sberex.ru -
Вверх страницы

Вниз страницы

БогослАвие (про ПравослАвие)

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » БогослАвие (про ПравослАвие) » РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОСТ И РОЖДЕСТВО » Рождественские рассказы, стихотворения, новеллы ( читальный зал )


Рождественские рассказы, стихотворения, новеллы ( читальный зал )

Сообщений 31 страница 60 из 119

31

Дитя.

Маленький ослик видел сон.

Ему снилось, что он пасется дома, в Назарете, на лугу у Марии. Была ранняя весна, и все вокруг цвело, зеленело и благоухало. Птицы радостно пели и резвились в воздухе. Он услышал крик младенца и заметил внезапно, что птицы возликовали о Сыне Марии. Сердце от радости подскочило к самому горлу. «Это родилось Дитя», – подумал ослик во сне.

Солнце тоже хотело при этом присутствовать и засияло так ярко, так резко в глаза осла, что он проснулся. «Ах, это только сон», – подумал он разочарованно.

Была отнюдь не весна, тем более совсем не Назарет, а старый, обветшалый хлев в Вифлееме.

Но он почуял запах весенних цветов, звучало пение птиц и все вокруг светилось и сияло. Осел разлепил глаза и оглянулся.

Ангел изо всех сил махал ему, даже подталкивал своими крыльями. Что он хотел теперь показать? Ослика бросило в жар.

Тут Ангел отошел в сторону, так что ослик мог рассмотреть Марию и Младенца.

Он уже родился!

Иосиф открыл сундук и вынул чудное белье, которое было у Марии припасено. Ангел протянул его Марии, и Мария красиво и аккуратно завернула Дитя. Она высоко подняла Младенца, чтобы все могли увидеть, и протянула Его Иосифу. Вокруг стояли ангелы и пели. Они пели так прекрасно, совсем тихо, едва можно было расслышать.

Иосиф и хозяин молча прислушивались к чудесному пению ангелов и смотрели на Сына. Тут Мария взглянула в сторону осла и заметила, как он вытянул шею.

– О Иосиф, – сказала она, – покажи Его нашему маленькому ослику!

Иосиф подвел ослика к яслям. Ослик почуял, что сено пахнет весенними цветами.

Внезапно в хлеву наступила ночь. Ангелы исчезли.

Теперь только через прореху в крыше вниз на ясли светила звезда, все остальное лежало в темноте. Осел видел очень ясно, как вокруг Младенца все блестело и сияло. Иосиф и старик тоже смотрели.

– Звезда светит так ясно, – сказал старик, – кажется, словно у Него корона. Теперь я начинаю понимать, почему мне приснилось, что ко мне придет царь.

Младенец лежал с открытыми большими, темными глазами. Осел нежно обнюхал Его. Что за прекрасные щеки у Него, какие теплые и белые. А глаза как у ангела.

Старик сказал: «Мария, смотри, как сияют глаза у твоего Сына! Как ясные звезды! Можно подумать, что в них отражается все великолепие небесного царства. Я спрашиваю себя, кто Он, этот Ребенок?»

– Скоро мы это узнаем.

Постучали в ворота. Старик вышел и открыл. Там стояли пастухи, у которых ночевали последнюю ночь Иосиф и Мария. Осел сразу узнал Рубена.

– У вас ли вновь рожденное Дитя? – спросил пастух.

– Завернутое в пелены, лежит в яслях? – воскликнул ясный, гордый голос.

– Да, – отвечал старик. – Войдите. Но тихонько.

Пастухи вошли в хлев, прошли на цыпочках к яслям и пали на колени. Долго стояли они так, не шевелясь. Глаза Рубена сияли и старый дед вытирал слезы. Осел слышал, как снаружи пели ангелы.

Пастухи мешкали подниматься, они охотно еще долго стояли бы на коленях и молились.

– Кто родители Младенца? – спросил дед. – Мы хотим рассказать что-то необычное.

Когда пастухи увидели Иосифа и Марию, они очень удивились.

– Это вы? – сказали они. – Мы ожидали богатых людей. Но Бог лучше знает.

Старый пастух начал: «Мы, как обыкновенно, сторожили наших овец. Ночь была озарена светом большой звезды, которую мы никогда прежде не видели. Внезапно перед нами появился Ангел Божий и мы очень устрашились. Но Ангел сказал:

– Не бойтесь! Внемлите, я возвещаю большую радость, которая пойдет по всем народам. Потому что сегодня родился Спаситель, Христос Господь из дома Давидова. И вот вам знак: вы найдете Ребенка, завернутого в пелены, лежащего в яслях.

И в тот же миг я увидел во все небо поющих ангелов:
«Слава в вышних Богу,
И радость на земле,
И людям благоволение!»

Ангелы тут же снова исчезли, и мы сказали друг другу: «Мы хотим пойти в Вифлеем и увидеть Младенца, о котором возвестил Ангел» Торопясь, собрались мы в путь»

– Но как вы смогли нас найти? – спросил удивленно хозяин.

– Это было нетрудно, – ответил пастух. – Сначала мы шли по дороге в Вифлеем. Здесь мы увидели звезду, стоящую как раз над этим домом, все остальное лежало в темноте. Можно видеть, как сюда излилась Божья благодать.

– Мой хлев! – сказал старик.

Затем долго было тихо. Пастухи стояли и смотрели на ребенка. Чувствовалось, что им было трудно оторваться.

– Если бы мне можно было остаться возле тебя и Младенца, – вздохнул Рубен и погладил маленького ослика.

– Вот я и узнал, что это за Дитя, – думал старик. – Подумать только! Спаситель в моем хлеву.

– Добрый Пастырь, – сказал Рубен, сияя счастьем.

– Поистине, Бог послал нам большую радость, – сказал дед. – Теперь нам пора назад, к нашему стаду. Время выгонять скот на пастбище.

Пастухи ушли. Было видно, как днем. Звезда все светила. Ребенок, Мария и Иосиф спали. Но осел еще стоял около яслей. Иосиф забыл его отвести назад на место. Он стоял очень тихо и охранял Младенца.

Он вспоминал о своих друзьях дома в Назарете. Осел знал, что пройдет еще немало времени, пока Мария со своим Сыном вернутся домой. Иосиф вчера намекнул на это; слишком много пришло людей в Вифлеем, чтобы пройти перепись.

Ослику очень хотелось, чтобы звери в доме получили весть о Младенце.

– Жаль, – думал он, – здесь лежит теперь самое милое в свете Дитя, с глазами, в которых отражается Божья благодать, а овцы, козы и их дети этого не знают и по-прежнему нетерпеливо ждут. Как же мне сообщить в Назарет?

В то время, как ослик стоял и напряженно думал, взошло солнце. Птицы из Назарета проснулись на деревьях вокруг хлева и запели свои ликующие песни. Они заглядывали через слуховое оконце.

– Ослик! – щебетали они, – можно ли нам посмотреть Ребенка? Мы слышали сегодня пение ангелов и видели их, мы уже знаем, что Он родился, но мы не отваживались петь с ангелами. Можно ли нам теперь залететь вовнутрь?

Одна птаха уже влетела через прореху в крыше. Это был малыш, который так кособоко прыгал. Он тотчас уселся на край яслей.

– Тс! – сказал ему ослик.

Но едва он увидел Ребенка, ему стало просто невмоготу оставаться спокойным. Он пискнул. Это было слишком для друзей, остававшихся снаружи. Они столпились у слухового оконца, и скоро вся стая была в хлеву. Они расселись вокруг, где только нашли место, у самых, самых яслей. Некоторые сидели совсем близко от спящей Марии, и целая стайка устроилась прямо на ослике.

– Тс! Соблюдайте тишину! Тс! – урезонивал ослик. – Вас пустили посмотреть, но ведите себя потише, чтобы их не разбудить.

Одно мгновение птицы в самом деле сидели смирно, но когда самый смелый из них не удержался и слетел на руку Ребенка, трое других тут же принялись прогонять его оттуда.

– Будьте же послушными, – шептал ослик. – Иначе выпровожу вас всех отсюда.

Тут Ребенок во сне шевельнул рукой. Разве могли птицы остаться спокойными! Они славили Его своей песней. О, как они щебетали, какие выводили трели!

Мария проснулась и улыбалась. Затем проснулся Иосиф и тоже улыбнулся.

Старик заявил, что теперь уже ничему не удивится.

Вскоре проснулся и Ребенок. Пристыженные, нерешительно, потому что разбудили Его, щебетали птицы. Только смелый отважился подлететь к яслям и показать свое искусство.

– Мои маленькие птицы, – сказала Мария. – Спасибо вам за такое пение. Теперь вы увидели моего Сына. Не лучше ли вам лететь снова домой. Потому что без вас действительно очень пусто в Назарете.

Осел теперь знал, как он пошлет весть.

– Дорогие птицы, – сказал он, – послушайтесь Марии и летите домой. И объявите всем, особенно ягнятам и козлятам, что здесь произошло.

– Мы хотим еще спеть Младенцу колыбельную, – попросили птицы. – Можно?

И они запели так тихо и чудно, что Младенец снова закрыл глаза и заснул.

Затем птицы вылетели в оконце наружу. Они прощебетали прощальные слова и исчезли в той стороне, где Назарет.

– Хорошо им, они могут лететь домой, – подумал ослик. – У меня тоже дом в Назарете. Но я самый счастливый из всех, потому что мне можно и дальше оставаться с Сыном Марии и Иосифом. Ведь я их маленький ослик.

Вифлиеем.

Маленький ослик стоял, привязанный, возле старого хлева.

– Мы уже довольно давно как пришли в Вифлеем, – думал он, обнюхивая свежую травку. – Я хочу назад, в Назарет. Так хочется домой. Представляю, как ждут Марию козлята и ягнята, они, наверно, без конца спрашивают, скоро ли мы придем, и нетерпеливо топчутся.

Вспомнив своих маленьких друзей по играм, ослик не мог не улыбнуться.

– Но теперь-то мы уж скоро придем! Я слышал, как сегодня Иосиф сказал Марии, что осталось совсем немного семей, которых еще нужно переписать. Мария же лишь спросила: «Почему все-таки, милый Иосиф, нас запишут после всех?» На это Иосиф ответил: «Все говорят, что они очень торопятся» Мария вздохнула: «Наверное, нам здесь хорошо и я не хочу снова оказаться в нашем маленьком домике. Я все время вспоминаю наших животных» Не печалься, Мария, – успокоил ее Иосиф. – Через пару дней мы отправимся домой.

И маленькому ослику стало так радостно на душе, что он не мог промолчать.

– Иа! – прокричал он осторожно, потому что видел, что маленький Сын Марии спит и его нельзя будить.

– Он такой мягкий и нежный. Когда я уткнулся мордочкой в Его щечку, это было так прекрасно, как бывало дома, в прохладной воде ручья. А глаза Его блестят мягко, словно доброе весеннее солнце, когда оно впервые воссияет после долгой зимы. Ни у кого в мире нет таких глаз. Так говорили и пастухи. И старик, хозяин хлева, так говорит. И его черная корова, и его маленькая овечка тоже так думают.

Пока ослик так размышлял о Ребенке, у него не раз вырывалось радостное «Иа».

– Чему ты улыбаешься, маленький ослик? – спросили овцы, которые глодали у стены скудное сено.

– О, я думаю о Сыне Марии, – сказал осел. – Это чудеснейшее Дитя во всем свете. И самое милое, и самое умное, и самое сладкое, и…

– Самое хорошенькое и славное, – продолжила овца. Она не выносила, когда осел хвалился. – Не ты ли как-то удивлялся, кто это звонит, когда Он засмеялся?

– Ну да, конечно! Мне казалось, что это было пение ангелов. Вы помните, как пели ангелы, когда Он родился?

– Ангелы? – спросила овца озадаченно. – Какие ангелы? Может, тебе почудилось? Может, ты слышал журчание дождя?

– Дождя? – испуганно воскликнул ослик.

– Да, когда журчит дождь, это похоже на маленькие колокольчики.

– Да нет, это пели ангелы! – уверенно ответил ослик.

В этот момент черная корова очнулась от своего легкого сна, открыла глаза и сказала: «Я слышала, как Мария сказала нашему хозяину, что они собираются идти домой. Это правда, маленький ослик?»

– Да-да! – подтвердил ослик и радостно замотал хвостиком.

– А не могли бы вы погостить еще немного? – спросила овца. – Хотя бы до тех пор, пока Он не научится ходить. Было бы так весело смотреть, как Он будет прыгать.

– Нет, – ответил ослик. – Нам надо как можно быстрее возвращаться.

– Ну побудьте еще, хотя бы пока Он не начнет ползать, – попросила овца.

– Нет, это невозможно. У Марии дома остались животные, они нас ждут, и у Иосифа его мастерская.

– Мне так хотелось бы услышать, как Он разговаривает, – промычала корова. – Я уверена, Он будет учить только хорошим и благородным словам.

– Конечно, – подумал осел.

– А не могли бы вы остаться, пока Он не начнет говорить? – спросила корова. – Это же не так долго.

– Нет, – сказал ослик. – Мы отправимся на этой неделе.

Корова и овца совсем опечалились. Только ослик весело держал голову и глядел вверх на небо.

– Смотрите-ка! Прекрасная звезда! – воскликнул он.

