциональной точки зрения они совершенно бесполезны: все эти разговоры про размножение, опыление — пустое. Я как священник сельский, наблюдающий жизнь природы воочию, утверждаю однозначно: все красивое не функционально, а некрасивое (сорняки, мухи и пр.) — более жизнеспособно. Красота — это дар Божий, это милость Божия в нашем падшем мире: «…Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф. 5, 45). Бабочки — это остатки рая земного; не все заросло волчцами и терниями; это ностальгия о потерянном рае и призыв к его обретению…

Бабочка прекрасна — легка, воздушна, самоцветна, но она и телесна. В теле, во плоти, будет и последнее воскресение — это открыто нам Господом. Конечно, это будет не наш нынешний мир, и не наше нынешнее тело: «…чада века сего женятся и выходят замуж; а сподобившиеся достигнуть того века и воскресения из мертвых ни женятся, ни замуж не выходят, и умереть уже не могут, ибо они равны Ангелам и суть сыны Божии, будучи сынами воскресения» (Лк. 20, 34–36). Это будет сознательное бытие совершенной личности в полноте человеческой природы, вечное блаженное пребывание со Христом в нашем Небесном Отечестве. Достигнуть этого — вот единственная самодостаточная цель человеческого существования, вот смысл жизни…

______________________________
[1] Онтологический смысл Крещения как Таинства неизмеримо глубже, чем мы привыкли понимать это даже в церковной среде: это не только дарование необходимой для спасения благодати Божией, но в первую очередь смерть человека Ветхого (самоутверждающегося в богоборчестве) и подлинное воскресение, рождение Нового человека во Христе.   Протоиерей Михаил Шполянский. "Мы входим в храм". М., 2005.

0

15

"Если Бога нет, а я в Него верю, то я ничего не теряю. Но, если Бог есть, а я в Него не верю - я теряю всё."
Блез Паскаль

сразу вспоминаются слова А.И Осипова , когда он в одной из своих лекций рассказывает о барине и извозчике ..верующий извозчик говорит не верующему барину о том что страшно подумать, а если ОН все таки есть ???

0

16

Неверно говорить: «нет Бога», вернее сказать: «у меня нет Бога»;
ибо и сам видишь, что многие люди вокруг тебя ощущают присутствие Бога. Ты говоришь, как бы слепой сказал «нет в мире света».
--------------------------------------
Святитель Николай Сербский

http://cs9916.vk.com/u70178075/147829677/x_5f2c6541.jpg

Явления, которые воспитывают человека до Евангелия - природа, совесть и родители. Иоанн Златоуст говорит быть внимательными, перед нашими глазами всегда раскрыта книга природы...От клейкой почки, до больших рыб - это всё книга мудрости. Книга природы указывает на Творца, подобно тому, как картина говорит о руке мастера.
Протоиерей Андрей Ткачёв.

http://cs9866.vk.com/u6207261/-14/x_dab51ac3.jpg

0

17

Мальчишку, шедшего домой
Вприпрыжку из воскресной школы,
Мужчина остановил на мостовой
С взором очень невеселым.

- Чего так радостен, малец?
Зачем лицо твое сияет?
- Есть в небе у меня Отец!
Меня Он любит и прощает.

- В награду дам я четвертак,-
Сказал тогда мужчина строго,-
Если покажешь мне, чудак,
Где есть Он? Где ты видишь Бога?

Простым мальчишки был ответ.
Он не задумывался много:
- Я дам Вам пять таких монет.
Скажите мне, где нету Бога?

