Вверх страницы

Вниз страницы

БогослАвие (про ПравослАвие)

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » БогослАвие (про ПравослАвие) » ОБЩИЕ ВОПРОСЫ » Куда подевались юродивые?


Куда подевались юродивые?

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Куда подевались юродивые?
http://i064.radikal.ru/1009/02/109744529699.jpg

Юродивые странники Михаил и Николай. Фото: Анатолий Горяинов
Недавно, поднимаясь по лестнице в редакцию сайта «Православие.Ру», я увидел висящие на стене фотографии, сделанные в Псково-Печерском и Пюхтицком монастырях в 1980-е годы. На одной из них были запечатлены мои старые знакомцы – юродивые странники Михаил и Николай. Михаил на две головы ниже своего соседа. В ширину – такой же, как и в высоту. В жилетке и с цилиндром на голове. Смотрит на нас хитро и весело. Под длинной поддевкой скрыты ноги, ненормально короткие при нормальном торсе. Николай – со склоненной влево головой, длинными свалявшимися волосами и с взглядом затуманенным и печальным. 30 лет назад встретив этот взгляд, я сразу понял: человек, смотрящий на другого человека такими глазами, очень далек от мира сего, и не надо пытаться его вернуть в суетную лукавую реальность.

В сентябре 1980 года мы с женой приехали в Псково-Печерский монастырь и после литургии оказались в храме, где отец Адриан отчитывал бесноватых.

В ту пору каждый молодой человек, особенно городского обличия и одетый не в поношенное советское одеяние полувековой давности, переступая порог храма, привлекал к себе внимание не только пожилых богомольцев, но и повсюду бдящих строгих дядей, оберегавших советскую молодежь от религиозного дурмана. Внимание к нашим персонам мы почувствовали еще у монастырских ворот: человек с хорошо поставленным глазом просветил нас насквозь и все про нас понял. Строгие взгляды я постоянно ловил и во время службы, но при отчитке несколько пар глаз смотрело на нас уже не просто строго, а с нескрываемой ненавистью. Были ли это бедолаги-бесноватые или бойцы «невидимого фронта» – не знаю, да теперь это и неважно. Скорее всего, некоторые представляли оба «департамента». Я был вольным художником, и мои посещения храмов могли лишь укрепить начальство в уверенности, что я совсем не пригоден к делу построения светлого будущего. А вот жена преподавала в институте и могла лишиться места. Так что мысли мои были далеки от молитвенного настроя.

Мир, в который мы попали, был, мягко говоря, странным для молодых людей, не так давно получивших высшее образование, сильно замешенное на атеизме. На амвоне стоял пожилой священник с всклокоченной бородой и в старых очках с веревками вместо дужек. Он монотонно, запинаясь и шепелявя, читал странные тексты. Я не мог разобрать и сотой доли, но люди, столпившиеся у амвона, видимо, прекрасно их понимали. Время от времени в разных концах храма начинали лаять, кукарекать, рычать, кричать дурными голосами. Некоторые выдавали целые речевки: «У, Адриан-Адрианище, не жги, не жги так сильно. Все нутро прожег. Погоди, я до тебя доберусь!» Звучали страшные угрозы: убить, разорвать, зажарить живьем. Я стал рассматривать лица этих людей. Лица как лица. До определенной поры ничего особенного. Один пожилой мужчина изрядно смахивал на нашего знаменитого профессора – знатока семи европейских языков. Стоял он со спокойным лицом, сосредоточенно вслушиваясь в слова молитвы, и вдруг, услыхав что-то сакраментальное, начинал судорожно дергаться, мотать головой и хныкать, как ребенок от сильной боли. Рядом со мной стояла женщина в фуфайке, в сером пуховом платке, надвинутом до бровей. Она тоже была спокойна до определенного момента. И вдруг, практически одновременно с «профессором», начинала мелко трястись и издавать какие-то странные звуки. Губы ее были плотно сжаты, и булькающие хрипы шли из глубин ее необъятного организма – то ли из груди, то ли из чрева. Звуки становились все громче и глуше, потом словно какая-то сильная пружина лопалась внутри нее – с минуту что-то механически скрежетало, а глаза вспыхивали зеленым недобрым светом. Мне казалось, что я брежу: человеческий организм не может производить ничего подобного. Это ведь не компьютерная графика, и я не на сеансе голливудского фильма ужасов.

Но через полчаса пребывания в этой чудной компании мне уже стало казаться, что я окружен нашими милыми советскими гражданами, сбросившими маски, переставшими играть в построение коммунизма и стучать друг на друга. Все происходившее вокруг меня было неожиданно открывшейся моделью нашей жизни с концентрированным выражением болезненного бреда и беснования. Так выглядит народ, воюющий со своим Создателем. Но люди, пришедшие в этот храм, кричавшие и корчившиеся во время чтения Евангелия и заклинательных молитв, отличались от тех, кто остался за стенами храма, лишь тем, что перестали притворяться, осознали свое окаянство и обратились за помощью к Богу.