Все тоже посмотрели наверх. Как раз в эту минуту заходило солнце. Вокруг быстро расползалась темнота. А на небосклоне все выше и выше поднималась большая звезда.

– Я узнал ее! – удивился ослик. – Это та самая звезда, что светила над вашим хлевом, когда мы сюда пришли.

– В ту ночь, – когда Он родился? – удивленно спросила корова.

– Я могу только предполагать, что сегодня вечером еще что-то случится, – заметила овца. – Может быть, ангелы снова придут сюда?

– Кто знает, – проворчала корова.

Чужеземцы.

– Какой примечательный вечер, – молвила Мария. – Так тихо и светло.

– Да, все очень торжественно, – подтвердил Иосиф.

Старик высунул голову из хлева.

– Что это там светится? – спросил он.

– Звезда, – ответил Иосиф. – Она стоит прямо над хлевом.

– Теперь я узнаю ее, – обрадовалась Мария. – Это та же звезда, что светила нам здесь в ту ночь, когда родился Младенец. Хотела бы я знать, что произойдет сегодня.

– Да-да, она приходила в ту ночь, – подтвердил старик. – Она была там, на повороте дороги. Я видел ее. И мне казалось, что шествует царская чета.

– А пришли всего лишь мы, усталые путники. Но смотрите, сюда снова идут люди, – воскликнула Мария изумленно.

В этот вечер появились действительно могущественные гости. «Они, должно быть, пройдут мимо, – удивленно проговорил Иосиф. – Посмотри, какие у них могучие верблюды, их шкуры лоснятся, словно серебряные»

– И что за знатные всадники, – воскликнула Мария. – Но смотри-ка, Иосиф, они направляются сюда. Мы как чувствовали.

– Ничего удивительного, что они идут сюда. Меня больше ничего не удивит, – промолвил старик.

Незнакомцы между тем подошли к хлеву. Можно было видеть, как они богаты и благородны. Их верблюды были просто великолепны. Седла и сбруя были украшены серебром и драгоценными камнями. Все так и засверкало в свете звезды, когда передний верблюд склонил голову.

А как благородны были всадники. В своих богатых одеяниях они выглядели царски.

– Мы хотим видеть новорожденного Царя Иудейского, – сказал первый из них.

– Мы видели сияющую звезду, и она вела нас на всем пути сюда, к этому дому, – сказал другой.

– Мы пришли приветствовать Свет Мира, – сказал третий.

Иосиф в удивлении стоял молча. Он оглянулся на Марию, но она уже вернулась в хлев к своему Сыну.

Три чужеземца были так уверены, что пришли в правильное место; они махнули своим слугам, чтобы те помогли им слезть с верблюдов.

Только теперь Иосиф увидел, что позади трех больших толпится еще множество верблюдов поменьше. Сидевшие на них люди быстро спешились и торопились услужить своим господам.

Когда первый чужеземец выпрямился, стало видно, как он велик и статен. Он простер руки к звездам.

– Он кажется великаном, – думал Иосиф удивленно. – Словно молодой герой или витязь.

– Ну, – спросил тот глубоким голосом, – где царское Дитя?

Иосиф стоял безмолвно и удивленно. В это самое мгновение из хлева послышалось ликование проснувшегося Младенца.

– Туда! – воскликнул второй.

Он был не так велик, как его гигантский друг. У него был строгий, повелительный взгляд, он производил впечатление неумолимого и непогрешимого судьи.

Иосифу стало ясно, что перед ним властитель большого народа. Но когда он входил в хлев, и ему пришлось наклонить свою гордую голову.

Третьему чужеземцу еще надо было сойти с верблюда. Он был очень стар, худ и согнут. Ему приходилось тяжело опираться на палку.

Внутри хлева было еще темно, только через прорехи в крыше на ясли изливался свет. Он блестел и сиял вокруг Ребенка, который смотрел из соломы на входящих, улыбался и махал.

– Звезда ли такая светлая, или этот свет исходит от Младенца, думали люди, смущаясь и кланяясь до земли.

Тут Он засмеялся от удовольствия. Весь хлев наполнился веселым щебетанием, даже первый пришелец улыбнулся.

Могучий богатырь пал на колени. Ребенок потянулся и протянул свои ручки, как бы желая к нему. Мария высокого подняла Его и передала в протянутые руки великана.

– О, Царь Земли, – прошептал чужеземец, – я сильнее всех людей, но я слаб как младенец, когда держу Тебя в своих руках, ибо Ты сильнее меня.

Он смиренно поцеловал маленькие пальчики я протянул Мальчика следующему гостю.

– Вот кого довелось мне держать в своих руках, – сказал тот нежно. – Ты будешь Господином Мира! Я богат и могуществен, и люди слушаются малейшего намека моего, но вблизи Тебя познал я, что я убог и мал, потому что Ты могущественнее меня.

Он бережно поцеловал Ребенка, а затем положил Его на руки третьего незнакомца. Этот задрожал так, что едва мог удерживать Ребенка. Но он не просил, чтобы ему помогли.

– О Дитя, Дитя! – шептал он. – Наконец-то Ты пришел, Ты, кого так долго все ждали. Я владею всей мудростью мира, но когда держу Тебя в своих руках, я чувствую себя невежественным, словно ребенок, потому что Ты мудрее меня.

Ребенок улыбнулся и потянул за белую бороду. Мария поспешила подойти и ослабить Его маленькие пальчики. Старик поцеловал ребенка в лоб и улыбнулся. Затем он наклонился, достал из белой кожаной сумки и высыпал в чашу коричневые зерна. Он зажег их угольком от очага. Низкое помещение наполнилось клубами чудного благоухающего дыма.

Иосиф и Мария смотрели с удивлением. Тут старик сказал:

– Мы проделали большой путь с Востока, чтобы чествовать Царя. В Его честь мы возжигаем ладан, как заведено в нашей земле.

Следующий чужеземец раскрыл ковчег. Он достал оттуда ларец со смирной. Она также великолепно пахла. Но смирну не надо зажигать, чтобы почувствовать ее благовоние.

– Вот моя драгоценность, это смирна. В нашей стране есть обычай дарить ее царям.

Статный чужеземец стоял у яслей и играл с Ребенком, который вертел вокруг пальца его перстень. Ему хотелось ухватить необыкновенно большую, блестящую жемчужину. И тут чужеземец снял свой перстень и вложил Ему в руку.

– Царское Дитя, Тебе владеть кольцом истины, – сказал он. – Вот драгоценность, которая есть у меня.

Тут он вынул несколько золотых монет и протянул их Иосифу.

– Вот золото для Младенца, – молвил он.

– Но маленькому ребенку не нужен такой дорогой подарок, – возразила Мария.

– Мы уже несколько месяцев видим по ночам удивительный свет звезды. Так мы узнали, что подходит час Рождества нашего великого Царя, и решили отправиться в этот путь, чтобы чествовать Его, – сказал старейший гость.

– Мы пришли, чтобы чествовать Царя. Поэтому и дары наши должны быть царскими, – добавил другой.

Мария ответила:

– Вы правы. Он будет царем. Ангел возвестил это.

Чужеземцы захотели об этом услышать. И Мария рассказала об Архангеле Гаврииле, который приходил к ней в Назарет и возвестил ей, что этот Ребенок будет Спасителем мира и Царем.

Все слушали напряженно. Затем старик сказал: «Непостижимы пути Господни»

– Его удивительная мудрость привела нас сюда, – промолвили двое других.

В приоткрытых воротах толпились слуги. Им тоже было любопытно взглянуть на Ребенка, что повлек их господ в столь дальний путь в страну иудеев. Они тянули шеи, чтобы увидеть Его. Мария заметила это.

– Входите, входите, – сказала она и освободила им место возле яслей.

– Что это здесь так сияет? – шептали слуги. – Это глаза Ребенка или звезда, что льет сюда свет?

– Это Дитя будет Царем Мира, – сказал старик.

Слуги пали ниц, коснувшись лбами пола. Ребенок улыбался им точно также, как перед этим благородным господам.

– Оставайся и дальше столь же кроток, каков Ты сегодня, – сказал один из рабов. – Ты будешь править миром, у Тебя будет скипетр Господа, и в Твоем царстве жизнь бедных рабов, тоже будет иметь значение.

Малыш кивнул и в этот момент словно задумался.

– Кажется, Он нас понял, – сказали рабы радостно.

Мария взяла Ребенка и передала в руки раба.

– Да, Он будет Царем, – сказала она спокойно. – Но Он будет также Спасителем Мира, и потому служителем всех людей мира, и служителем рабов тоже.

– О, Царь царей, Служитель служителей, – ликовали рабы. – Как добр Господь, что послал Тебя на Землю для всех бедняков.

Мария положила Ребенка назад в ясли, где Он тотчас заснул. Все еще минуту тихо стояли вокруг: благородные господа и бедные рабы. Затем статный чужеземец сказал:

– Ставьте шатры для ночлега! Пора отдыхать. Утром мы должны отправиться в обратный путь. Путь в Вифлеем был очень долог. – Затем он повернулся к Иосифу. – Нам теперь надо возвращаться как можно скорее. Только по пути мы еще должны зайти к царю Ироду в Иерусалим. По дороге сюда мы были в его дворце и спрашивали его о новорожденном царе иудейском. Но Ирод ничего о нем не слышал. Поэтому он был рад все узнать, и мы рассказали все, что знали. Он просил нас зайти на обратном пути и рассказать, кто этот Младенец, чтобы он также мог чествовать Его.

Тут из ночи подул холодный ветер, и ясный свет звезды угас. Мария, наклонившись, укрыла Сына своей шалью. Она знала, что Ирод очень злой царь. Она не могла поверить, что он благорасположен к Ребенку. Но она не отважилась сказать это важным гостям.

– Иосиф, я что-то беспокоюсь, – прошептала Мария, когда чужеземцы разошлись по своим шатрам. – Я боюсь царя Ирода! Когда он сюда придет… Я не могу об этом и думать!

– Нам нужно быстро, как только получится, уходить отсюда, – ответил Иосиф. – Вифлеем лежит слишком близко к Иерусалиму. Дома в Назарете нам будет надежнее. Я буду готов завтра, самое позднее послезавтра. И тогда мы немедленно отправимся.

– Ах, как мне хочется, чтобы эти добрые люди не рассказывали Ироду, что за Дитя у нас, – вздохнула Мария. – Не мог бы ты их попросить, чтобы они не делали этого, Иосиф?

– Не думаю, что я отважусь поговорить с такими важными господами, – робко возразил Иосиф.

– Милый Иосиф, сделай это, пожалуйста, ради Сына, – просила Мария.

– Я попробую завтра утром, до того, как они отправятся, – успокоил ее Иосиф.

Вокруг хлева расположились верблюды. Ослик был привязан к воротам. Начало ночи было довольно теплое, и он охотно остался среди молодой травки и цветов.

– Маленький ослик, – повернулся к нему верблюд, – почему благородная госпожа живет в старом обветшалом хлеве?

– Иосиф и его бедная Мария, – ответил ослик, – они совсем не знатные люди.

– А где их стада? – спросил другой верблюд.

– Стада! – воскликнул ослик. – Это я. Конечно, в Назарете у Марии и Иосифа есть еще овцы и пара коз.

– То есть ты служишь бедным людям, – в замешательстве произнес верблюд. – Почему же тогда наши богатые господа пришли сюда к ним?

– Я не знаю, – ответил ослик. – Но что мне до того, богат ли мой господин деньгами и имуществом. Мария и Иосиф богаты добротой, дружелюбием и готовностью помочь. Я могу вам только сказать, что это прекрасно, иметь господина, который никогда не бьет, и не кричит, и не требует, чтобы ты нес больше, чем можешь.

– Ты, конечно, прав, – заметил верблюд. – Мы, животные, больше ценим доброго человека, нежели богатого. Но скажи мне, маленький ослик, что это за удивительное Дитя, о котором я тут слышал. Я слышал, хозяин рассказывал о Нем целыми днями. Он чуть ли не всем говорил о Нем. Кто это?

– Добрый Пастырь, – сказал ослик спокойно.

– Добрый Пастырь! – воскликнул верблюд.

– Добрый Пастырь! – прокатилось среди отдыхающих животных. – Ты говоришь правду?

– Ангелы пели для Него всю ночь, когда Он родился. Миру Спаситель, Царь и Пастырь, – очень гордо выговорила корова.

Тут верблюды подняли головы к ночным весенним облакам. Всю ночь они лежали тихо и думали о том, что они услышали. Когда пришло утро, осел сказал:

– Когда вы пойдете в обратный путь через город Назарет, не можете ли вы передать всем привет и сказать, что Ребенок хорошо себя чувствует, и Мария и Иосиф тоже, и что мы скоро вернемся? Ведь мы тоже скоро уходим.

– Мы о таком городе ничего не слышали, – ответил верблюд. – Но если наш путь приведет в него, мы не забудем передать твой привет. У нас тоже есть к тебе просьба.

– Какая же? – спросил ослик.

– Нам так хочется увидеть Ребенка, прежде чем мы отправимся назад. Не можешь ли ты нам помочь?

– Охотно попробую, – ответил ослик.