http://cs11035.vk.com/u38661149/-14/x_d151eda5.jpg

0

18

Я расскажу тебе, мой друг, о Боге,
Как Он открылся мне в своей любви,
Как Он утешил все мои тревоги,
Как искупил ценой Святой Крови.
  Жила я раньше ярой атеисткой
И слово Бог, во мне будило смех,
Я даже к православной церкви близко
Не подходила, презирая тех,
Кто мог бы мне открыть глаза и уши.
Я видела в них только "темноту".
Смеялась я:"Заблудшиеся души..."
И обходила точно за версту!
Себя считала я царём природы,
Гордыня так и лезла из меня.
Так прожигала месяцы и годы,
О смерти мысли в сторону гоня...
  Так прожила я жизни половину,
А Бог за мною просто наблюдал
И вдруг открыл мне страшную картину:
Он мне мою же душу показал.
И глянув на неё я ужаснулась,
Какою ж страшною была моя душа!!!
От тяжести грехов она согнулась,
Стонала, корчилась душа едва дыша...
   Я поняла: так дальше невозможно-
Жизнь может кончиться моя в любой момент.
Куда я попаду понять не сложно...
И отпустила душу я на свет.
О! Как она к Создателю рванулась!
Упала в ноги милости моля.
И исцелённая, омытая очнулась
Спасителя за чудный Дар хваля!

  Теперь живу я радостно, свободно,
Есть в моей жизни Цель, надежда есть.
Я возлюбила, это так природно,
Что каждый миг хочу я Славу петь!
Душа поёт Христу- Хвала и Слава
Создателю, Спасителю вся Честь!
Пусть славится вовек Его Держава!
Спасибо, Господи, что  у меня ТЫ есть!
(автор не известен)

0

19

«Чудо!..» – говорим мы и подразумеваем какое-то особенное чудо, которое потрясло, перевернуло... Но, общаясь с верующими людьми, видишь, что они вкладывают в слово чудо другой смысл. «Вся жизнь – чудо!» – говорят они… И действительно: начни анализировать свою жизнь – и вся она окажется наполнена чудесами и касаниями потустороннего мира. А начни «препарировать» все эти чудеса – и окажется, что ничего, в общем-то, чудесного в этом и нет. Так, стечение обстоятельств, неожиданное совпадение, невероятная встреча.
Я часто спрашиваю неверующих людей: верите вы, что вот то, что вы мне рассказываете, могло само собой получиться?» Лично я – не верю…

Вот десять минут назад, перед тем как я сел к компьютеру, чтобы написать предисловие к сегодняшнему очерку, я вернулся с исповеди и Причастия почти девяностолетнего человека. Крестился он, сотрудник секретного КБ по разработке охраны Кремля, несколько дней назад (умоляю, не надо писать, кто любит писать что-то подобное, что это «деза ГБ» и что «простоватого батюшку используют комитетчики» – после недавних моих публикаций я начитался подобных комментариев), после многолетних поисков и метаний.
С этим человеком я уже разговаривал. Несколько лет назад. Он сидел в своей комнате, неприступный и гордый, а в соседней комнате я причащал его жену. Я был в этом доме не первый раз и всегда слышал громкое радио и надсадный кашель старика, который в свои 80 все еще находится в поиске. Однажды я сказал дочери, которая приглашала меня причащать маму: «Как хотите, но я пойду к отцу». «Батюшка! – возопила она. – Папа может оскорбить вас, он не совсем…» Последнее я не слышал, потому что был у старика. Мы несколько минут поговорили. Можете представить себе некрещеного пожилого человека, слушающего на полную громкость «Эхо Москвы», к которому вдруг заглянул, как бы между прочим, священник в облачении.

Мы поговорили. Оскорблений не было. Была боль за жизнь, за веру, которая резанула его, если быть честными, лишь единожды (и, как мне кажется, совсем не болезненно): в только что открывшемся храме Христа Спасителя этот старик увидел лавку, в которой ТОРГОВАЛИ свечами, иконками… Торговля в храме. Это уничтожило побеги веры.
Потом телепередачи со священниками, которые этот старик внимательно отсматривал. Дочь говорит: «Я не могла представить, что он так серьезно ко всему относится…» А он – относился. Смотрел и думал. Потом мое появление в его жизни. Потом горе – смерть жены и отпевание, на котором он, человек, проживший 64 года с нею вместе, застыл, окоченел от горя.
Слава Богу, отпевание было замечательным, искреннюю проповедь сказал священник.

Через несколько дней сказал и старик: «Хочу креститься». И тут же – ухудшение здоровья, так что думали о смерти. Крестили. Пришел в себя. Сегодня почти час говорили с ним о прошлом. О жизни 40-х – 50-х, о вере, которая исподволь жила в людях, даже называвших себя коммунистами. О том, почему им, поколению советской антирелигиозной агитации, так сложно прийти к вере…

Причастился. Слезы текли из светлых старческих глаз. «Я не мог подумать, что жить с Богом – такая радость».