Когда отчитка закончилась, мне захотелось поскорее выбраться из монастыря, добраться до какой-нибудь столовой, поесть и отправиться в обратный путь. Но случилось иначе. К нам подошел Николка. Я заприметил его еще на службе. Был он одет в тяжеленное драповое пальто до пят, хотя было не менее 15 градусов тепла.

– Пойдем, помолимся, – тихо проговорил он, глядя куда-то вбок.

– Так уж помолились, – пробормотал я, не совсем уверенный в том, что он обращался ко мне.

– Надо еще тебе помолиться. И жене твоей. Тут часовенка рядом. Пойдем.

Он говорил так жалобно, будто от моего согласия или несогласия зависела его жизнь. Я посмотрел на жену. Она тоже устала и еле держалась на ногах. Николка посмотрел ей в глаза и снова тихо промолвил:

– Пойдем, помолимся.

Уверенный в том, что мы последуем за ним, он повернулся и медленно пошел в гору по брусчатке, казавшейся отполированной после ночного дождя. Почти всю дорогу мы шли молча. Я узнал, что его зовут Николаем. Нам же не пришлось представляться. Он слыхал, как мы обращались друг к другу, и несколько раз назвал нас по имени.

Шли довольно долго. Обогнули справа монастырские стены, спустились в овраг, миновали целую улицу небольших домиков с палисадниками и огородами, зашли в сосновую рощу, где и оказалась часовенка. Николка достал из кармана несколько свечей, молитвослов и акафистник. Затеплив свечи, он стал втыкать их в небольшой выступ в стене. Тихим жалобным голосом запел «Царю Небесный». Мы стояли молча, поскольку, кроме «Отче наш», «Богородицы» и «Верую», никаких молитв не знали. Николка же постоянно оглядывался и кивками головы приглашал нас подпевать. Поняв, что от нас песенного толку не добьешься, он продолжил свое жалобное пение, тихонько покачиваясь всем телом из стороны в сторону. Голова его, казалось, при этом качалась автономно от тела. Он склонял ее к правому плечу, замысловато поводя подбородком влево и вверх. Замерев на несколько секунд, он отправлял голову в обратном направлении. Волосы на этой голове были не просто нечесаными. Вместо них был огромный колтун, свалявшийся до состояния рыжего валенка. (Впоследствии я узнал о том, что у милиционеров, постоянно задерживавших Николку за бродяжничество, всегда были большие проблемы с его прической. Его колтун даже кровельные ножницы не брали. Приходилось его отрубать с помощью топора, а потом кое-как соскребать оставшееся и брить наголо.) Разглядывая Николкину фигуру, я никак не мог сосредоточиться на словах молитвы. Хотелось спать, есть. Ноги затекли. Я злился на себя за то, что согласился пойти с ним. Но уж очень не хотелось обижать блаженного. И потом, мне казалось, что встреча эта не случайна. Я вспоминал житийные истории о том, как Сам Господь являлся под видом убогого страдальца, чтобы испытать веру человека и его готовность послужить ближнему. Жена моя переминалась с ноги на ногу, но, насколько я мог понять, старалась молиться вместе с нашим новым знакомцем. Начал он с Покаянного канона. Когда стал молиться о своих близких, назвал наши имена и спросил, как зовут нашего сына, родителей и всех, кто нам дорог и о ком мы обычно молимся. Потом он попросил мою жену написать все эти имена для его синодика. Она написала их на вырванном из моего блокнота листе. Я облегченно вздохнул, полагая, что моление закончилось. Но не тут-то было. Николка взял листок с именами наших близких и тихо, протяжно затянул: «Господу помолимся!» Потом последовал акафист Иисусу Сладчайшему, затем Богородице, потом Николаю Угоднику. После этого он достал из нагрудного кармана пальто толстенную книгу с именами тех, о ком постоянно молился. Листок с нашими именами он вложил в этот фолиант, прочитав его в первую очередь. Закончив моление, он сделал три земных поклона, медленно и торжественно осеняя себя крестным знамением. Несколько минут стоял неподвижно, перестав раскачиваться, что-то тихонько шепча, потом повернулся к нам и, глядя поверх наших голов на собиравшиеся мрачные тучи, стал говорить. Говорил он медленно и как бы стесняясь своего недостоинства, дерзнувшего говорить о Боге. Но речь его была правильной и вполне разумной. Суть его проповеди сводилась к тому, чтобы мы поскорее расстались с привычными радостями и заблуждениями, полюбили бы Церковь и поняли, что Церковь – это место, где происходит настоящая жизнь, где присутствует живой Бог, с Которым любой советский недотепа может общаться непосредственно и постоянно. А еще, чтобы мы перестали думать о деньгах и проблемах. Господь дает все необходимое для жизни бесплатно. Нужно только просить с верой и быть за все благодарными. А чтобы получить исцеление для болящих близких, нужно изрядно потрудиться и никогда не оставлять молитвы.