Утром, когда гости вышли из шатров, один сказал другому: «Мне снилось сегодня, что приходил Ангел и повелел идти назад другой дорогой. Мы не должны идти через Иерусалим и разговаривать с Иродом»

– Странно, – воскликнул другой, – мне снилось то же самое.

Подошел тяжелой поступью старик.

– Сегодня ночью ко мне приходил Ангел, нам нужно выбрать другой путь домой, – сказал он.

– То же самое снилось и нам! Будет мудро, если мы последуем сну.

И они решили идти домой прямым путем. Как рад был Иосиф, узнав об этом!

– Конечно, это Бог послал гостям такой сон, – думал он. – Он знал, как я беспокоюсь. Он видел, что я не осмелюсь с ними заговорить. Как Он добр.

– Может быть, вы пойдете через Назарет, – напоминал ослик друзьям. – Не забудьте передать привет.

– Мы твое пожелание выполним, – сказал верблюд. – Но и ты, пожалуйста, выполни свое обещание.

Тут ослик так громко закричал и застучал копытцами в ворота, что вышла Мария.

– Подожди еще немного, мой маленький ослик, – сказала она. – Я принесу тебе свежей воды.

И она снова ушла внутрь.

О, как разочаровались верблюды.

– Подождем еще немного, – успокоил их ослик. – Она еще не поднимала Ребенка.

Животные беспокойно ждали, пока слуги собирали и укрепляли поклажу. Наконец, они услышали крик Младенца.

– Сейчас, – сказал осел и принялся снова громко кричать и топать, пока Мария не вышла. И на руках у нее был Сын.

– Ах! – воскликнули верблюды.

Слуги забыли, что им нужно делать, едва они увидели Ребенка.

– Что с тобой сегодня случилось? – спросила Мария своего ослика.

Он тряс головой и топал так, что Марии пришлось подойти к нему.

– Ты не заболел? – спросила она обеспокоенно. – Прежде ты не поднимал такого шума!

Ослик потерся головой о шаль Марии.

– Ты хотел сказать мне доброе утро, маленький разбойник! – засмеялась Мария. – Вот оно что.

Верблюды просяще вытянулись навстречу Марии. Она держала Ребенка и всем позволила о него потереться, прежде чем снова вернулась в хлев.

– Ты хорошо сделал, маленький ослик – сказал верблюд. – Мы очень тебе благодарны что ты помог нам увидеть Доброго Пастыря. Мы этого никогда не забудем.

Сон.

Во сне на маленького ослика внезапно напал страх. Сердце его забилось, и он очень перепугался.

В этот момент он услышал из яслей крик Младенца.

– Ах, это Ты меня разбудил, – обрадовался он. – Теперь весь страх остался во сне. Как это было ужасно. Что только не приснится!

Но что же приснилось ему? Ему приснилось, что они пришли в Назарет. Все животные прискакали, чтобы сказать им добро пожаловать.

– Мы хотим видеть Ребенка! Мы хотим видеть Дитя! – кричали козлята и ягнята и танцевали вокруг них от радости. – Где же Он?

Тут ослик обнаружил, что ребенка нет, и Марии тоже нет. Никто не ехал в его седле. Там лежала только тяжелая поклажа.

– Где же ты оставил Ребенка? – спросила старейшая овца.

– Он только что был тут, – заикнулся сбитый с толку ослик.

– Но где Он теперь? И где Мария?

Да, где же они, где Мария и ее Ребенок? Ослик совсем отчаялся.

– Ты потерял их в пустыне, и их слопали львы? – спросили козы.

– Ты сбросил их в ущелье, и они разбились о скалы? – сетовали овцы.

– Их унесло вниз по течению, когда ты перебирался через реку? – кричали ягнята.

Ослик ничего не мог вспомнить. Только как он с трудом взбирался на гору, как хотел показать друзьям Дитя.

– Мы по вас так соскучились! – блеяли ягнята.

– Мы так надеялись и ждали! – мекали козлята.

Ослик почувствовал, что его сердце замерло от ужаса. Тут он проснулся и понял, что все это было во сне. Он стоял в темноте в хлеву в Вифлееме; Мария, Иосиф и хозяин спали на полу на соломе, а Ребенок лежал в яслях.

– Мы так по вас соскучились, – услышал он какое-то эхо из своего сна.

– Это все оттого, что вчера Мария и Иосиф много разговаривали о возвращении, – подумал он.

Иосиф рассказывал, что уже все готово, и они могут отправляться в обратный путь.

– Как я хочу этого! – отвечала Мария. – Мы здесь уже почти три месяца. Ребенок стал уже совсем большой.

– Весеннее солнышко тоже уже светит и греет. Все так чудесно, что можно подумать, будто мы у Бога в Эдеме и гуляем по райским лугам, – сказала Мария. – Ах, милый Иосиф, что это будет за чудесное путешествие домой.

– Да, оно будет совсем другое, чем наш путь сюда. Тогда была холодная зима. И было так дождливо! Ты помнишь?

– Наш славный ослик нам очень помог тогда, – сказала Мария. – Теперь он, наверное, только и думает, как бы вернуться домой. Я заметила, что он очень тоскует по родине.

Так они разговаривали друг с другом, пока не заснули. Осел был необычайно счастлив. Даже смешно, что может присниться такая чушь.

– Впрочем, сон есть сон, и не стоит ему придавать большое значение, – думал он.

В это мгновение в хлеву воссиял свет. Сначала появилось слабое свечение, но оно все разгоралось и разгоралось. Наконец, осел отчетливо увидел Ангела в светящемся одеянии. Тот склонился над Иосифом и прошептал:

– Иосиф! Иосиф! Слушай хорошо!

Но Иосиф перевернулся во сне на другой бок, и при этом даже махнул рукой, словно хотел прогнать Ангела, нарушившего его сон.

– Иосиф, – продолжал Ангел, – проснись скорее и разбуди Марию. Вам нужно уложить свои пожитки, взять Ребенка и бежать. Но не домой. Царь Ирод хочет убить Младенца. Поэтому вам нужно на время бежать от него в Египет и укрыться там. Не бойтесь, Ангел вас бережет. Иосиф, проснись же, наконец, пора!

Иосиф пошевелился, потянулся, что-то пробормотал и открыл глаза.

Ангел нежно погладил ослика по ноздрям. Это было так, словно повеял нежный западный ветерок.

– Милый маленький ослик, – прошептал он, – ты поможешь мне отвезти ребенка в безопасное место.

– Что такое мне приснилось, Господи? – спросил Иосиф. – Будто бы я должен идти с младенцем в Египет! Чего только не приснится! Все, рано утром отправляемся в Назарет! Это будет хорошо.

Иосиф снова улегся и хотел опять заснуть. Но ослик не позволил. Он так топал, поднял такой шум, что Иосиф окончательно проснулся и встал.

– Что тут происходит? – спросил он.

Осел закричал так громко, что его крик разнесся по всему хлеву. Он звенел на самой высокой ноте. Мария проснулась, и старик тоже.

– Что такое? – спросила Мария. – Я так беспокоюсь. Мне кажется, мы в большой опасности.

– Это осел раскричался, – успокаивал ее Иосиф. – Ложись, поспи еще немного.

– Нет, – сказала Мария, – если бы ничего не случилось, он бы так не кричал.

В конце концов Иосиф стал рассказывать: «Я видел странный сон. Ангел пришел ко мне и сказал, что нам надо скорее идти в Египет и оставаться там некоторое время, Ирод хочет убить нашего Ребенка»

– О, – воскликнула Мария, вся задрожав. – Я так боюсь его! Бежим! Скорее! Прямо сейчас!

– Но Мария, это был лишь сон. Поспи еще. Мы можем обсудить это завтра утром.

Осел закричал снова.

– Нет, – уверенно сказала Мария. – Я думаю, ослик видел Ангела и знает, что он действительно говорил с тобой. Похоже, нам действительно угрожает опасность. Бежим скорее, Иосиф!

Тут Иосиф впервые осознал, что Ангел хотел его предостеречь во сне. Он помог Марии уложить вещи и навьючить осла. Было еще темно, поэтому он раздул угли в очаге, чтобы можно было хоть что-то видеть.

Старик, хозяин хлева, опечалился.

– Вам уже в самом деле надо ехать? – спросил он. – Среди ночи? Останьтесь хотя бы до утра.

– Надо торопиться, Ребенок в опасности, – объяснил Иосиф.

– Кто может причинить вред маленькому ребенку, – заметил старик. – Тебе просто приснился страшный сон.

– Но Ангел, которого я видел во сне, указал мне, что надо бежать, – отвечал Иосиф. – И наш маленький ослик тоже его видел.

– Подождите хотя бы, пока рассветет, – советовал старик. – Еще бродят дикие звери. Они всех убьют, и вас, и Ребенка.

– Мы не боимся диких зверей, не они угрожают нашей жизни.

– Но кто же? – спросил старик и потряс головой.

– Ирод!

– Но чужеземцы с Востока не встретятся с ним на обратном пути. Так что он не знает, кто этот Ребенок, – уговаривал старик.

– Он легко может выведать это у какого-нибудь мудреца, – сказал Иосиф. – И захочет убить Его, потому что не потерпит, чтобы на земле получили власть Добро и Справедливость.

– Ну что ж, делайте как знаете, – сказал, наконец, хозяин. – И да хранит вас Бог!

– Мы хотим поблагодарить тебя за все, ты дал нам кров на это время, – сказал Иосиф. – Смотри, вот ярмо, это я сделал для тебя из оливкового корня. Я нашел этот корень в овраге неподалеку.

– Это очень хорошая работа, – сказал старик. – Я тебе очень благодарен. Мое старое ярмо сломалось и больше не годится.

– Да, я заметил, что тебе нужно новое, – сказал Иосиф, улыбаясь.

Мария взяла старика за руки.

– У меня есть для тебя пальто, сшитое из ткани, которую мне оставили чужеземцы с Востока, – сказала она.

– Какое теплое и мягкое. Оно слишком хорошо для меня. Но я очень рад. Мое старое пальто износилось, и я не знал, где взять новое.

– Да, я видела, что тебе нужно новое пальто, – сказала Мария. – Как хорошо, что я заранее успела закончить.

– Раз уж вы сейчас уходите, я тоже хочу вас поблагодарить, что вы мне сделали честь, остановившись в моем маленьком хлеву, что Спаситель здесь родился. Ни одно место на земле не будут почитать так, как этот маленький хлев, – молвил старик.

Маленький ослик становился все более и более нетерпелив. Как долго можно стоять и прощаться? Ангел ведь сказал, что надо торопиться. Он затопал копытцами и потянул Иосифа, державшего поводья.

– Знаю, – сказал Иосиф, – нам надо поторапливаться.

Мария пошла в хлев. Ребенок еще спал в яслях. Он улыбнулся во сне, когда Мария взяла Его на руки.

– Позволь мне еще разок подержать Его, – попросил хозяин.

Мария завернула ребенка в шаль и передала старику. Тот поднес Ребенка к ослику. Иосиф передал Марии поводья, старик поцеловал в щечку Ребенка и подал матери.

Ослик потрусил так быстро, что Иосифу пришлось бежать, чтобы поспевать.

Была еще темная ночь, но осел хорошо видел в темноте и знал правильный путь, как им выйти на дорогу.

– Как хорошо, что мы тогда не нашли пристанища внутри каменной стены, на постоялом дворе, – заметила Мария задумчиво. – Нам пришлось бы ждать до утра, пока откроют ворота. Может, утром было бы уже поздно.

– Да, это хорошо, что мы жили здесь, а не за стеной, – сказал Иосиф и внезапно воскликнул: – Постойте-ка, тут мое пальто зацепилось за куст!

Мария придержала маленького ослика, пока Иосиф освобождал пальто.

– Как тихо вокруг, – промолвила Мария. – Смотри, на востоке уже потихоньку светает. Скоро взойдет солнце.

Тут ослик навострил ушки. Он услышал вдалеке стук копыт. Скоро его услышал и Иосиф.

– Всадники скачут. Кто бы это мог быть так рано?

Цокот быстро приближался.

– Лучше нам остаться в кустах, – сказал Иосиф и потянул ослика с дороги.

В ту же минуту мимо них проскакала группа солдат. Они очень торопились и не заметили беглецов.

Иосиф и Мария наблюдали за всадниками. Вскоре перед ними распахнулись ворота, взошло солнце, и его первые лучи сверкнули на их заблестевших шлемах.

– Как хорошо, что мы сошли с дороги, – подумала Мария.

– Но теперь надо торопиться, – сказал Иосиф.

Ни Иосиф, ни Мария не догадывались, что это были солдаты царя Ирода. Они были посланы, чтобы схватить их Сына.

Весь день путники шли на юг и не отваживались отдыхать. К вечеру они совсем устали. Солнце зашло и стало темно.

– Жутковато оставаться здесь в лесу, – сказала Мария.

– Все же нам надо остановиться, – заметил Иосиф.

Мария слезла с осла. Они поели хлеба, что дал им старик, хозяин хлева, а ослик пожевал травы. Поводья были свободно брошены.

Иосиф и Мария легли на землю и прислонили головы к ослиному брюху. Ребенок радовался и протягивал ручонки к небу, словно хотел поиграть с сияющими звездами.

Тут упала большая звезда. Ребенок ликовал, пока она скользила по небосклону.