Пусть потом пишут недоброжелатели, шипят злобствующие безбожники, качают головами умные старожилы форумов, которые лучше нас с вами знают, почему я все это пишу… Я вышел на 16-градусный мороз, но тело не мерзло. Все было согрето исповедью и слезами этого старика. Я ждал свою маршрутку и думал: «Сегодня я приду домой и размещу материал о самом обыкновенном чуде нашей жизни – о чуде человеческой встречи».
священник Константин Пархоменко

0

20

Там — все верующие
Одно из самых тягостных зрелищ на свете — поминки, совершаемые атеистами. Вот все пришли домой от свежей могилы. Встает старший, поднимает рюмку… И в этот момент все просто физически ощущают, что что-то могут и должны они сделать для того, с кем только что они простились.

Молитва об ушедших — это потребность сердца, а не требование церковной дисциплины. Сердце требует: помолись!!! А рассудок, покалеченный еще школьными уроками безбожия, говорит: «незачем, молиться некому и не о ком: небеса полны разве что радиоволнами, а от того человека, с которым мы жили еще три дня назад, не осталось уже ничего, кроме того безобразия, которое мы только что засыпали землею».

И вот даже на лицах людей отражается эта внутренняя ошибка. И звучат столь ненужные слова: «Покойный был хорошим семьянином и общественным работником»…

Нас не было — нас не будет. Так не есть ли человек, чья жизнь нелепо мелькает меж двумя пропастями небытия, не более чем «покойник в отпуске»?.. Я умру, а мир останется полным, как новехонькое яйцо. Борис Чичибабин однажды дал безжалостно-точное определение смерти, как она предстает неверующему человеку:

Как мало в жизни светлых дней,
Как черных много!
Я не могу любить людей,
Распявших Бога!
Да смерть — и та! — нейдет им впрок
Лишь мясо в яму,
Кто небо нежное обрек
Алчбе и сраму.

Что люди выносят с кладбища? Что сам ушедший смог обрести в опыте своего умирания? Сможет ли человек увидеть смысл в последнем событии своей земной жизни — в смерти? Или и смерть — «не впрок»? Если человек перейдет границу времени в раздражении и злости, в попытке свести счеты с Судьбой, — в Вечности отпечатлеется именно такой его лик…

Поэтому-то и страшно, что, по мысли Мераба Мамардашвили, «миллионы людей не просто умерли, а умерли не своей смертью, т.е. такой, из которой никакого смысла для жизни извлечь нельзя и научиться ничему нельзя». В конце концов, то, что придает смысл жизни, придает смысл и смерти… Именно ощущение бессмысленности смерти делает столь тяжелыми и неестественными похороны атеистов.

http://www.pravmir.ru/wp-content/uploads/2006/05/3647915_large-414x600.jpg
Для сравнения сопоставьте Ваше ощущение на старом кладбище, где покой людей, сторожат могильные кресты, с тем, что чувствует Ваше же сердце при посещении советских звездных кладбищ. Можно с мирным и радостным сердцем гулять — даже с ребенком — по кладбищу, скажем, Донского монастыря. Но не чувствуется мира на советском Новодевичьем…

В моей же жизни был случай прямой такой встречи. В 1986 году в пожаре в Московской духовной академии сгорели пятеро семинаристов. Хоронили их на городском кладбище Загорска. И вот, впервые за десятилетия на это кладбище пришли священники — не таясь, в облачениях, с хором, с молитвой.

Пока студенты прощались со своими однокурсниками, один из монахов отошел в сторонку и тихо, стараясь быть максимально незаметным, стал ходить среди соседних могил. Он кропил их святой водой. И было такое ощущение, что из-под каждого холмика доносится слово благодарности. В воздухе как бы растворилось обещание Пасхи…

Или вот иной пример неуничтожимости человека. Попробуйте, взяв в руки книгу, помолиться об ее авторе. Берете в руки Лермонтова — скажите про себя, раскрывая нужную Вам страничку: «Господи, помяни раба твоего Михаила». Прикасается рука к томику Цветаевой — вздохните и о ней: «Прости, Господи, рабу Твою Марину и приими ее с миром». Все будет прочитываться иначе. Книжка станет больше самой себя. Она станет встречей с человеком.