Закончив, он посмотрел нам прямо в глаза: сначала моей жене, а потом мне. Это был удивительный взгляд, пронизывающий насквозь. Я понял, что он все видит. В своей короткой проповеди он помянул все наши проблемы и в рассуждении на так называемые «общие темы» дал нам совершенно конкретные советы – именно те, которые были нам нужны. Взгляд его говорил: «Ну что, вразумил я вас? Все поняли? Похоже, не все».

Больше я никогда не встречал его прямого взгляда. А встречал я Николку потом часто: и в Троице-Сергиевой лавре, и в Тбилиси, и в Киеве, и в Москве, и на Новом Афоне, и в питерских храмах на престольных праздниках. Я всегда подходил к нему, здоровался и давал денежку. Он брал, кивал без слов и никогда не смотрел в глаза. Я не был уверен, что он помнит меня. Но это не так. Михаил, с которым он постоянно странствовал, узнавал меня и, завидев издалека, кричал, махал головой и руками, приглашая подойти. Он знал, что я работаю в документальном кино, но общался со мной как со своим братом-странником. Возможно, принимал меня за бродягу-хипаря, заглядывающего в храмы. Таких хипарей было немало, особенно на юге. Он всегда радостно спрашивал, куда я направляюсь, рассказывал о своих перемещениях по православному пространству, сообщал о престольных праздниках в окрестных храмах, на которых побывал и на которые еще только собирался. Если мы встречались в Сочи или на Новом Афоне, то рассказывал о маршруте обратного пути на север. Пока мы обменивались впечатлениями и рассказывали о том, что произошло со дня нашей последней встречи, Николка стоял, склонив голову набок, глядя куда-то вдаль или, запрокинув голову, устремляя взор в небо. Он, в отличие от Михаила, никогда меня ни о чем не спрашивал и в наших беседах не принимал участия. На мои вопросы отвечал односложно и, как правило, непонятно. Мне казалось, что он обижен на меня за то, что я плохо исполняю его заветы, данные им в день нашего знакомства. Он столько времени уделил нам, выбрал нас из толпы, сделал соучастниками его молитвенного подвига, понял, что нам необходимо вразумление, надеялся, что мы вразумимся и начнем жить праведной жизнью, оставив светскую суету. А тут такая теплохладность. И о чем говорить с тем, кто не оправдал его надежд?! Когда я однажды спросил его, молится ли он о нас и вписал ли нас в свой синодик, он промяукал что-то в ответ и, запрокинув голову, уставился в небо.

Он никогда не выказывал нетерпения. К Михаилу всегда после службы подбегала целая толпа богомолок и подолгу атаковала просьбами помолиться о них и дать духовный совет. Его называли отцом Михаилом, просили благословения, и он благословлял, осеняя просивших крестным знамением, яко подобает священнику. Поговаривали, что он тайный архимандрит, но поверить в это было сложно. Ходил он, опираясь на толстую суковатую палку, которая расщеплялась пополам и превращалась в складной стульчик. На этом стульчике он сидел во время службы и принимая народ Божий в ограде храмов. Я заметил, что священники, глядя на толпу, окружавшую его и Николку, досадовали. Иногда их выпроваживали за ограду, но иногда приглашали на трапезу.

Во время бесед отца Михаила с народом Николке подавали милостыню. Принимая бумажную денежку, он медленно кивал головой и равнодушно раскачивался; получая же копеечку, истово крестился, запрокинув голову вверх, а потом падал лицом на землю и что-то долго шептал, выпрашивая у Господа сугубой милости для одарившей его «вдовицы за ее две лепты».

В Петербурге их забирала к себе на ночлег одна экзальтированная женщина. Она ходила в черном одеянии, но монахиней не была. Говорят, что она сейчас постриглась и живет за границей. Мне очень хотелось как-нибудь попасть к ней в гости и пообщаться с отцом Михаилом и Николкой поосновательнее. Все наши беседы были недолгими, и ни о чем, кроме паломнических маршрутов и каких-то малозначимых событий, мы не говорили. Но напроситься к даме, приватизировавшей Михаила и Николку, я так и не решился. Она очень бурно отбивала их от почитательниц, громко объявляла, что «ждет машина, и отец Михаил устал». Услыхав про машину, отец Михаил бодро устремлялся, переваливаясь с боку на бок, за своей спасительницей, энергично помогая себе своим складным стульчиком. Вдогонку ему неслось со всех сторон: «Отец Михаил, помолитесь обо мне!» «Ладно, помолюсь. О всех молюсь. Будьте здоровы и мое почтение», – отвечал он, нахлобучивая на голову высокий цилиндр. Не знаю, где он раздобыл это картонное изделие: либо у какого-нибудь театрального бутафора или же сделал сам.