– Малыш не боится темноты, – подумал Иосиф. – Он чувствует себя здесь так же уютно, как и в хлеву.

– Видишь, как Он тянет ручонки к звездам? – спросила Мария. – Они мерцают ему, словно хорошие друзья.

Мария и Иосиф были так отвлечены игрою и радостным сиянием Младенца, что скоро забыли о страхе и горе. Ослик начал тихонько похрапывать. Скоро задремал и Малыш. Сами Мария и Иосиф спали спокойно, пока снова не настал день.

0

32

В трактире.

Весь следующий день трусил маленький ослик в сторону юга. В седле он вез Марию и Ребенка. Иосиф молча шел рядом.

Все реже и реже попадались им оливковые рощи и виноградники. Все длиннее был путь от одного человеческого жилища до другого. В конце концов они оказались в самой настоящей пустыне. Голая и дикая, расстилалась перед путешественниками земля. Раскаленное солнце сжигало их. Они пришли в большую пустыню, отделяющую землю иудеев от Египта.

Осел ужасно уставал от утомительного топанья через пустыню. Тонкая пыль, забивавшая ему глаза и нос, сводила его с ума. Но не только осел страдал, песок мучил также Иосифа и Марию. Только маленький Сын, который спал, хорошо завернутый в шаль матери, ничего не замечал.

– Как мне хочется пить! – думал осел. – Мне в жизни еще так не хотелось. Но пусть я еще помучаюсь, лишь бы нам хотя бы к вечеру достигнуть сегодня Египта.

И он пробовал, несмотря на пыль, бежать быстрее.

Мария тоже мечтала о конце пути. После обеда она спросила Иосифа:

– Тебе не кажется, Иосиф, что мы сегодня наконец-то придем?

Но Иосиф только покачал головой.

– Милая Мария, – сказал он. – Говорят, что Египет очень, очень далеко. Много дней пути, думаю. Но ты не беспокойся. Ангел сказал, что поможет нам.

Мария притихла. Внезапно она воскликнула:

– Я вижу там здание! И деревья! Это начинается Египет! Ты разве не видишь! Вон там!

Да, вдали действительно показался дом и деревья. Маленький ослик поспешил туда с новыми силами. Великолепно! Скоро они будут на месте!

Но это был только трактир, расположенный в маленьком оазисе. Путешественники ночевали тут на своем пути в Египет и обратно. Сейчас здесь собралось большое общество. Один богатый торговец собрал свой караван, верблюдов и погонщиков, и разместил тут. С этим караваном он вез свои товары через пустыню. Торговец сидел за столом. Хозяин дома стоял рядом и разговаривал, когда вошли Мария и Иосиф.

– Конечно, такому, как ты, с такой свитой нетрудно пройти через пустыню, – заметил хозяин. – Но тут каждый день проходят мимо беженцы. Они спасаются от Ирода. Я уверен, что большинство из них погибает в песке и не добирается до цели. Они уже сюда приходят совсем изнуренные. Пустыню же по настоящему еще и не нюхали.

Иосиф и Мария испуганно посмотрели друг на друга. Теперь они впервые поняли, что путешествие будет очень тяжелым.

– Ангел нас сохранит, – прошептал Иосиф и утешая пожал руку Марии.

Тут их увидел хозяин.

– Что вы хотите, – спросил он сурово.

– Господин, не можешь ли ты нам и нашему ослу дать пристанище на эту ночь?

– А ты можешь заплатить?

– Иосиф открыл свой кошелек и вынул золотую монету, которую подарили ребенку чужеземцы с Востока. При этом многие увидели кольцо. Оно покатилось по земле прямо к столу, где сидел торговец. Тот хотел сперва наступить на него ногой, но когда кольцо подкатилось ближе, он понял, что там блестит большая жемчужина.

Иосиф нагнулся и поднял кольцо.

– Что за кольцо! – подумал торговец. – Еще никогда в своей жизни я не видел такого свечения. Я даже и не подозревал, что бывают такие жемчужины.

– Откуда оно у тебя? – спросил он и направил свой взгляд на Иосифа. – Ты, наверное, вор в бегах? Зачем иначе оказался ты здесь на краю пустыни?

– Наш Сын получил кольцо в подарок от очень богатого человека, – сказал Иосиф спокойно.

– Ваш Сын! – зафыркал торговец. – Грудным младенцам не дарят перстней! Признавайтесь теперь! Где взяли вы кольцо и золотые монеты?

– Все так, как сказал Иосиф, – ответила Мария, – Малыш получил все вместе от богатого чужеземца с Востока.

Торговец испытывающе посмотрел на нее. Странно, женщина встретила его взгляд с такими ясными глазами, что невозможно было и предположить, что она способна сказать неправду. Да, они сияли ему навстречу так, словно она никогда и подумать не могла ложное. Тут он посмотрел на ребенка.

Он не представлял из себя ничего особенного, когда спал на руках у матери. Кто же даст маленькому существу такой дорогой подарок?

– Можешь ты мне продать кольцо? – спросил он.

– Нет, – ответил Иосиф. – Оно принадлежит Младенцу и Он охотно с ним играет.

– Этот человек не знает ценности кольца, – подумал торговец. – О, мой Бог, как я хочу его заполучить. Мне кое-что пришло в голову.

– И куда же вы направляетесь? – спросил он в более дружелюбном тоне.

– В Египет, – ответил Иосиф.

Это обрадовало торговца. Никто не сможет пройти через пустыню с одним ослом и маленьким ребенком.

Он решил позволить этим людям путешествовать со своим караваном. За это время они столько задолжают ему за еду и воду, что в уплату он сможет потребовать кольцо.

– Послушай, добрый человек, – сказал он. – Вы не сможете с одним ослом пройти через пустыню. Но я могу вам, ведь я очень щедрый человек, могу вам предложить, чтобы вы ехали вместе с моим караваном. Так вы благополучно прибудете в Египет.

Иосиф поклонился, поблагодарил и улыбнулся Марии.

– Ты добрый человек, господин, – сказал Иосиф.

– Бог воздаст тебе за твое добро! – добавила Мария.

– Вы слышали, – сказал главный погонщик, когда он вышел к своим людям, – торговец пригласил идти вместе с нами в Египет бедных людей с ослом.

– Что бы это значило? – спросил один из людей. – Несомненно, он сделал это не только для того, чтобы им помочь.

– У него сердце из камня, – подумал другой.

– Но он их пригласил, – сказал главный. – И нет смысла с ним об этом разговаривать.

– Вы слышали? – спросил один из больших чудесных верблюдов, когда они остались одни. – Теперь мы будем идти через пустыню в обществе осла.

– Пф! – заметил другой и поднял свою морду к небу. – По-моему, нет ничего хорошего иметь в караване такой сброд.

– Как же может сопровождать нас осел, когда нам надо бежать рысью? – спросил третий.

– Он собьет ноги прежде, чем мы пройдем полпути, – заметил четвертый.

– И это лучшее, что для нас может быть, – объяснил старейший верблюд. – Тогда мы с честью придем в Египет и никто нас не засмеет.

– Тсс! – предупредил первый верблюд. – Он идет сюда.

– Тьфу, мы как будто их не видим, – потребовали они от старейшего верблюда. – Не говори с ним. Не отвечай, когда он спросит.

Иосиф привел осла, Мария с Ребенком шла рядом.

Тут вышел торговец.

– Вашего осла, конечно, вам надо продать, – сказал он. – Его нельзя взять с собой.

– Почему нельзя? – спросила Мария испуганно.

– Ему нельзя вместе с верблюдами. Они идут очень быстро. Но вряд ли хозяин купит его у вас за хорошую цену. Впрочем, вы можете ехать на одном из моих верблюдов.

– Но мы не можем продавать нашего ослика, – сказал Иосиф.

– Он справится, – заметила Мария.

– Мы будем много дней идти через пустыню, – сказал торговец. – Он не может совершить невозможное.

– Бог даровал нам осла, – сказал Иосиф. – Без него мы пропадем; он слышит, что мы не слышим, и видит, что мы не видим.

Торговец начал сердиться.

– Какой вздор! – сказал он. – Будьте благоразумны и продайте его!

– Наш осел может видеть Ангела, – сказал Иосиф. – И он всегда находил правильный путь. Мы очень благодарны за то, что ты нам хочешь помочь, но мы не хотим расставаться с нашим ослом.

Тут торговец понял, что ему их не уговорить, и ругаясь пошел в дом.

– Не бойся, маленький ослик, – сказал Иосиф, – мы никогда тебя не продадим.

– Сердечное спасибо тебе за все, мой милый маленький ослик, – сказала Мария и погладила его по морде. – Спасибо, что ты нас привел сюда в это хорошее место.

Между тем проснулся Ребенок. Когда он увидел множество больших чудных верблюдов, Он возликовал и протянул ручки, словно хотел их погладить. Тут Иосиф улыбнулся и поднес Его к ближайшему верблюду. Это был как раз старейший верблюд. Большой зверь лежал совсем спокойно, в то время как Дитя гладило его растопыренными пальчиками.

Мария пошла затем с Ребенком в дом. Иосиф снял с ослика поклажу и последовал за нею.

– Маленький ослик, – спросил старый верблюд, который совершенно забыл, что не хотел с ним разговаривать. – Что это за люди? Что это за Младенец?

– Ах, – счастливо сказал ослик, – это наш Добрый Пастырь.

– Добрый Пастырь? – переспросил верблюд. – Добрый Пастырь? Ты имеешь в виду Того, о Котором Бог нам сказал, что Он будет послан с Неба на Землю?

– Да, – сказал осел.

– Ой! Ой! – заойкали животные. – Добрый Пастырь!

– Когда Он меня гладил, – сказал верблюд, – я пережил такое счастье, мне казалось, что я могу день и ночь бежать через пустыню без устали.

– Когда Он смеялся, – подумал верблюд, что стоял следом за старейшим, – разлился такой чудесный запах, словно от свежего сена и моих любимых цветов.

– Этот запах еще немного держится в воздухе, – заметил другой.

– Маленький ослик, – спросил старый верблюд, – ты действительно собираешься Младенца и Его Мать везти в Египет через всю пустыню? Ты не сможешь!

– Смогу, я Марию из Назарета в Вифлеем привез.

– Это короткий путь. Но Египет много, много дальше. Я могу нести Мать с Ребенком.

– Нет, нет, это я ведь маленький ослик Марии.

– Ну иногда, немного, когда ты устанешь!

– Посмотрим, – сказал ослик, – может быть, какое-то время.

– И я! И я тоже! – закричали другие.

– Это действительно правда, как сказал твой господин, что ты можешь видеть Ангела? – спросил дальний верблюд.

– Да, конечно, – ответил ослик. – Каждый раз, как нам угрожала опасность, мне помогал Ангел. И в этот раз было так; потому-то мы и здесь.

– Зачем же вам в Египет? – справился старый верблюд.

– Злой царь хочет убить Ребенка.

Тут среди животных поднялся страшный шум. Они так раскричались, что погонщики вышли наружу в ночь, посмотреть, что случилось. Это продолжалось довольно долго, пока снова не наступил покой.

Рано на следующее утро в лагере царила большая суматоха. Все готовились к путешествию. Только богатый торговец сидел еще за столом и завтракал. После того, как Мария и Младенец собрались, Иосиф помог им взобраться на осла. Она играла с Ребенком, и это очень веселило верблюдов. Они вытянули свои шеи и совсем забыли свою обычную спесь. Вдруг послышался шум и стук копыт. Прямо сюда направлялась группа солдат.

– Мария, – воскликнул Иосиф обеспокоенно, – сюда идут. Может, они нас ищут. Как же нам укрыться?

В это мгновение верблюды зашаркали, окружили осла и укрыли обоих, его и Марию, от взгляда солдат.

Главарь быстро соскочил с лошади и поспешил к хозяину трактира.

– Не видели ли вы молодых людей с маленьким ребенком? – прокричал он в дверь.

– Ну кто же путешествует в пустыне с маленьким ребенком? – засмеялся торговец. – Что им тут делать?

– Ребенка прячут!

– Почему же?

– Ирод узнал, что в Вифлееме родился ребенок, о котором говорят, что он станет со временем царем. Но Ирод хочет этому помешать.

– Хм, хм, почему же вы не ищете их в Вифлееме?

– Мы обыскали весь город. Но тут Ирод узнал, что одна бедная чета, что жила в хлеву около города, исчезла с маленьким ребенком прямо в ночь, когда мы туда прибыли.

– Что за чушь! Царские дети не живут в хлеву! – снова сказал торговец. – И здесь на краю пустыни вы его не найдете. Посмотрите в деревнях вокруг Вифлеема. Выпейте-ка со мной бокал вина, чтобы вас ждала удача.

Главарь опорожнил бокал, затем сел на своего коня и исчез со своим отрядом в другом направлении.

Торговец был весь погружен в свои мысли, когда караван зашумел и отправился в дальний путь через пустыню.

– Интересно, что это за Младенец, – думал он. – Во всяком случае, Ирод не должен захватить их, особенно их кольцо. Я буду владеть этим перстнем.

Через пустыню.

Караван отправился через пустыню. Прежде, чем зашагали передние верблюды с вожаком, туда подъехал торговец на старейшем верблюде, и все остальные вытянулись в длинную цепь. Последним трусил маленький ослик с Марией и Ребенком. Иосиф, как обычно, шел рядом с ними.