Пушкин (упокой, Господи, раба Твоего Александра!) среди обстоятельств, которые человека делают человеком, называл «любовь к отеческим гробам». Каждого человека ждет отправление «в путь всея земли» (Иис. Нав. 23,14).

Не может быть вполне человеком тот, кого никогда не посещала мысль о смерти, кто никогда в тайнике своего сердца не повторял те слова, которые произнес преп. Серафим Саровский: «Господи, как мне умирать будет?«

Событие смерти, ее таинство — одно из важнейших событий во всей жизни человека. И потому никакие отговорки типа «некогда», «недосуг» и т.п. не будут приняты ни совестью, ни Богом, если мы забудем дорогу к родительским могилам. Надеюсь, мы никогда не доживем до тех лет, когда исполнится мечта Елены Рерих: «кладбища вообще должны быть уничтожены как рассадники всяких эпидемий».

Для восточного мистицизма тело человека — лишь тюрьма для души. По высвобождении — сжечь и выбросить. Для христианства тело — храм души. И верим мы не только в бессмертие души, но и в воскресение всего человека. Потому и появились на Руси кладбища: семя бросается в землю, чтобы с новой космической весной взойти. По слову ап. Павла, тело — храм духа, живущего в нем, а, как мы помним, «и храм поруганный — все храм». И потому тела дорогих людей у христиан принято не бросать в огненную бездну, а класть в земляную постель…

Перед началом и в дни Великого Поста, перед тем, как мы сделаем первый шаг навстречу Пасхе, звучит под сводами храмов слово нашей любви ко всем тем, кто прежде нас шел дорогой жизни: «Упокой, Господи, души усопших раб Твоих!» Это — молитва обо всех, ибо, по замечательному слову Анастасии Цветаевой, «тут только есть верующие и неверующие. Там — все верующие». Теперь они все видят то, во что мы только веруем, видят то, во что когда-то они же запрещали веровать нам. И, значит, для всех них наше молитвенное воздыхание будет драгоценным даром.

Дело в том, что человек умирает не весь. В конце концов, еще Платон спрашивал: почему, если душа всю жизнь борется с телом, то с гибелью своего врага она должна сама исчезнуть? Душа пользуется телом (в том числе и мозгом и сердцем), как музыкант пользуется своим инструментом. Если струна порвалась, мы уже не слышим музыки. Но это еще не основание утверждать, что умер сам музыкант.

Люди скорбят, умирая или провожая умерших, но это не есть свидетельство о том, что за дверью смерти только скорбь или пустота. Спросите ребенка в утробе матери — желает ли он выходить оттуда? Попробуйте описать ему внешний мир — не через утверждение того, что там есть (ибо это будут реалии, незнакомые ребенку), а через отрицание того, что питает его в материнском чреве. Что же удивляться, что дети плача и протестуя, приходят в наш мир? Но не таковы ли скорбь и плач уходящих?

Лишь бы рождение не сопровождалось родовой травмой. Лишь бы дни подготовки к рождению не были отравлены. Лишь бы не родиться в будущую жизнь «извергом».

Мы вообще, к сожалению, бессмертны. Мы обречены на вечность и на воскрешение. И как бы нам не хотелось прекратить свое существование и не нести наши грехи на Суд — вневременная основа нашей личности не может быть просто унесена ветром времени… «Хорошие новости из Иерусалима» состояли в том, что качество этого нашего приснобытия может стать иным, радостным, бессудным («Слушающий слово Мое на Суд не приходит, но пришел от смерти в жизнь» — Ин. 5,24).

Или непонятно, что такое душа? Есть ли она? Что это такое? — Есть. Душа — это то, что болит у человека, когда все тело здорово. Ведь говорим же мы (и ощущаем), что не мозг болит, не сердечная мышца — душа болит. И напротив — бывает, что при муке и скорби что-то в нас радуется и чисто поет (так бывает с мучениками).