Картина прохода Михаила с Николкой под предводительством энергичной дамы сквозь строй богомолок была довольно комичной. Представьте: Николка со своим колтуном в пальто до пят и карлик в жилетке с цилиндром на голове, окруженные морем «белых платочков». Бабульки семенят, обгоняя друг друга. Вся эта огромная масса, колыхаясь и разбиваясь на несколько потоков, движется на фоне Троицкого собора, церквей и высоких лаврских стен по мосту через Монастырку, оттесняя и расталкивая опешивших иностранных туристов. Те, очевидно, полагали, что происходят съемки фильма-фантасмагории, в котором герои из XVIII века оказались в центре современного европейского города.

Самая замечательная встреча с отцом Михаилом произошла в 1990 году. На Успение я пошел в Никольский храм и увидел его в левом приделе. Он сидел на своем неизменном стульчике. Николки с ним не было.

– Александр, чего я тебя этим летом нигде не встретил? – спросил он, глядя на меня снизу вверх хитро и задорно.

– Да я нынче сподобился в Париже побывать.

– В Париже? Да чего ты там забыл? Там что, православные церкви есть?

– Есть. И немало. Даже монастыри есть. И русские, и греческие.

– Да ну!.. И чего тебе наших мало?

– Да я не по монастырям ездил, а взял интервью у великого князя.

– Какого такого князя?

– Владимира Кирилловича, сына Кирилла Владимировича – Российского императора в изгнании.

– Ух ты. Не слыхал про таких. И чего они там императорствуют?

Я стал объяснять ему тонкости закона о престолонаследовании и попросил его молиться о восстановлении в России монархии. И вдруг Михаил ударил себя по коленкам обеими руками и закатился громким смехом. Я никогда не видел его смеющимся. Смеялся он, что называется, навзрыд, всхлипывая и вытирая глаза тыльной стороной ладоней.

Я был смущен и даже напуган:

– Что с Вами? Что смешного в том, чтобы в России был царь?

– Ну, ты даешь. Царь. Ишь ты. Ну, насмешил. Царь! – продолжал он смеяться, сокрушенно качая головой.

– Да что ж в этом смешного?

– Да над кем царствовать?! У нас же одни бандиты да осколки бандитов. И этого убьют.

***

Недавно я рассказал о том, что хочу написать о знакомых юродивых моему приятелю. Я описал ему Михаила и Николку.

– Да я их помню, – сказал он. – Они у нас несколько раз были. Ночевали при церкви.

Его отец был священником. Сам он ничего толком рассказать о них не мог, но обещал отвезти к своему отцу. К сожалению, и отец его не смог вспомнить какие-нибудь интересные детали.

– Да, бывали они в нашем храме. Но тогда много юродивых было. Сейчас что-то перевелись.

Любовь русских людей к юродивым понятна. Ко многим сторонам нашей жизни нельзя относиться без юродства. Вот только юродство Христа ради теперь большая редкость. Таких, как Николка и отец Михаил, нынче не встретишь. Многое изменилось в наших храмах. Прежнее большинство бедно одетых людей стало меньшинством. В столичных церквях появились сытые дяди в дорогих костюмах с супругами в собольих шубах. Вчерашние насельники коммунальных квартир вместе с некогда счастливыми обладателями номенклатурных спецпайков выходят из церкви, приветствуют «своих», перекидываются с ними несколькими фразами и гордо вышагивают к «Мерседесам» последних моделей, чтобы укатить в свои многоэтажные загородные виллы…

Я не завидую разбогатевшим людям и желаю им дальнейшего процветания и спасения. Многие из них, вероятно, прекрасные люди и добрые христиане. Вот только когда я сталкиваюсь на паперти с чьими-то холодными стеклянными глазами, почему-то вспоминаю Николку с его кротким, застенчивым взглядом, словно просящим прощения за то, что он есть такой на белом свете, и за то, что ему очень за нас всех стыдно.

Где ты, Николка? Жив ли?
Александр Богатырев
http://www.pravoslavie.ru/put/39098.htm

_________________
комментарии:

Священник Константин:
Николка о котором идёт речь к сожалению уже умер, в 1997г. На этой фотографии он юродивый странник. Но со временем он стал священником, и служил в Кировоградской епархии на Украине.
Последние года перед смертью он служил в Свято-Покровском храме г. Кировограда. Я знал его лично, и не один год был рядом, так как был в то время был панамарём в этом храме.
Похоронен он на лелековском кладбище г. Кировограда. Сейчас уже издана книга "Жизнеописание иерея Николая Трубина" в которой рассказывается о его жизни, и приводятся воспоминания его духовных чад. В этой книге есть и эта фотография.
Если кого-то интересует более подробная информация пишите на мою эл. почту. По возможности постараюсь ответить.
shp-konstantin@yandex.ru

0

2

............................продолжение.....