– Подождите! Скоро осел споткнется в пустыне, – бормотал про себя торговец. – Тогда вы еще попросите меня о помощи.

И он приказал погонщику верблюда, который шел последним, чтобы он не терял из виду маленького ослика.

Но гордые верблюды приняли такой темп рыси, чтобы маленький ослик мог к ним приноровиться.

Погонщики кричали, погоняли и торопили, но ничего не помогало. Верблюды нисколько не прибавляли ходу.

– Животные сошли с ума, – сказал глава каравана.

– Что с ними?

– Быстрее, быстрее, – кричал торговец. – Ты мне обещал быстрое путешествие.

Все же в глубине души он был рад, что маленькая семья не слишком отстает. Но к вечеру маленький ослик очень устал. Когда пришло время разбивать лагерь, он еще долго, прихрамывая, брел к нему, хотя и пытался мужественно держаться вместе со всеми.

– Бедный маленький ослик, – сказал вожак, когда они пришли. – Ты очень устал? Мы старались идти не так быстро, как всегда, чтобы ты мог поспевать.

– Ах, как хорошо, что я могу теперь поспать. Меня только мучит мысль, что мы уходим так ужасно далеко от дома и мне еще предстоит такой длинный путь домой в Назарет. Все мои друзья ждут меня там. Они скоро сойдут с ума в ожидании Ребенка.

– Милый маленький ослик, – сказал старейший верблюд. – В Египет ведет очень долгий путь. Еще много дней придется тебе бежать хвостом к Назарету!

На следующий день раскаленный зной в пустыне был еще нестерпимее.

– Солнце словно замерло здесь над землей и хочет сжечь все живое, – вздыхал осел.

Время от времени он получал и глоток воды, которая в пустыне так ценна.

Торговец продавал ее Иосифу из большого кожаного бурдюка.

После обеда жара стала такой, что наступало удушье. Тут осел увидел внезапно Ангела. Он подавал ему знак свернуть налево. Осел немедленно последовал туда. Он пронзительно закричал, чтобы дать понять верблюдам, что угрожает опасность.

– Что случилось? – спросил Иосиф удивленно.

– Позволь ему делать, как он считает правильным, – сказала Мария. – Он всегда знал правильный путь. Я полагаю, что он снова увидел Ангела.

– Что случилось, маленький ослик, – воскликнул вожак.

– Ангел подал мне знак идти сюда, – ответил осел.

Тут верблюд повернулся и быстрой рысью подбежал к ослу. Все другие последовали за ним. Погонщики кричали, орали. Торговец очнулся от своего дневного сна.

– Что с вами со всеми случилось? – спросил он спросонья.

– Верблюды сошли с ума, – ответил главный. – Осел закричал, и они все побежали к нему, не слушая своих погонщиков. Такого мне еще не приходилось переживать.

– Поверните верблюдов, – приказал торговец.

– Они не слушаются, – услышал он в ответ.

Люди могли только совершенно беспомощно следовать за большими животными.

Ангел вел осла к одной большой ложбине в земле, защищенной каменными обломками. Он дал понять ослу, что надо оставаться здесь. Тут же собрались и все верблюды.

– Ангел хочет, чтобы мы оставались здесь, – сказал осел.

– Может быть, тебе померещилось? – осторожно спрашивал последний верблюд. – Ты ужасно устал, и так часто бывает в пустыне, что видят что-то необычное, оазис или что-то еще.

– Нет, я видел именно Ангела, – объяснял ослик.

– Что с вами случилось, – закричал торговец Иосифу. – Почему ты повел сюда осла?

– Это не я сделал, – сказал Иосиф. – Он сам сюда пришел. Он наверняка снова увидел доброго Ангела, которого Бог послал нам помогать по дороге в Египет.

– Мне кажется, вы все вместе сошли с ума! – торговец был очень сердит. – И ты, и твой осел, и верблюды, и погонщики, которые позволяют им делать, что они хотят.

И в это мгновение один из погонщиков вдруг закричал и взволнованно показал пальцем на черную стену туч, которая быстро вырастала вдали.

– Песчаная буря! Видно, Господь нас оберег, приведя сюда в эту маленькую долину, – сказал торговец. – Здесь для нас хорошее убежище.

В неистовой спешке был устроен лагерь. Едва все было готово, как разразилась ужаснейшая буря. Песок сек, и стало совершенно темно.

– Если бы мы остались там снаружи, наша жизнь была бы в опасности, – сказал торговец, – это самая страшная буря, какую мне приходилось видеть. Но здесь мы в укрытии. Какое счастье, что мы сюда пришли.

– Это Ангел Господа нашего, он привел сюда осла, – заметила Мария.

– Да, наверное, – подал голос главный погонщик. – Но я все же не понимаю, как это так.

– Ничего странного, – сказал Иосиф. – Господь послал нам своего Ангела на помощь. Мы не можем его видеть, только наш маленький ослик видит его. Поэтому мы можем спокойно следовать за ним, куда он ведет.

Главный заметил: «Странно, но я никогда еще не ощущал себя в песчаную бурю так надежно и безопасно, как в вашем обществе»

– И мы тоже, – заметили сторожа. – Теперь мы тоже понимаем, почему вы не хотели продавать своего осла.

– Я бы теперь и не стал вас об этом просить, – сказал торговец.

Все притихли и слушали бушевание бури.

Лишь Малыш своим радостным ликованием иногда пытался ее заглушать.

На следующее утро буря прошла.

– Хочу сделать вам одно предложение, – сказал торговец, не желая упускать из виду Иосифа с его кольцом. – Вы поедете на верблюдах, это будет для осла легче, чем вас везти.

Иосиф и Мария посовещались. Затем Иосиф сказал:

– Да, твое предложение хорошее, и мы сердечно тебя благодарим, что ты хочешь поберечь нашего маленького осла.

Верблюды заволновались. Кому из них позволят везти на своей спине Ребенка? Они толпились, пытаясь показать себя один смирнее другого.

Выбор пал на одного из вьючных верблюдов. Его поклажу распределили по другим животным. Мария воссела на сильном звере, который самой осторожной поступью пошел через пустыню.

– Посмотри, – заметил сторож, – верблюд думает, что ему позволили нести нечто особенное.

Осел же мужественно трусил следом. Было так пусто без Марии на спине.

– Я иду теперь как совсем обычный осел, – думал он опечаленно. – Я больше не маленький ослик Марии. Я так несчастлив. Без этой ноши все настолько утомительнее. Прежде моя голова касалась плеча Иосифа, и я мог иногда слушать ликование Младенца. Я этого не выдержу!

Вьючный верблюд был в этот вечер чрезвычайно горд и рассказывал другим все новые подробности, что сказала госпожа, и как Ребенок касался его, пока мать держала его ручонки.

На следующий день этот верблюд немного повредил ногу. Он слегка хромал. Поэтому он опять понес свою поклажу, а для Марии выбрали другого верблюда. И так пошли они дальше. Ровно один день и не больше позволялось каждому верблюду нести Младенца и Его Мать. Всегда утром находилась какая-то причина, почему приходилось менять. Животные находили это справедливым. Но сторож очень удивлялся.

– Похоже, верблюды специально так замышляют, – заметил главный, который очень много понимал в своих животных.

Только ослик был всегда печален. Уже так давно он не служит Марии. Теперь он мог только трусить сзади всех и выглядел жалким и опечаленным.

– Ты плохо переносишь жару, маленький ослик, – сказал Иосиф вечером. – Это хорошо, что тебе сейчас никого не надо везти.

Тут ослик отвернул голову, словно не хотел больше, чтобы Иосиф гладил его. Но когда пришла Мария, он не мог устоять, он обязательно должен потереться мордой о ее щеку.

– Скоро мы будем в Египте, – утешила его Мария. – Тогда мы снова будем одни, ты, я, Иосиф и наш Сын.

Однажды подошла к концу вода.

– Путешествие затянулось из-за песчаной бури, – заметил главный погонщик. – Если нам будет удача, мы еще сегодня вечером найдем источник. Здесь был маленький оазис, приблизительно полдня пути отсюда.

Это был самый плохой день всего путешествия. Все были измучены жаждой. Осел шел как во сне, ноги словно налились свинцом. Он был мокрый от пота и с ног до головы облеплен пылью.

– Видно, я умру в пустыне, – думал он. – Мария и Иосиф прекрасно обходятся без меня. Я был ихним только в дороге.

Тут осел упал и остался лежать на горячем песке.

– У нас нет времени его ждать, – сказал глава каравана.

– Нам нужно к роднику, если мы не хотим все погибнуть.

Иосиф попросил позволения сойти со своего верблюда.

– Я буду пробираться с ослом к источнику, – сказал он. – Я не могу его здесь бросить одного в пустыне и не дам ему умереть.

Он вернулся назад к ослу, разговаривал с ним и гладил его. Наконец, ему удалось снова поднять его на ноги. Какими уставшими, какими жаждущими были они, когда снова побрели вперед через пески.

– Держись! – сказал Иосиф. – Там оазис. Там ты сможешь пить сколько захочешь.

Но там не оказалось ни капли воды. Песок засыпал источник, и вода оказалась погребена глубоко в песке.

Люди пришли в отчаяние и рассердились.

– Это вы виноваты, – сказал торговец, – вы и ваш осел. Ради него мы идем медленнее, чем обычно. Без него мы были бы уже в Египте!

– Господь нам поможет, – кротко сказала Мария и подошла к своему ослику. В руках она несла Ребенка.

– Хотелось бы посмотреть, – проворчал торговец сердито. – Я спрашиваю тебя, как это произойдет.

Мария нагнулась к своему ослику, который полумертвый лег к ее ногам. Внезапно Ребенок начал смеяться. Словно зазвенел вспенившийся ручей.

– Только послушайте этого ребенка, – сказал главный погонщик. – Нужно быть совсем маленьким, чтобы смеяться в такой ситуации.

– Пусть замолчит! – закричал торговец. У него был жар, и жажда мучила его особенно сильно. – О, О! Не продаст ли кто бокал воды за золото? – взывал он.

Никто не отвечал.

– Милое Дитя, – шептала Мария, – погладь нашего ослика. Ему будет гораздо лучше, когда Ты его коснешься.

И она взяла ручки Ребенка и протянула их над головой животного. Тут Младенец возликовал, словно что-то рассказывал. Он задорно размахивал ручонками.

Уставшее животное раскрыло свои глаза и увидело Ребенка. Что Он хотел ему рассказать? Осел попробовал прочитать в ясных глазах Младенца.

Но кто это? Ангел? Куда он зовет?

Тут ослик наполовину привстал и приподнял голову! Действительно, невдалеке стоял Ангел и махал ему. Он встал и побрел к нему.

– Он увидел Ангела, – прошептала Мария, – благословенны Небеса! У нас будет вода!

– Вода! – закричали все и выстроились вслед за ослом долгой шаткой цепью.

Ангел увел осла почти за сотню метров в пустыню. Там оказался чистый источник.

Иосиф принес Марии воды.

– Нет, дай сначала торговцу, он уже в обмороке, – попросила она.

Когда Иосиф полил свежей водой на губы торговца, тот снова пришел в чувство.

– Что за вода? – спросил он. – Она сразу взбодрила меня.

Долго еще сидели люди в эту ночь без сна и разговаривали о чуде, которое произошло, и как они спаслись благодаря маленькому ослику Марии.

В Египте.

Перед удивленным взором Марии и Иосифа распростерлась зеленая равнина. Далеко на горизонте была видна сверкающая полоса. Глава каравана рассказал им, что это Нил, знаменитая река египтян.

– Скоро, скоро кольцо будет мое, – радостно думал торговец. – Как же чудесно оно! Не могу видеть, как играет с ним Ребенок. Такое кольцо только и давать малому дитяте!

Но тихий голос сердца шептал торговцу: «Ты в самом деле думаешь, что это будет правильно, за ту малость, что ты им дал, потребовать кольцо? Разве они не помогли тебе столько раз? Как бы ты справился с песчаной бурей, как бы нашел источник?»

Но торговец заглушал в себе этот голос.

– Я сделал для них больше, – говорил он себе. – А если я позабочусь, чтобы Иосиф нашел в Египте работу, а семья дом, у меня будет еще больше прав на кольцо. Иосиф сам никогда не сможет найти работу.

– Но мне действительно будет жаль с ними разлучаться, – вздыхал он. – Даже странно, как я успел их полюбить, спокойного Иосифа и добрую Марию, всегда такую нежную и веселую. А Дитя! Хотел бы я иметь такого ребенка. Никого не держал я в руках так охотно, как Его. Я подружился даже с их маленьким осликом. Есть что-то удивительное в этих беглецах. Много раз спрашивал я себя, кто же они такие. Да, я помогу им найти крышу над головой.

Наконец, они пришли в одну довольно большую деревню. Тут у торговца был знакомый, их связывали торговые дела, и он всегда тут останавливался. Он рассказал приятелю про Иосифа.

– Послушай, – сказал торговец Иосифу. – У моего друга здесь в деревне есть сад. Там растут бальзамины. В последнее время этот сад что-то пришел в запустение. Он просит тебя, чтобы ты привел его в порядок и заботился о нем. А рядом есть маленький дом, ты можешь его отремонтировать и жить в нем.