«Смерти нет — это всем известно. Повторять это стало пресно. А что есть — пусть расскажут мне…» — просила Анна Ахматова. О том, «что есть», и говорят родительские субботы, восходящие к празднику Успения. Праздник… Но это ведь день кончины Богоматери. Почему же — праздник?

А потому, что смерть не есть единственный способ кончины. Успение — антоним смерти. Это, прежде всего — не-смерть. Два этих слова, различающихся, в языке любого христианского народа, означают радикально противоположные исходы человеческой жизни.

Взращивает человек в себе семена любви, добра, веры, всерьез относится к своей душе — и его жизненный путь венчается успением. Если же разрушение он нес себе и окружающему миру, раной за раной уязвлял свою душу, а грязь из нее, неухоженной и заросшей, выплескивал вовне — конечный, смертный распад завершит его прижизненное затухание.

http://www.pravmir.ru/wp-content/uploads/2006/05/4364804_-580x467.jpg
photosight.ru. Фото: Лопарев Иннокентий

Отныне (в смысле — со времени воскресения Христа) образ нашего бессмертия зависит от образа нашей любви. «Человек поступает туда, где ум имеет свою цель и любимое им» — говорил преп. Макарий Египетский.

На иконе Успения Христос держит на руках младенца — душу своей Матери. Она только что родилась в Вечность. «Господи! Душа сбылась — умысел твой самый тайный!», — можно было бы сказать об этом миге словами Цветаевой.

Душа «сбылась», исполнилась — и в слове «успение» слышатся отголоски не только «сна», но и «спелости» и «успеха».

«Время умирать» (Эккл. 3,2). Может быть, самое разительное отличие современной культуры от культуры христианской — в неумении умирать, в том, что нынешняя культура не вычленяет в себе это время — «время умирать». Ушла культура старения, культура умирания.

Человек подходит к порогу смерти, не столько стараясь всмотреться за его черту, сколько без конца оборачиваясь назад и с ужасом вычисляя все разрастающееся расстояние от поры своей молодости. Старость из времени «подготовки к смерти», когда «пора о душе подумать», стала временем последнего и решительного боя за место под солнцем, за последние «права»… Она стала временем зависти.

У русского философа С Л. Франка есть выражение — «просветление старости», состояние последней, осенней ясности. Последняя, умудренная ясность, о которой говорят строки Бальмонта, списанные «современностью» в раздел «декадентства»:

День только к вечеру хорош.
Жизнь тем ясней, чем ближе к смерти.
Закону мудрому поверьте -
День только к вечеру хорош.
С утра уныние и ложь
И копошающиеся черти…
День только к вечеру хорош.
Жизнь тем ясней, чем ближе к смерти.

Здесь приходила к человеку мудрость. Мудрость — это, конечно, не ученость и не энциклопедичность, не начитанность. Это — знание немногого, но самого важного. Потому-то к монахам — этим «живым мертвецам», при постриге как бы умершим для мирской суеты и потому ставшим самыми живыми людьми на земле, — и ездили энциклопедисты за советом. Гоголь и Соловьев, Достоевский и Иван Киреевский, лично беседовавший с Гегелем и Шеллингом, своих главных собеседников нашли в Оптиной пустыни. Потому что здесь разговор шел «о самом важном».

Самым важным Платон — отец философов — называл вот что: «Для людей это тайна: но все, которые по-настоящему отдавались философии, ничего иного не делали, как готовились к умиранию и смерти».

В середине нашего века константинопольский патриарх Афинагор I так говорил о времени умирания:

«Я хотел бы умереть после болезни, достаточно долгой, чтобы успеть подготовиться к смерти, и недостаточно длительной, чтобы стать в тягость своим близким. Я хотел бы лежать в комнате у окна и видеть: вот Смерть появилась на соседнем холме. Вот она входит в дверь. Вот она поднимается по лестнице. Вот уже стучит в дверь… И я говорю ей: войди. Но подожди. Будь моей гостьей. Дай собраться перед дорогой. Присядь. Ну вот, я готов. Идем!..»