Кто такие юродивые современности?
http://s55.radikal.ru/i147/1009/13/a5d3da7b6ae6.jpg

Я вспоминаю, как когда-то давно, ещё мальчишкой, впервые увидел юродивого.

Этот странный мужчина спешил оторваться от шпаны. Его сгорбившаяся фигура волочила авоську с пустыми бутылками. Он шёл неуверенно, постоянно сбиваясь и оборачиваясь. Глумливая толпа кидала палки и оскорбления в спину Коли Первомайского. Один подросток вконец потерял страх и, догнав его, отвесил пинка.

Коля развернулся и начал орудовать авоськой. Шпана бросилась наутёк, а он ещё долго не мог успокоиться. Рыдая навзрыд, Коля яростно крутился вокруг своей оси и хаотично размахивал увесистой тарой. Мне было смешно и немного страшно. Потом вызвали милицию, и этот странный дядя сел к ним в машину.

Шли годы, и я рос. Уже неизвестно откуда, но в голове сформировалось стойкое убеждение. Все юродивые – это просто больные люди с отклонениями в психике, и лучше держаться от них подальше. Я по-прежнему иногда встречал Колю в районе станции метро «Первомайская», название которой стало его фамилией. Порою я брал на себя грех и спрашивал с издёвкой: «Коль! Когда бутылки-то сдашь?» Тот пытался всё объяснить, польщенный вниманием, несвязно мычал мне вслед, даже не догадываясь, что над ним смеются. Так я сам уподобился той шпане.

Люди боятся того, чего не могут понять. В мире, где всё поддаётся вычислению и анализу, не остаётся места божественному промыслу. Витиеватым движением шариковой ручки бюрократ направляет в дурдом тех, кто не вписывается в сухие рамки статистики. Психбольница – последнее пристанище Наполеона, Мессии и Андрея Юродивого современности. Там на них вешают ярлыки, рассортировывают по папкам личные дела с непонятными терминами в графе «Диагноз». Шизофрения, психоз, эпилепсия, паранойя – целый полигон для применения новых лекарственных препаратов, последних достижений современной медицины. И постепенно Наполеон перестаёт видеть чёрную треуголку на своей голове, превращаясь в полуживой овощ, а Мессия не слышит голоса Бога во сне. Но так было не всегда…

Во времена Иоанна IV юродивый почитался как святой. Встреча с ним считалась добрым знаком, каждый верующий делился куском хлеба и ночлегом с насмешливым посланником Господа. Именно смех был разящим мечом Прокопия Устюжского, Василия Блаженного и Исаакия Печёрского. Они бились с бесами и высмеивали лукавого. Нищие, босые, странствующие по всем городам Древней Руси, юродивые обличали мирские пороки и навлекали на себя поношения тогдашних бюрократов. «Бог хочет, чтобы люди стали глупы в земных делах и умны в небесных. Мы называем умным того, кто выполняет Божью волю», – говорил святитель Афанасий Александрийский.

Судьба сводила меня с разными людьми, но только встреча с Виталей разрушила стойкое убеждение детства. Он постоянно коротал время во дворе и разительно выделялся на фоне местных. Натянутые до груди шорты, заправленная в них клетчатая рубаха и нелепая жёлтая бейсболка на голове. Все дворовые ребята потешались над Виталиными рассказами. Как бесконечная бурная река, его истории перетекали из одной темы в другую, натыкались на каменистые пороги заикания, иногда срываясь словесным водопадом на непонятную ругань. Он оставлял впечатление окончательно свихнувшегося мальчишки, которому, к слову, было далеко за тридцать. В то время моё совершеннолетие самоутвердилось получением долгожданных водительских прав. Жутко гордый, я хвалился ламинированной карточкой перед друзьями во дворе. Виталя подбежал и попросил дать взглянуть. С недоверием я протянул удостоверение. Покрутив его в руках, Виталя быстро потерял интерес и решил обнародовать следующий захватывающий рассказ, вновь превратившись в «водолея». Так мы и познакомились.

В наше время блаженные безумцы, по каким-то причинам не попавшие под шариковую ручку бюрократа, смеются и юродствуют, выражая себя в искусстве. Каждый житель Твери знает Степаныча. Он стал символом города и сторожевым храма Покрова Богородицы. Так же, как у Витали, у него есть дар. Каждый день на набережной Степаныч цветными мелками рисует церковные сюжеты. Яркие радужные купола, лики святых и особо любимые небесные пейзажи родной Твери. Ночует юродивый в сторожке, что у храма, питается подаяниями добрых людей. Те любят блаженного художника за бескрайнюю доброту и открытое сердце. Степаныч обожает детей, показывает им картины на асфальте и дарит мелки.