Иосиф и Мария, конечно, обрадовались.

– Ты, наверное, переодетый ангел? – спросила Мария. – Мне уже не раз так казалось.

От таких слов торговец покраснел.

– Как можем мы отблагодарить тебя за твою доброту? – Спросил Иосиф. – Может быть, у тебя есть какое-то желание.

Торговец дважды сглотнул и выговорил: «Кольцо!»

Иосиф и Мария посмотрели друг на друга.

– Это кольцо Младенца, – замешкался Иосиф. – Я не знаю, можем ли мы тебе его отдать.

Малыш сидел у Марии на коленях и играл кольцом. Внезапно, словно поняв, о чем идет речь, Он с восхитительной улыбкой протянул кольцо торговцу.

– Смотри, Он дает тебе кольцо, – сказала Мария. – Так что бери. Но ты должен знать, что это за кольцо; это не обычное кольцо, чтобы носить на пальце. Наше Дитя получило его в подарок от очень знатного и богатого человека.

Это кольцо истины. Когда его носит честный человек, жемчужина будет воистину сиять, но если его наденет недостойный, если он попытается солгать и обмануть кого-то, жемчужина потеряет свой блеск и красоту. Но ты хороший человек и можешь смело его носить.

Торговец застыл с кольцом в руке. Его словно ударили обухом по голове! Драгоценное кольцо было наконец его, и он не отваживался его надеть. Он и смотреть-то на него едва отваживался.

Тут закричал глава каравана. Караван был готов следовать дальше, и торговцу тоже пора было идти. Он наскоро простился с Иосифом и Марией, поцеловал Ребенка и поспешил. Он чувствовал в зажатом кулаке желанное кольцо.

Напоследок он обернулся и прокричал:

– Я еще вернусь. Я обещаю снова проводить вас в вашу страну, как только придет время.

– Бог тебе в помощь, – ответила Мария.

Больше года жили уже Иосиф и Мария в египетской деревне. Все в округе думали, что они простые беглецы. Женщины часто приходили к ним в дом и разговаривали с Марией. Они разглядывали Младенца и не уставали нахваливать Его. Как Он мил, как крепок и как красив.

– Мы никогда не видели такого ребенка, – говорила, бывало, одна женщина. – Словно ангел небесный! Скажи, Мария, не можешь ли ты налить мне немного молока? У меня нет больше, и моя дочурка голодная, хочет есть. Она не такая сильная и цветущая, как твой малыш.

Мария доставала из своих запасов молоко и отдавала соседке.

– Твой Сын выглядит словно царское дитя, – говорила другая. – Он вырастет великим человеком, Мария. Но не нальешь ли ты немного масла? Мой кувшин совсем пуст.

Мария доставала свой кувшин для масла и отдавала соседке, которая радостно отправлялась с ним домой.

И хотя никто из жителей деревни и не подозревал, что за Ребенок там жил, животные очень скоро все узнали.

Первым был пес. Он обнюхивал все кругом в саду и слышал, как ликовало Дитя. Мария сидела под тенистой пальмой и держала Его, завернув в шаль. Пес с любопытством приблизился. Когда же он заметил, что Ребенок остался один, он подошел поближе и обнюхал Его.

– Осторожней, не причини Ему боль ненароком! – закричал Ослик, который стоял неподалеку, привязанный под деревом, и наблюдал.

Мальчик протянул свои ручонки прямо к носу большого пса. У осла аж дыхание сперло.

– Не смей! – шептал он, – не трогай Его!

Пес осторожно лизнул ручонку, коснулся языком румяной щечки. Ребенок довольно улыбался. Пес повалился на землю и стал кататься и кувыркаться, так что Дитя просто заливалось от смеха.

– Что это за Младенец? – изумленно спросил пес. – Странно, Он совсем не похож на других. Рядом с Ним так чудесно себя чувствуешь. Такого со мной еще никогда не было. Словно это ангел, а не обычный человек.

– Он будет Добрым Пастырем! – важно Сказал ослик.

– Что ты говоришь? – пролаял пес. – А я лизал Его в лицо.

Тут пришла соседская кошка, высоко изогнув хвост, крадучись, готовая в любую минуту вспрыгнуть на крышу. Так забавно сидеть наверху и дразнить пса, пока он совсем не разозлится.

– Иди-ка сюда, кошка, – воскликнул пес взволнованно. – Иди послушай, что скажу.

Кошка была так обескуражена, что остановилась.

– Ну что там такое? – спросила она подозрительно. – Ты надеешься меня заманить?

– Да не бойся ты, иди сюда спокойно, – отвечал пес, – иди посмотри на этого Ребенка. Кто это, по-твоему?

Малыш протянул ручки навстречу кошке, которая подскочила к Нему большим прыжком. Она тут же принялась мурлыкать и ласково вытянула лапку.

– Будь поосторожнее с Ним, – пролаял пес. – Ты разве не видишь, кто это?

– Он выглядит не так, как обычные дети, – подумала кошка. – И как нежно Он гладит. Так гладила меня мама в детстве, когда я была совсем маленькая, и она вылизывала меня своим мягким язычком. Скажи же, кто это?

– Добрый Пастырь, – ответил пес.

– Добрый Пастырь, которого весь мир ждет со дня своего творения? – переспросила кошка.

– Да, – подтвердил пес, – именно Он.

Тут над головой кошки пронеслась стайка птиц. Они увидели кошку и хотели ее подразнить.

– Послушайте, – воскликнула кошка птицам, – не мешайте Ребенку. Вы не видите, что Он засыпает?

– Что это за Ребенок? – прощебетала востроносая птаха и пролетела снова рядом с кошкой.

– Поосторожнее, – заметила кошка, – разбудишь.

Птицы уселись на дерево и смотрели на Ребенка.

– Идите сюда, поближе, посмотрите вместе с нами, – сказала кошка.

– Ишь чего захотела, – заверещала птица. – Мы-то тебя хорошо знаем, кто ты такая и чего ты хочешь.

– Да ничего я вам не сделаю, говорю же, – отмахнулась кошка.

Две или три птицы отважились спорхнуть вниз, но к кошке приближаться не решались.

– Что за очаровательное Дитя. Смотрите, как Оно раскинулось во сне, – прощебетала одна.

– А вы знаете, что это за Ребенок? – спросил пес.

– Нет! – ответила птаха. – Но у Него ангельский вид.

– Откуда ты знаешь, как выглядят ангелы, – завороженно спросила кошка.

– А вот знаю. Я была зимой в стране иудеев, и там всюду парили ангелы. Они пели в честь Ребенка, что сошел с небес, и было это в городе, который называется Вифлеем.

– И я тоже видела, – добавила другая.

– Мы встретили там других птиц, они сопровождали Его Мать, – заметила третья.

– Ах, слышали бы вы, как поют ангелы, – вдохновляли они одна другую. – Нам так никогда не научиться петь. Но мы услышали тогда от ангелов колыбельную. Послушайте.

И они защебетали так живо и одновременно так ласково, что Мария вышла и удивилась:

– Неужели это мои птицы из Назарета?

С улыбкой она бросила им горсть зерен. А когда они слетелись и принялись клевать, она заметила, что это другие птицы.

– Странно, – подумала она, – они поют точно так же, как и мои маленькие певцы дома.

– Это она, Мать Того Младенца, – щебетали птицы. Но тогда и Младенец это Тот, для Кого пели ангелы.

– Конечно, Он, – объявил пес. – И Он станет Добрым Пастырем.

– Ах, как чудесно лежать у Его ног, – промурлыкала кошка. – Еще чудеснее, чем было в детстве, возле мамы. Да, это в самом деле Добрый Пастырь.

– Как же Он попал на берега Нила? – спросили птицы.

– Об этом я могу вам рассказать, – молвил ослик.

Но едва он начал рассказывать, птицы тут же заверещали:

– Так это ты сопровождал их тогда? Это ты маленький ослик Марии?

– Конечно, – щебетали в ответ другие, – это ты, славный маленький ослик.

Потом они внимательно слушали спокойный рассказ ослика о пути в Египет.

– Мы так рады, – сказали птицы, когда ослик закончил, – что Добрый Пастырь пришел сюда в нашу страну.

– Но мы не останемся здесь навсегда, – заметил ослик.

– А зачем же вы сюда пришли? – удивились птицы.

И ослик рассказал им о злом царе.

– Мы должны помогать друг другу, вместе мы убережем Дитя, чтобы с Ним ничего не случилось, – сказала под конец кошка. – Вы, птицы, будете нашими разведчиками. Как только увидите что-то подозрительное, сразу летите сюда и докладывайте. А мы с псом будем попеременно сторожить, когда ослик будет занят работой. Египет тоже опасная страна, и кто может знать…

– Вот хорошо, – подумали пес и птицы. Им тоже хотелось, чтобы с Ним ничего не случилось.

– Разве это так необходимо, – заметил осел. – Здесь все так дружелюбны.

– Всякое бывает, – ответил пес.

– Нам поможет Ангел, – доверчиво заметил ослик.

Дни текли спокойно, и только когда в деревню приходил караван, наступало оживление. Пару дней раздавались крики, беготня. А затем в деревне снова наступала тишина и покой.

Но однажды едва не случилась беда.

Царь Ирод, который очень разозлился, что никак не может схватить ребенка, отправил гонцов в Египет, и просил, чтобы его солдатам позволили поискать ребенка в приграничных селениях. Он полагал, что беглецы могли уйти в эти места.

И вот в деревню заявились солдаты.

Мария находилась в это время в обветшалой хижине, построенной между трухлявыми стволами деревьев, и приводила ее в порядок. Хижина много лет стояла заброшена, никто ею не пользовался, но теперь Мария решила, что надо вынести хлам и подмести, и тогда Иосиф сможет хранить там свой инструмент. Ребенок, который между тем подрос и уже ползал, играл на песке с кошкой. Иосиф и маленький ослик работали в дальнем углу большого сада.

Солдаты прискакали в деревню. Они входили в дома и спрашивали о беглецах из земли иудейской. Но им ничего не удалось разузнать, потому что никто не желал рассказывать про Марию и Иосифа. Так обшарили они все дома в деревне, но нигде не нашли и следа.

Ласточки, что гнездились под стрехой первого дома, заметили, правда, солдат, но не почувствовали опасности.

И тогда появился сияющий Ангел. Он показал на Марию и прошептал:

– Поторопитесь! Спасите Младенца!

Как засуетились они теперь!

– Солдаты! Они ищут Ребенка! – пищали они встревоженным хором.

– Как же нам укрыть Его, – встревожено мяукала кошка.

– В хижине, – пролаял пес, примчавшись со всех ног.

Птицы сновали над землей и вокруг ребенка. Он словно понял, что они имеют в виду, и пополз прямо в темноту хижины. Но Мария думала, что Он будет там мешать подметать, и хотела Его снова вынести наружу. Тут птицы закружили вокруг нее и запищали так жалобно, что она поняла: что-то надвигается. Она вышла из хижины и прислушалась. Тут она услышала цокот. Кони! Это означает солдат!

Мария прижала к себе Дитя и отступила в хижину как можно дальше. Ах, зачем она как раз сегодня все вычистила и вымела! В хижине был такой порядок, что солдаты непременно ее найдут. Она хотела выбежать наружу и поискать другого убежища.

Но птицы верещали отчаянно. Они так кружили вокруг нее, что она вернулась. Тут прилетели несколько ласточек с пауками в клювах. Они посадили их на старое дерево у хижины. Пауки тут же начали плести большую паутину, чтобы загородить вход. Пес сгребал мусор на чисто выметенный пол, и скоро все выглядело таким же грязным, как прежде. Когда солдаты пришли в сад, кошка улеглась у входа в хижину и принялась зевать.

Солдаты заглянули в маленькое жилище Марии, но никого не нашли. На Иосифа и осла они не обратили внимания. Под конец они заметили маленькую хижину, но один из солдат сказал:

– Да там много лет не ступала нога человека.

– Лучше все-таки посмотреть, – ответил другой.

– Пойди, – усмехнулся первый. – Вот будет умора, когда твоя каска будет вся обвешана паутиной.

И все засмеялись и поехали дальше. Вскоре цокот удалился. Слышно было, что они покинули деревеньку.

– Иосиф, – позвала Мария.

Иосиф тут же прибежал.

– Солдаты, – бессильно прошептала Мария, – они нас искали.

– Небу было угодно, чтобы они не нашли нас, – пропыхтел в ответ Иосиф, еще не придя в себя.

– Птицы направили Младенца в хижину и меня тоже там задержали. Пес сгреб на землю мусор, а пауки затянули паутиной вход прежде, чем я поняла, в чем дело.

– Нам не следует бояться, Ангел хранит нас, и животные пришли нам на помощь.

– Но откуда они узнали, что у нас за Ребенок, Иосиф?

Иосиф только качал головой и улыбался Марии, пока она сыпала птицам зерна и наливала псу и кошке молока в миску.

Маленький ослик тоже улыбался.

– Большущее вам спасибо, вы хорошие друзья, – сказал он псу, кошке и птицам. – Вы сделали очень хорошо.

– Разве мы тебе не говорили, что хотим уберечь Ребенка? – спросила кошка.

– А ты не верил тогда, что это может понадобиться. Видишь теперь?