Помещение жизни в перспективу конца делает ее именно путем, придает ей динамику, особый вкус ответственности. Но это конечно, лишь, если человек воспринимает свою смерть не как тупик, а как дверь. Дверь же — это кусочек пространства, через который входят, проходя его.

Жить в двери нельзя — это верно. И в смерти нет места для жизни. Но есть еще жизнь за ее порогом. Смысл двери придает то, доступ к чему она открывает. Смысл смерти придает то, что начинается за ее порогом. Я не умер — я вышел.

И дай Бог, чтобы уже по ту сторону порога мог я произнести слова, начертанные на надгробии Григория Сковороды: «Мир ловил меня, но не поймал».

«Все ли равно как верить» — М., 1997.
источник

0

21

Встретились как-то материалист с верующим и разговорились. Когда речь зашла о Боге, материалист сказал, что не верит ни в какого Бога, что всё это сказки и пережитки прошлого. А верующий говорил, что Бог есть.
— А ты его когда-нибудь видел?
— Нет.
— А, может, слышал?
— Нет.
— Тогда с чего ты взял, что он есть? — спросил материалист.
— Позволь и я тебя спрошу. Скажи-ка, любовь существует?
— Конечно же.
— А ты её видел?
— Нет.
— А, может, слышал?
— Нет.
— Но ведь из этого ты не заключаешь, что её нет?
— Она есть, потому что я чувствую её.
— Вот и с Богом так же. Его нельзя увидеть, а можно только почувствовать Его влияние на нас. Как проявлением солнца является свет и тепло, так проявлением Бога является любовь. Если ты слеп, то можешь не видеть солнца, но обязательно почувствуешь на себе его тепло, когда его лучи коснутся тебя. И если ты «слеп» и не «видишь» Бога, то обязательно почувствуешь Его воздействие на тебя, когда твоё сердце согреет любовь.
http://cs5951.vk.com/u11356389/-14/x_ec6ccd26.jpg

0

22

По всем законам аэродинамики шмель не способен летать, но шмель не знает этого, и всё равно летает.

http://cs5878.vk.com/u11356389/-14/x_4af8afd6.jpg

0

23

"Каждый из нас может рассуждать о Боге настолько, насколько познал благодать Святого Духа; ибо как можем мы думать и рассуждать о том, чего не видели, или о чем не слышали и чего не знаем? Вот святые говорят, что они видели Бога; а есть люди, которые говорят, что Бога нет. Ясно, что они так говорят потому, что не познали Бога, но это совсем не значит, что Его нет. Святые говорят о том, что действительно видели и знают"
(прп. Силуан Афонский. Писания, III.6)

0

24

Человек — это такое существо, которое даже поднимаясь по трапу современного звездолёта, может сжимать в кулаке монетку «на счастье» или приколоть под скафандр заговорённую булавку. И верить будет пилот звездолёта не в научно-технический прогресс и не в гениальную чудо-машину, а именно в монетку и булавку. Это и плохо, и хорошо одновременно. Плохо потому, что, не имея правой и истинной веры, человек неизбежно освобождает место в душе для веры ложной, суетной и мелкой. А хорошо потому, что такое дремучее поведение громче всех доводов рассудка говорит о человеке как о существе вечно религиозном, нуждающемся в невидимой помощи сил, которые выше человека.
Протоиерей Андрей Ткачёв.
http://cs10635.vk.com/u20238411/-14/x_84fa6db9.jpg

0

25

Путешествие по пустыне
Один француз в сопровождении араба-христианина совершал путешествие по пустыне.День за днем араб не забывал преклонять свои колена на горячем песке и взывать к Богу.Однажды вечером неверующий фран­цуз спросил у араба:- Откуда ты знаешь, что существует Бог?Проводник на минуту задумался и ответил:- Откуда я знаю, что существует Бог? А из чего ты заключаешь, что в прошлую ночь мимо нашей палатки прошел верблюд, а не человек?- Ну, это же видно по следам, — удивился неверующий француз.Тогда, показав рукой на заходящее солнце, залившее своими лучами весь горизонт, араб сказал:- Это следы не человека.
http://cs5697.vk.com/u129994656/-14/x_65c3aeee.jpg