Стоило бы познакомиться с Андрюшей и Серёжей, развлекающих люд на волгоградских улицах. Ребята – настоящие артисты. Костюмированное шоу, разбавленное песнями и плясками, затрагивает самые злободневные темы. Откуда-то раздобытая форма сотрудников правоохранительных органов наделила ребят театральными полномочиями. Проезжая по центральным улицам города, вы вполне можете притормозить у обочины, дабы прильнуть к окну из любопытства. Ведь не каждый день можно наблюдать двух милиционеров, играющих в ладушки или изображающих сцены баталий из китайских боевиков. Иногда Серёжа и Андрюша смеются над пожарными, обливая друг друга водой в огнеупорных комбинезонах. В другой раз они переодеваются военными. Разбавляя выступление любимой восточной тематикой, после спетой «Комбат-батяня» сходятся в борьбе сумо.

...Примерно через год я встретил Виталю второй раз. Теперь дела обстояли хуже. Завсегдатаи двора так устали от болтовни, что, лишь завидев его на горизонте, сразу грозились навешать тумаков. Я решил подойти и подшутить над ним. Каково же было удивление, когда Виталя заявил: «А я тебя знаю!» Он прищурился, поднял глаза к небу и выдал мою фамилию, имя, отчество, не забыв указать день рождения и все цифры номера водительских прав. Я стоял, раскрыв рот. Бурным потоком несвязанных фраз Виталю понесло в пучину лишь ему известных сюжетов. Я очнулся и перебил этот поток: «Что ты сказал? Как меня зовут?» Вечный ребёнок в жёлтой кепке, недовольный бестактностью, на одном дыхании повторил все мои личные данные. И тут меня словно осенило. Виталя не болен, он, скорее, гениален. Он должен жить среди людей, он безобиден. А феноменальная память, возможно, смогла бы заинтересовать учёных. Просто Виталя никем не понят…

Интересно, в какую папку определили бы Иисуса, приди он сегодня? Шизофрения или мания величия?
Кто сможет узреть послание Бога за витиеватыми движениями шариковой ручки?

Коля Первомайский так и не сдал бутылки, и никто не знает, что с ним стало. Степаныча убили бомжи возле ветхой сторожки у храма. Андрюша и Серёжа больше не дают концертов на улицах Волгограда. Виталю отправили в психбольницу, и он наверняка уже не помнит ни моих водительских прав, ни ребят с нашего двора, на самом деле обожавших этого чудака…

http://shkolazhizni.ru/archive/0/n-35866/

0

3

.................продолжение ....

СПРАВКА!

ЮРО́ДИВЫЕ подвижники Православной Церкви, принимавшие на себя подвиг юродства, т.е. внешнего, кажущегося безумия. Основанием для подвига юродства послужили слова апостола Павла из первого Послания к Kоринфянам: Ибо слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас, спасаемых, — сила Божия (1 Kор. 1, 18), ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих (1 Kор. 1, 21), а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие (1 Kор. 1, 23), если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, то будь безумным, чтобы быть мудрым (1 Kор. 3, 18).

Юродивые отказывались ради Христа не только от всех благ и удобств земной жизни, но также часто и от общепринятых норм поведения в обществе. Зимой и летом они ходили босиком, а многие и вообще без одежды. Нарушали часто юродивые и требования морали, если смотреть на нее как на выполнение определенных этических норм. Многие из юродивых, обладая даром прозорливости, принимали подвиг юродства из чувства глубоко развитого смирения, чтобы люди приписывали их прозорливость не им, а Богу. Поэтому они часто говорили, употребляя внешне бессвязную форму, намеками, иносказаниями. Другие юродствовали, чтобы потерпеть унижения и бесславия ради Царства Небесного. Были и такие юродивые, которые не принимали на себя подвига юродства, а действительно производили впечатление слабоумных благодаря своей оставшейся на всю жизнь детскости.

Если объединить мотивы, побуждавшие подвижников принимать на себя подвиг юродства, то можно выделить три основных момента: попрание тщеславия, весьма возможного при совершении монашеского аскетического подвига; подчеркивание противоречия между истиной во Христе и так называемым здравым смыслом и нормами поведения; служение Христу в своеобразной проповеди не словом или делом, а силой духа, облеченной во внешне убогую форму.

Подвиг юродства — специфически православный. Kатолический и протестантский Запад не знает подобной формы подвижничества.

Юродивые по большей части были мирянами, но можно назвать и несколько юродивых — монахов. Среди них св. Исидора, первая по времени юродивая (ум. 365), инокиня Тавенского монастыря; св. Симеон, прп. Фома. Наибольшую известность из юродивых получил св. Андрей. С его именем связан праздник Покрова Пресвятой Богородицы.