– Хм, – хмыкнул ослик. – Но я ведь говорил, что Ангел придет к нам на помощь.

Малыш между тем намотал на руку паутину. На его указательном пальце копошился большой паук. Малыш спокойно и внимательно наблюдал за ним.

Радостное известие.

Время от времени их навещал богатый торговец. Когда его путь пролегал мимо деревеньки, он всегда находил время зайти в бальзаминовый сад и поприветствовать Марию и Иосифа. Один раз он принес куски дерева, из которых Иосиф мог что-то изготовить. В другой раз у него был платок для Марии. Но всякий раз он приносил лакомства для Малыша.

Когда он пришел в очередной раз, Малыш уже научился ходить.

– Как чудесно Он ходит! – изумленно воскликнул торговец. – Как грациозно, как чудно держит равновесие.

Слушая торговца, можно было подумать, что это вообще чудо какое-то, что Дитя может всюду ходить.

Иосиф засмеялся и сказал:

– Все маленькие дети начинают ходить, если растут здоровыми.

В следующий раз, когда пришел торговец, Малыш уже мог говорить. Он сказал: «папа» и «мама», и еще несколько слов.

– Как умен этот Младенец! Никто еще не был так умен! Как чисто и явственно выговаривает Он каждое слово! Несомненно, Он станет величайшим пророком в Израиле.

Мария весело отвечала, что Мальчик не знает ничего такого, чего не знали бы другие дети в этом возрасте. Торговец, конечно, этому не поверил.

Но тут от торговца уже давно не было известий. Иосиф и Мария частенько вспоминали его, рассуждали, где он теперь путешествует, в Египте ли. А еще они часто говорили о том, когда же придет время, что им можно будет вернуться домой.

Но никто не жаждал возвращения домой так, как маленький ослик. Конечно, ему было приятно играть с Младенцем, который так быстро рос, научился ходить и говорить. Но еще лучше было бы разделить эту радость с друзьями в Назарете. Как ему хотелось этого! Маленькие козлята и ягнята, они стали совсем взрослыми. Они все ждут и его, ослика, и Марию с Младенцем. И он никогда не забывал, как твердо обещал он им привезти Того, Кого они так долго ждали.

– Мне иногда кажется, что я старею, – думал он. – Ноги уже стали жестковаты. Мне будет тяжело еще раз пройти через пустыню. И глаза мои помутнели. Вдруг я больше не смогу видеть Ангела? Что тогда нам делать?

– Мария, – сказал однажды Иосиф, – мне думается, наш осел понемногу стареет. Он бегает не так споро, как раньше. И что случилось с его глазами?

Мария подошла к ослику и посмотрела ему в глаза.

– Они такие же чудесные, как и прежде, – молвила она. – Такие же добрые и умные. И они глядят на меня с такой любовью, что мое сердце переполняется благодарностью.

– Но сегодня он зацепился за ветку, а вчера задел дерево. Он плохо видит, куда идет.

– Милый мой, – сказала Мария, – тебе нужно вдвойне заботливее с ним обходиться.

Иосиф и Мария чаще, чем прежде, ласкали осла и давали ему такой хороший и обильный корм, какой только могли. Бывало, Иосиф скорее готов нести что-то сам, чем нагружать осла.

У ослика стало, таким образом, больше времени поиграть с Малышом. Иосиф сделал для Него седло. Тот быстро научился управлять, хотя и был еще совсем мал. Тут осел заметил, что ноги снова не такие уж жесткие, и глаза не такие мутные. Он пустился галопом, а Малыш кричал, ликовал и прыгал в седле, так что все дети деревни собрались посмотреть.

Пора бы им уже и в путь.

Время от времени осел ложился отдохнуть. Мальчик часто садился рядом и говорил, говорил.

– Как хорошо они понимают друг друга! – думала Мария.

Однажды утром Иосиф сказал:

– Мария, радуйся! Мы можем возвращаться домой!

– Домой, Иосиф! Как это чудесно! Откуда ты это знаешь?

– Ангел сказал мне во сне: «Царь умер. Возьми Марию и Дитя и возвращайся в свою страну»

Мария сложила руки, ее лицо просияло.

– Как добр Господь, что позволяет нам вернуться домой.

Она высоко подняла Сына и сказала:

– Мальчик мой, скоро ты, наконец, увидишь свою родину.

– Родину? – переспросил мальчик.

Иосиф же испытующе смотрел на маленького ослика. Сможет ли он дойти?

Вечером вся деревня ожила от бодрого звона колокольчиков.

– Это идет караван, – сказала Мария. – Я слышу, как идут верблюды. Это, наверное, наш добрый друг, торговец.

– Да, наверное, это он. Он же обещал нам, что поможет вернуться домой. Господь послал его к нам, – подумал Иосиф.

Да, это был торговец!

Он улыбался во весь рот, когда увидел, какой большой стал Мальчик.

– Какой великолепный Ребенок! – восклицал он. – Королевское Дитя! И вы можете теперь возвращаться домой, потому что злой Ирод умер. Собирайтесь, завтра утром отправляемся в путь через пустыню.

0

33

Путь домой.

– Смотрите-ка, – восклицали верблюды, – это маленький ослик Марии. – Вы уже можете вернуться домой? Вот замечательно!

– Так это ты маленький ослик Марии, – сказали два новых верблюда и приветствовали его как полагается. – Мы много о тебе слышали. Ты, верно, умнейший в мире осел. Нам рассказывали, что ты можешь видеть ангела. Это правда?

– Раньше я мог, – ответил ослик, – но теперь, должен я сказать, мои глаза помутнели. Не знаю, смог ли бы я увидеть его сегодня.

– Да конечно сможешь, если будет нужда, – дружелюбно успокаивал его старейший верблюд.

И вот началось долгое путешествие домой. Мальчик возликовал, когда Ему позволили ехать на верблюде. Но когда все становились на отдых, Он шел к маленькому ослику, обнимал его за шею и шептал ему на ушко что-то секретное.

– Я больше ни на что не гожусь, – думал ослик печально. – Я стал просто обузой.

Неужели мальчик понимал его? Именно тогда, когда ослику приходили в голову подобные мысли, Он нежно говорил ему, что во всем мире нет лучшего товарища для игр и друга. И как подолгу приходится им теперь разлучаться. Это просто невозможно вынести.

Ослик забывал от таких слов свою усталость и боль в ногах уходила. Он терся носом о щеку Мальчика.

– В Его руках большая целебная сила, – говорил он верблюдам.

И они верили этому, потому что однажды, когда одного из них укусил гнусный слепень, Мальчик погладил своей пухлой ручкой укушенное место, и опухоль спала, а боль утихла.

Путешествие на этот раз проходило быстро и хорошо. Не было песчаных бурь, и не надо было искать убежище. И когда они приходили к очередному колодцу, тот был полон воды.

Но ночами было очень неспокойно. Вокруг каравана бродило множество диких зверей. И как только темнело, вокруг поднимался ужасный шум. Шакалы выли так страшно, что в жилах застывала кровь, и львы рычали, словно гром раздавался в пустыне. Люди разжигали огонь и всю ночь горели костры. Погонщики верблюдов по очереди несли стражу.

Однажды ночью вой поднялся сильнее обычного. Вопли, рев и лай стояли такие, каких еще не слыхали. Только Мальчика шум нисколько не заботил. Верблюды же и осел дрожали от страха. Люди тоже боялись и нервничали. Но в конце концов к утру все заснули. Даже стража задремала.

На небе стояла луна и освещала все своим светом. Пустыня казалась словно посеребренной. Маленький ослик внезапно проснулся и почувствовал, что воцарился совершенный покой. Он стоял и жмурился в мягком свете луны. Мутными глазами осматривал он пустыню и думал, что здесь действительно прекрасно.

– Хорошо, – думал он, – что дикие звери разбежались. Они увидели, что ничего не выйдет, потому что у нас всю ночь горит огонь. Как хорошо, что у нас есть огонь. Он греет и охраняет от диких зверей. Но до утра далеко, можно поспать еще. Как крепко спит Мария, и Иосиф, и ма…

Ослик проморгался и посмотрел внимательней. Он нигде не видел Мальчика. Ему стало страшно, и он принялся искать Его по всему лагерю. Но Мальчика словно след простыл.

– Где же Он? – думал осел. – Где? Неужели лев? Неужели лев? Нет, этого не может быть. Но где же Он? Неужели все-таки лев?

Осел еще раз обыскал весь лагерь, но Мальчика нигде не находил.

И тогда бедный маленький ослик один побрел в пустыню. Он должен узнать, что случилось с Ребенком.

– Если Его разорвали дикие звери, пусть они разорвут и меня. Зачем мне теперь жить? – думал он печально.

Неподалеку от лагеря виднелся большой камень. Ослик направился к нему. Когда же он подошел поближе, он почуял крепкий запах льва. Он остановился. Было довольно жутко отправляться в пасть льву. Ух! Ослик весь дрожал.

Вдруг он услышал веселый смех, и тут же узнал его.

Мальчик!

Ну, ступай же! И осел пошел дальше на голос своего маленького друга. И тут он увидел, что камень-то живой. Это был большой лев. Он лежал, свернувшись клубком, а Ребенок сидел внутри живого кольца. Он играючи толкал льва, а гигант осторожно отвечал. Мальчик кувыркался. Но это совершенно определенно была игра, потому что Он вскакивал на ноги и кричал: «Еще раз!» И тут же следовал новый толчок. Затем Он подошел к носу льва и подул ему в глаза. Ослик затаил дыхание. Но лев спокойно позволял делать с собой все, что угодно. Мальчик погладил львиную морду, и лев замурлыкал, словно большой котенок.

Другой лев неслышно прохаживался неподалеку. Он тоже хотел, чтобы его погладили. Но и шакалы тоже расположились вокруг кольцом и ждали своего очереди полизать ноги Мальчика.

Тут Мальчик заметил маленького ослика и радостно воскликнул.

Лев поднялся и подошел к ослу, который задрожал пуще прежнего.

– Не бойся, – прорычал лев, – мы тебе ничего не сделаем. Почему только люди так не хотят, чтобы мы чествовали Доброго Пастыря?

– Откуда вы знаете, что это Он? – удивился ослик.

– Птицы в Египте повсюду разнесли эту весть, – ответил лев. – Мы все время следуем за вами, чтобы посмотреть на Него и воздать Ему честь. А люди никак не позволяют нам это сделать.

– Они не знали об этом, – сказал ослик.

– А сегодня Он пришел к нам Сам. Мы так сильно рычали, чтобы Он проснулся и пришел. Он не боялся, нисколечко не боялся.

– Он нисколечко не боялся, – думал ослик. – Но зачем Он им? Дикие звери не нуждаются в пастыре.

– Ты ничего не знаешь, – пояснил лев. – Сказано: Однажды все звери будут друзьями и будут жить в мире друг с другом. Львы и пантеры вместе с коровами, ослами и овцами. И маленький мальчик будет их пасти. И кому же это быть еще, как не Этому Мальчику? Добрый Пастырь!

И большой дикий зверь покорно потерся головой о ногу Мальчика.

– Но откуда вы это знаете? – удивился осел.

– Так заповедано Господом в начале времен. Ветер рассказывает об этом, и вода поет про это. Надо только иметь время слушать. Не так ли, Малыш?

Мальчик согласно кивнул.

– Мы всегда знали, что так будет, – заметил другой лев. – Когда Он пришел, мы все почувствовали себя в мире и безопасности. И не хотелось никому причинять зло.

Подошел третий лев.

– Не хочешь ли Ты немного поездить верхом? – спросил он и лег на живот.

Мальчик словно понял, что тот предложил, и попробовал забраться на мощную спину дикого зверя. Наконец Ему удалось, и Он гордо восседал, уцепившись за гриву. И началась неслыханная езда. Лев рычал, Мальчик заливался смехом.

В лагере между тем проснулся Иосиф. Он тут же разбудил других, и все, вооружившись палками и факелами, принялись искать Ребенка.

Все боялись самого плохого.

Но кто это едет навстречу? Мальчик на льве! До изумленных людей оставалось шагов десять, когда лев остановился, лег и позволил Мальчику слезть. А потом развернулся и исчез так же быстро, как появился.

Иосиф прижал к себе Мальчика.

– Где Ты был, мой Малыш?

– У диких зверей!

– Зачем? Разве Ты не знаешь, как они опасны?

– Но они меня позвали, и я пошел.

– Ах, Дитя, Дитя, как мы волновались, – сказал Иосиф.

– Но они вовсе не опасны, – отвечал Мальчик. – Они такие славные.

– Что это за Ребенок такой? – спросил погонщик верблюдов. – Он восседал на льве так гордо, словно царь на своем коне. Наяву это или во сне?

На следующую ночь Мальчик снова проснулся от зова диких зверей. Иосиф, увидев что Он поднялся, попросил лечь.

Но Мальчик ответил, что звери страстно тоскуют, ожидая Его. Он должен пойти к ним.

– Тогда иди, мой Мальчик, – сказала Мария. – Для Тебя дикие звери словно пес и кошка, что были в Египте. Никто Тебя не обидит.