0

26

Безбожник и мудрец
Встретились однажды безбожник и мудрец. Безбожник стал говорить мудрецу, что Бога нет и вообще смешно верить в то, что кто-то сотворил весь окружающий нас мир. Мудрец возражать безбожнику не стал, только сказал ему, что зайдет в гости через пару дней.Через несколько дней мудрец пришел в дом безбожника. В подарок ему мудрец принес красивую картину. Безбожник был в восторге. Никогда еще не доводилось ему видеть такой совершенной красоты.— Какое чудо! — вскричал он. — Чьей волшебной кисти принадлежит этот шедевр?— Да ничьей! — отвечал мудрец. — Лежала у меня в кладовой коробка с красками, а под ней — чистый холст. Лежала себе и лежала. А вчера зацепил я ее и опрокинул. Краски из нее вылились, да прямо на холст. И представьте себе, таким вот чудесным образом на холст легли, что картина эта и получилась!— Да вы смеетесь надо мной! — воскликнул безбожник. — Как это — вылились? Быть такого не может. Вы только посмотрите на это полотно: какая композиция, какая глубина замысла, как выписаны детали... Ни за что не поверю, что тут обошлось без кисти гениального творца!— Вот видите,— сказал мудрец, — вы и в мыслях не допускаете, что эта картина могла появиться сама собой — случайно, без замысла художника и творца. Как же я могу поверить в то, что это небо у нас над головой, эта трава под ногами, эти деревья, реки, озера, леса, луга, горы и долины появились случайно, без замысла и воли величайшего Творца?!

0

27

Господь сказал нам: «Не смущайтесь, не бойтесь, только веруйте». Потому нам не стоит тревожиться и опасаться того, что в нас нет веры. Нет веры, а значит, нет ничего (!).
Не знаю что будет, но знаю твердо одно – без веры погибну, с верою же вынесу все.
Господь сказал: «Огонь пришел я низвести на землю: и как желал бы, чтобы огонь этот разгорелся».
И я желаю вам, чтобы огонь веры разгорелся в сердце вашем.
Этот огонь согреет вас среди холода злобы и равнодушия, он отгонит тьму страха и неведения.
С Богом и в аду хорошо, говорили святые отцы.
иеромонах Василий (Росляков)