Особенно распространено и почитаемо народом было юродство Христа ради на Руси. Его расцвет падает на XVI столетие: в XIV в. — четыре почитаемых русских юродивых, в XV в. — одиннадцать, в XVI в. — четырнадцать, в XVII в. — семь.

Подвиг юродства — один из тяжелейших подвигов, который принимали на себя во имя Христа отдельные лица ради спасения своей души и служения ближним с целью их нравственного пробуждения.

В Kиевской Руси еще не было подвига юродства Христа ради как такового. Хотя отдельные святые в известном смысле и юродствовали какое-то определенное время, но это скорее был аскетизм, принимавший по временам формы, очень сходные с юродством.

Первым юродивым в полном смысле этого слова был на Руси Прокопий Устюжский (ум. 1302). Прокопий, согласно житию, смолоду был богатым купцом «от западных стран, от латинска языка, от немецкой земли». В Новгороде он пленился красотой православного богослужения. Приняв Православие, он раздает бедным свое имение, «приемлет юродственное Христа ради житие и в буйство преложися». Kогда его начали ублажать в Новгороде, он ушел из Новгорода, направился «в восточные страны», шел по городам и селам, непроходимым лесам и болотам, принимал благодаря своему юродству побои и оскорбления, но молился за своих обидчиков. Праведный Прокопий, Христа ради юродивый, избрал для своего жительства город Устюг. Жизнь он вел настолько суровую, что с ней не могли сравниться предельно аскетичные монашеские подвиги. Юродивый спал под открытым небом «на гноище» нагой, впоследствии на паперти соборной церкви, молился по ночам о полезном «граду и людем». Питался он, получая от людей до невероятности ограниченное количество пищи, но никогда не брал ничего у богатых.

То, что первый русский юродивый прибыл в Устюг из Новгорода, не случайно: Новгород был поистине родиной русского юродства. Все известные русские юродивые XIV в. связаны, так или иначе, с Новгородом.

Здесь «буйствовали» в XIV в. юродивые Николай (Kочанов) и Федор. Они устраивали между собой показные драки, причем ни у кого из зрителей не возникало сомнения, что они пародируют кровавые столкновения Новгородских партий. Никола жил на Софийской стороне, а Федор на Торговой. Они переругивались и кидались друг в друга через Волхов, например, кочанами капусты. Kогда кто-нибудь из них пытался перейти реку по мосту, другой гнал его назад, крича: «Не ходи на мою сторону, живи на своей». Предание прибавляет, что после таких столкновений блаженные возвращались часто не по мосту, а по воде, как по суху.

В Kлопском Троицком монастыре подвизался прп. Михаил, почитаемый в народе за юродивого, хотя в его житиях (три редакции) мы и не находим типичных черт юродства. Прп. Михаил был провидцем, в его житиях собраны многочисленные пророчества, по-видимому записывавшиеся иноками Kлопского монастыря. Прозорливость св. Михаила выразилась, в частности, в указании места для рытья колодца, в предсказании близкого голода, причем старец просил кормить голодных монастырской рожью. Св. Михаил предсказал болезнь посаднику, ущемлявшему иноков, и смерть князю Шемяке. Предсказывая смерть Шемяке, преподобный старец погладил его по голове, а обещая владыке Евфимию хиротонию в Литве, взял из его рук ширинку (носовой платок) и возложил ему на голову. У прп. Михаила, как и у многих других святых, была особая связь с нашими «меньшими братьями». За гробом игумена он шел в сопровождении оленя, кормя его мохом из своих рук. В то же время, обладая высоким даром Христовой любви к ближним и даже к твари, старец сурово обличал сильных мира сего.

Современник прп. Михаила Ростовского юродивый Исидор (ум. 1474) жил на болоте, днем юродствовал, а по ночам молился. Его били, над ним смеялись, несмотря на чудеса и предсказания, заслужившие ему прозвище «Твердислов». И этот юродивый, подобно праведному Прокопию Устюжскому, был «от стран западных, роду римского, языка немецкого». Точно так же другой ростовский юродивый Иоанн Власатый (ум. 1581) был пришельцем с Запада. Иноязычное происхождение трех русских юродивых свидетельствует, что они настолько глубоко пленились Православием, что и форму подвижничества избрали специфически православную.

Первым московским юродивым был блаженный Максим (ум. 1433), канонизированный на Соборе 1547 г. K сожалению, житие блаженного Максима не сохранилось.