0

28

Несколько советов постигающим веру

Часто нам кажется, что наши вопросы и сомнения не имеют ответа, что они разрушают всю картину мира, которую даёт религия, и… что они абсолютно оригинальны. Это останавливает нас в поиске истины, но на поверку оказывается, что причина стагнации – наша лень.
Каждый из нас имеет немалый багаж знаний о вещах, второстепенных с точки зрения вечности, то есть посмертного пути человека (профессиональные знания, политика, экономика, техника, спорт…). Уровень же знаний в области накопленного человечеством религиозного опыта, смысла жизни, как правило, очень низок, зачастую это наивные, поверхностные суждения. Мы не имеем элементарной информации о том, как предыдущие поколения рассматривали вопросы бытия, к чему стремились, на основании каких идей строили свои философские системы, чего достигали лучшие их представители и кто были их духовные лидеры.
Мы находимся в огромном преимуществе по сравнению с предшествующими поколениями: множество книг, ответы священников прямо в Интернете, свободное посещение храмов, поездки по святым местам. Тем более что вопросы-то эти в большинстве случаев стандартные, ответы на них существуют в десятках источников.
Мы взяли на себя смелость дать несколько советов относительно наиболее типичных ситуаций.
•  Многим очень хочется занять по отношению к Богу некую нейтральную позицию, мол, мы же не против, но без фанатизма. Увы, это самообман. В духовном мире нет середины: не стремясь к Богу, мы отвергаем Его.
•  Существует большой соблазн критиковать воцерковлённых людей, с возмущением смакуя их поступки и успокаиваясь в своей пассивности. Не делайте этой ошибки. Эти люди встали на путь очищения и спасения своей души и, им даны Церковью все необходимые для этого средства. Войдя в Церковь, человек не приобретает святость автоматически, но он встаёт на единственный путь, который к ней ведёт.
•  Часто мы склонны идеализировать священника и на этой базе находить множество «отклонений от идеала» (более подробно на эту тему – Что делать, если священник не ведет святой образ жизни? ). Священники являются проводниками благодати (Божественной любви к человеку), врученной им при рукоположении на основании апостольской преемственности, а в остальном это обычные люди, со своими достоинствами и недостатками. Не пытайтесь найти себе «особенного» батюшку, отвечающего Вашим представлениям о «правильном» священнике. Такие поиски Вам не на пользу, зато прекрасно помогают оправдывать свою невоцерковленность.
•  Вы читали в газетах про злоупотребления среди высшего церковного духовенства и поэтому не ходите в храм? Считаете, что Церковь все больше срастается с властью? Не путайте понятия. Храм – это место встречи человека с Богом в Таинстве Евхаристии (Таинстве Причащения), а не митрополичьи покои или пресловутые «поповские мерседесы».
•  Православие смущает Вас своей догматичностью, а Вы – человек современный, свободный и дорожите широтой взглядов. Попробуйте заменить слово «косный» на «вечный». Если Вам кто-то скажет, что Церковь запрещает смотреть телевизор или читать об отце Брауне – не верьте, лишь совесть человека и его духовный опыт могут ограничить его в этом.
• Вы должны быть готовы к тому, что, пытаясь прийти к вере, столкнётесь с внешними и внутренними трудностями. Вы не оригинальны – они называются искушениями. Вас окружит множество перспектив, неожиданных забот, увлечений, может быть, даже сложностей. Будьте тверды, ибо «Если Бог за нас, то кто против нас» (Рим.8:31).
•  Вы боитесь, что, придя в храм, сделаете что-то «не по правилам» и навлечете на себя нападки «злобных бабок»? В настоящее время это очень большая редкость, почти экзотика. Подавляющее большинство священников пресекают подобные выпады. Если Вам сделали замечание, вникните в его суть, возможно, для него действительно есть основания. Если все же конфликт происходит, будьте спокойны, вежливы и тверды. Помните, что распоряжаться в храме, делать замечания прихожанам и давать навязчивые советы данная пожилая женщина никем и никогда не была уполномочена. (См. также предыдущий пункт…)
•  Избегайте православных «страшилок». Захватывающие рассказы об ИНН, современных пророках, точно известных «концах светам» и проч. никакого отношения к Православию не имеют. Бессмысленно тратить время на бесплодную борьбу с внешними врагами, когда Вы еще не разобрались со своим «внутренним человеком» .
•  Можно бесконечно долго ощущать себя «неготовым», оттягивая и оттягивая свой приход в Церковь. Не бойтесь ошибок, нельзя научиться плавать, не войдя в воду.
•  Вы – свободный человек, и Вы останетесь свободным, переступив порог храма. Православный храм – не секта. Никто и ничто, кроме Вашей веры, не будет диктовать Вам, как строить свою жизнь, принуждать к каким-либо поступкам или в чем-то ограничивать. . Другое дело, что в Церкви Ваши представления о свободе наполнятся совершенно новым и прекрасным содержанием. «…и познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Евангелие от Иоанна).

источник

0

29

Человек бежит по жизни… Не жалея ног… Дом-работа… Дом-работа… Отбывая срок… Выходные-передышка… Отпуск, как привал… Старость, пенсия,одышка… А куда бежал?…
http://cs10544.userapi.com/u4698279/-14/x_e3189ed6.jpg

0

30

Митрополит Вениамин (Федченков) О ВЕРЕ, НЕВЕРИИ И СОМНЕНИИ  http://pravbeseda.ru/library/index.php? … amp;id=224

Написанная почти полвека назад русским архиереем, богословом, духовным писателем митрополитом Вениамином, в миру Иваном Афанасьевичем Федченковым (1880—1961), волею судеб познавшим горький хлеб чужбины, книга интересна и в наши смутные дни, когда так необходимы нравственные ориентиры. Владыка Вениамин делится своими размышлениями о вере, о путях, ведущих к истине, о месте человека в этом мире, о роли ума, сердца, разума и веры. Он не сторонний наблюдатель жизни, создатель неких философских построений, а собеседник, с чувством достоинства ведущий диалог.

:cool:

0