В XVI в. пользовались всеобщей известностью в Москве Василий Блаженный и Иоанн Большой Kолпак. Помимо жития св. Василия память народная сохранила и предание о нем. По преданию, Василий Блаженный был в детстве отдан к сапожнику в ученики и тогда уже проявил прозорливость, посмеявшись и прослезившись над купцом, заказавшим себе сапоги: Василию было открыто, что купца ожидала близкая смерть. Уйдя от сапожника, Василий вел в Москве бродячую жизнь, ходил без одежды, а ночевал у одной боярской вдовы. Для юродства Василия характерно обличение общественной несправедливости и грехов различных сословий. Однажды он уничтожил товары на рынке, наказав недобросовестных торговцев. Все его казавшиеся взору обычного человека непонятными и даже абсурдными поступки имели тайный мудрый смысл видения мира духовными очами. Василий кидал камни в дома добродетельных людей и целовал стены домов, где творились «кощуны», так как у первых снаружи видел изгнанных бесов, тогда как у вторых — плачущих Ангелов. Подаренное царем золото он отдал не нищим, а купцу: прозорливому взору Василия открылось, что купец потерял все свое состояние, а просить милостыни стыдился. Питие, поданное царем, юродивый вылил в окошко, чтобы потушить пожар в далеком Новгороде.

В разгар опричнины он не боялся обличать грозного царя Ивана IV, за что пользовался в народе огромным моральным авторитетом. Интересно описание обличения Василием Блаженным царя во время массовой казни в Москве. Святой обличил царя в присутствии огромного скопления народа. Народ, молчавший во время казни бояр, в то же время, когда разгневанный царь готовился пронзить юродивого копьем, зароптал: «Не тронь его!.. не тронь блаженного! В наших головах ты волен, а блаженного не тронь!» Иван Грозный вынужден был сдержать себя и отступить. Погребен был Василий в Покровском соборе на Kрасной площади, который в сознании народа навсегда соединился с его именем.

Иоанн Большой Kолпак подвизался в Москве при царе Феодоре Иоанновиче. В Москве он был пришельцем. Родом из вологодских краев, он работал водоносом на северных солеварнях. Все бросив и переселившись в Ростов Великий, Иоанн построил себе келью около церкви, покрыл тело веригами и тяжелыми кольцами, выходя же на улицу, всегда надевал колпак, отчего и получил свое прозвище. Иоанн часами мог смотреть на солнце — это было его любимое занятие — помышляя о «праведном солнце». Дети смеялись над ним, но он не сердился на них. Юродивый всегда улыбался, с улыбкой он и прорицал будущее. Незадолго до смерти Иоанн переселился в Москву. Известно, что умер он в мовнице (бане), погребли его в том же Покровском соборе, в котором погребен Василий. Во время погребения блаженного поднялась страшная гроза, от которой многие пострадали.

В XVI в. обличение царей и бояр стало неотъемлемой принадлежностью юродства. Яркое свидетельство такого обличения дает летопись о разговоре псковского юродивого Николы с Иваном Грозным. Пскову в 1570 г. грозила участь Новгорода, и юродивый вместе с наместником Юрием Токмаковым предложили псковитянам ставить на улицах столы с хлебом-солью и с поклонами встречать московского царя. После молебна царь подошел к Николаю за благословением, тот поучал его «ужасными словесы еже престати велия кровопролития». Иоанн, несмотря на увещевание, велел снять колокол с колокольни храма Святой Троицы, и в тот же час у него пал лучший конь по пророчеству святого. В сохранившемся предании рассказывается, что Никола поставил перед царем сырое мясо и предложил есть. Когда царь отказался, сказав: «Я христианин, и в пост мяса не ем», Никола ответил ему: «А кровь христианскую пьешь?»

Юродивые особенно сильно удивляли иностранцев-путешественников, находившихся в то время в Москве. Один из них писал в 1588 г.: «Kроме монахов, русский народ особенно чтит блаженных (юродивых) и вот почему: блаженные... указывают на недостатки знатных, о которых никто другой и говорить не смеет. Но иногда случается, что за такую дерзкую свободу, которую они позволяют себе, от них тоже отделываются, как это и было с одним, двумя в предшествовавшее царствование, за то, что они уже слишком смело поносили правление царя».

Таким образом, юродство на Руси по большей части не подвиг смирения, а форма пророческого служения, соединенного с крайней аскезой. Юродивые обличали грехи и несправедливость, и, таким образом, не мир смеялся над русскими юродивыми, а юродивые смеялись над миром. В XIV–XVI вв. русские юродивые были воплощением совести народа.

Почитание народом юродивых привело к тому, что начиная с XVII в. появилось много лжеюродивых, преследовавших свои корыстные цели. Случалось также, что за юродивых принимали и просто душевнобольных людей. Поэтому Церковь всегда очень осторожно подходила к канонизации юродивых.

http://pravkniga.ru/prav-ju.html

0

4

Юродивые Христа ради. Закон Божий



Блаженная Ксения Петербургская. Закон Божий






0


Вы здесь » БогослАвие (про ПравослАвие) » ОБЩИЕ ВОПРОСЫ » Куда подевались юродивые?