Три ночи провел Мальчик в пустыне среди диких зверей. Всякий раз это было так весело, и все больше и больше зверей сходилось к Нему. В последнюю ночь лев отвез Его в маленький оазис, расположенный далеко от лагеря. Там маленькая обезьянка нарвала для Него чудесных фруктов. На следующее утро никто не хотел верить Его рассказам. Но когда Он показал финиковую ветвь, все удивились. Глава каравана сказал:

– Мы уже удивлялись маленькому ослику Марии, который может видеть ангелов. Но еще больше удивил нас этот Ребенок. Не сам ли это ангел, пришедший на землю? Кто еще может чувствовать себя у диких зверей так же безопасно, как у матери на коленях?

Наверное, днем в пустыне было так же горячо, как и в первое путешествие, и путь был ничуть не короче, но Мальчик все время так радостно сиял, что и люди, и животные забывали об усталости и жажде. Было просто невозможно оставаться вблизи Него в плохом расположении духа.

Однажды Он спросил верблюдов:

– Вам уже приходилось пересекать пустыню. Что там за горы на горизонте, не страна ли иудеев?

– Мы идем так быстро, – подумал Иосиф. – Мы уже почти у цели.

Когда они дошли до такого места, где дорога на Иерусалим сворачивала в сторону, Мария и Иосиф должны были попрощаться с остальными путешественниками.

– Тысячу раз благодарю тебя за помощь, – сказал Иосиф торговцу.

– Я уже больше чем вознагражден, – ответил он.

– Кольцо оказалось таким драгоценным? – удивился Иосиф.

– Кольцо! Конечно, оно драгоценное. Но я его так и не осмелился надеть. Но скоро я это сделаю. Позволь мне быть вашим другом, вот лучшая для меня награда.

– Ты так добр, – сказала Мария. – Мы никогда тебя не забудем. Когда твой путь проляжет через Назарет, добро пожаловать к нам.

– Я никогда не был в этом городе, – ответил торговец. – Но я полюбил вас всей душой и с удовольствием к вам приду. Мне хочется увидеть, как подрастет Мальчик. Поверьте моему слову, Он будет когда-нибудь величайшим человеком в Израиле.

– До свидания, маленький ослик, – сказали верблюды. – Может быть, мы больше не увидимся, но мы никогда не забудем тебя, и Марию, и Ребенка. Ни с кем нам не было так хорошо, как с вами. Пока Мальчик был рядом, как светло и ясно было на сердце, и погонщики были добрее обычного. Они нагружали нас не так тяжело, и есть давали больше!

– Милые мои! – сказал маленький ослик. – Я тоже никогда не забуду вашу дружескую помощь.

Иосиф и Мария смотрели вслед уходящему в сторону Иерусалима каравану. Самим им еще несколько дней надо идти на север, чтобы попасть в Назарет. Но это уже знакомый для них путь, и люди, что попадаются навстречу, говорят на их языке, они того же народа. Ведь они вернулись в землю иудеев! Осел пощипывал зеленую травку.

– Я совсем забыл, какая вкусная тут трава, – думал он.

– Милый маленький ослик, – сказала Мария. – Теперь тебе придется весь день трусить одному. Выдержишь ли ты?

Ослик радостно помахивал хвостиком.

– Смотри, Иосиф, как он рад. Он понимает, что скоро мы будем дома.

– Но это слишком большая для него поклажа, – сказал Иосиф. – Торговец на прощание столько нам надарил.

– Я могу идти, – сказала Мария. – Я снова чувствую себя сильной, раз могу дышать этим воздухом. И Мальчик тоже сможет идти, Он достаточно большой и крепкий. Смотри, как проворно Он бегает. А если нужно, я могу Его немного пронести.

– Да, так будет правильно, – решил Иосиф. – А я могу нести часть поклажи.

Так и отправились они в Назарет, Иосиф с большим узлом на спине, маленький ослик, нагруженный так, что едва выглядывал, и Мария с Мальчиком за руку. Всю дорогу Он пританцовывал, так легко, словно за спиной у Него были невидимые крылья.

Ожидание.

– Мы так долго отсутствовали, – думал Иосиф. – Может быть, нас уже и не ждет никто.

– Ах, что ты, – отвечала Мария. – Моя сестра никогда нас не забудет. И все наши друзья, и животные в доме.

Но их возвращения ждал кое-кто еще.

Прежде всего, их ждал старик, которому принадлежал тот хлев в Вифлееме.

– Где-то они теперь? – часто спрашивал он, встречая пастухов. – Никак не могу их забыть. Они бежали от злого Ирода, но как могли они пересечь пустыню? Боюсь, что солдаты нашли и схватили их.

– Да, пустыня очень опасна для одиноких беглецов, – отвечали ему пастухи. – Можно всего ожидать.

– Как вы можете так говорить, – возмущался младший пастух, которого звали Рубен. – Как может Господь их оставить, раз Он сам послал Дитя на землю. Я думаю, что они живут где-то, целые и невредимые. А теперь, раз Ирод умер, скоро вернутся. Буду-ка я их посматривать. Так хочется снова увидеть их Сына. Что за чудесная тогда была ночь!

– Да, я хорошо помню сверкающую звезду над головой Младенца, – говорил Рубен деду. – Словно корона. И хотя светили только звезды, было так светло.

– А я никогда не забуду пение ангелов, – вспоминал отец Рубена.

– Так хочется, чтобы они поскорее пришли, – продолжал старик. – Я знаю, мне недолго осталось жить. Так подсказывает мне мое сердце.

– Они скоро придут, – утешал его Рубен. – Они обязательно придут, и мы все увидим маленького ослика. Я часто о нем думаю.

В маленьком городе, неподалеку от Вифлеема, жили еще три человека, которые часто разговаривали об Иосифе и Марии. Это были три благородных человека, которые раньше были известны как разбойники.

– Что за удивительный день был, когда мы оставили разбой, – с новой силой говорил всегда младший. – Насколько же лучше работать, чем постоянно вынашивать злые замыслы.

– И как чудесно тогда пели птицы, – прибавлял другой.

– Но как часто с тех пор нам приходилось тяжело, – замечал старший. – Часто мы остаемся без заработка, и нам приходится голодать.

– Не раз меня так и подмывало пойти и украсть – сказал младший, – но пока я держусь.

– Мне тоже трудно поверить, что я так надолго оставил разбой. Когда я голоден, я не властен над своими руками.

– Вот было бы хорошо, если бы добрая Мария снова пришла сюда, – заметил старший. – Мне бы только увидеть ее, поговорить с ней, и тогда, я верю, смогу переносить бедность дальше.

– Я тоже, – подтвердил любитель птиц.

– И я, – сказал юноша. – Тогда все снова покажется не таким тяжелым для нас. Но я точно знаю, что мы ее увидим снова.

– Что-то с ними сталось? – вопрошал сам себя старший.

Дети из того бедного семейства, где Мария и Иосиф провели свою первую ночь на пути в Вифлеем, тоже думали о них.

– Они больше никогда не вернутся, – плакала старшая девочка. – А ведь мы с Марией договорились, что она позволит мне поносить ее маленького Сына.

– А мне бы хотелось почистить маленького ослика, – думал мальчик, который плакал, пока отец не посадил его на осла.

– Мария такая милая, – восклицали дети.

– И Иосиф тоже, – отвечал мальчик, – а у меня так много припасено сена для осла. Хватит на целый год.

Мальчик действительно все время собирал траву и теперь у него была огромная копна сена.

– А помните, как мы их провожали? – спрашивала старшая сестра.

– Да, было так весело, – отвечали дети. – А прогулка на ослике была самой чудесной в моей жизни.

– Я часто вспоминаю Марию, – говорила старшая сестра. – Нет никого добрее и нежнее ее!

– А я хочу поиграть с их Ребенком, – подумала младшая девочка, которая между тем подросла и стала тоже совсем большой.

Но больше всего их ждали, конечно, дома, в Назарете.

– Мария все не возвращается, – говорила ее сестра. – Где же они могут быть?

– Они уже больше никогда не вернутся, – объявил ее муж.

От этих слов сестра сильно опечалилась.

– Я еле успеваю ухаживать за ее животными, – жаловалась она. – Так много времени нужно, чтобы их напоить, накормить. В конце концов, мне надо и о себе подумать! Пока Юдифь еще могла помогать, все было в порядке, а теперь она слегла, и мне приходится вместо того, чтобы она помогала мне, еще и за ней ухаживать.

– Мы можем продать животных, – предложил муж. – И будет лучше, если мы продадим и землю, и дом.

– Ни в коем случае, – воскликнула сестра. – Потерплю еще немного, они скоро вернутся!

– Старый корчмарь сказал мне вчера, что он охотно купит все вместе. Он даст нам хорошую цену.

– Нет-нет! Подождем еще немного! – попросила сестра. – Я еще поухаживаю.

– Корчмарь хочет купить, – сказал муж.

– Он нехороший человек, – заметила сестра. – Животным Марии у него будет плохо. И им негде будет жить, когда вернутся. Нет, пусть еще немного будет как есть.

Но кто мог ждать Марию больше, чем ее животные?

– Где-то теперь маленький ослик? – блеяли маленькие овечки и козочки. Они быстро росли и становились все больше и больше. В один прекрасный день оказалось, что это уже не маленькие ягнята и козлята, а взрослые овцы и козы. Но они не теряли надежды и рассказывали про сына доброй Марии, которая скоро придет домой. И тогда они будут нянчить ее маленького Сына. Они объехали весь мир с самым умным и самым способным осликом.

– Скоро ли они придут, мама? – блеяли уже новые ягнята.

И молодые козлята нетерпеливо прыгали, также, как прежде их матери и отцы. И мекали:

– Мама, как ты думаешь, они завтра вернутся? Скажи, что да.

– Не мекайте! – говорила старая коза-бабушка. – А то они вообще не придут!

Так проходила дни за днями. Скоро и эти козы и овцы повзрослели, и у них появились малыши, которые так же мекали:

– Мама, как ты думаешь, они придут завтра?

То же самое было и с птицами из Назарета. Они прилетели домой с известием о рождении ребенка. Для всех животных в Назарете это была большая радость. Все верили, что однажды Мария и Иосиф вернутся вместе с ребенком. Но они все не возвращались. Где же они?

Птицы ждали и ждали. Они всегда помнили об этом. Все новые и новые поколения птиц сидели в гнездах и пищали:

– Скоро ли они придут, мама?

Веселые странники.

И вот ослик возвращается домой, вместе с Иосифом, Марией и Сыном. Никто еще не знает об их возвращении.

Когда они подходили к Вифлеему, Мария сказала:

– Надо нам навестить старика. Он был так добр к нам!

И маленький ослик легкой походкой побежал по хорошо знакомой дороге. Он и без ангела теперь знает, куда идти.

Старик очень обрадовался. Он почти ничего не слышал, и только приговаривал:

– Наконец-то вы пришли. Я знал, что сегодня что-то должно случиться; я видел сегодня сон, словно я гуляю по райскому лугу. Наверное, Господь хочет забрать меня к себе, мое сердце больше не поспевает жить на земле. Но я не хотел умирать, не увидев снова вас и Дитя. Какой большой уже и славный Мальчик. Он похож на Ангела, которого я видел сегодня во сне. Вы должны завтра обязательно заглянуть к пастухам, которых вы тогда встретили. Они тоже ждут вас.

– Ты так добр, что не забыл нас, – сказала Мария.

– Забыть вас? – удивился старик. – Как можно вас забыть?

Они снова переночевали в хлеву. Но Малыш был уже большой и не помещался в ясли. Он лежал на соломе между черной коровой и овцой.

– Нам снова довелось их увидеть, – шептали они друг другу. – Какой Он славный, добрый и умный.

Рубен погнал своих овец на пастбище. Он стал почти совсем взрослым, сильный юноша с широкими плечами и ясным взглядом.

– Рубен хороший пастух, – сказал дед в это утро. – Пока погода хорошая, он может один управиться на пастбище.

Поэтому остальные пастухи остались дома и отдыхали.

Рубен поднялся на самый высокий холм и смотрел вдаль.

– Я так их жду, – восклицал он пролетавшим мимо облакам. – Царя мира из рода Давидова, Доброго Пастыря всех людей. Вы так высоко летаете над землей, не скажете ли вы, где Он?

Облака ничего не отвечали. Но старая овца, любимица Рубена, которую он двухнедельной получил, когда был совсем маленьким, толкнула его под коленку, заблеяла и сказала:

– Рубен, они уже идут сюда. Ты разве не слышал, что пищали утром птицы? Они сказали, что Он уже в Вифлееме в старом хлеву.

Но Рубен не понял, что сказала ему овца. Он только подумал, что это какое-то необычное блеяние.

– Да-да, – сказал Рубен и погладил ее. – Ты хочешь меня утешить, но чем?

– Когда ты поймешь, что я сказала, ты сразу утешишься, – думала овца.

Но Рубен лишь вздыхал. Тут он заметил путешественников, что по тропинке приближались к нему.

– Что это за люди? – подумал он. – Осел с большой ношей, мужчина, его жена. А вот и мальчик к ним подбежал. Не может быть!

Он громко закричал.

– Это маленький ослик Марии! Ни один осел в мире не держит голову так красиво, как ты! Ты выступаешь все так же гордо, только мне кажется, что ты немного постарел, и ноги стали пожестче.

Рубен сбежал вниз с холма и побежал навстречу. Да, это были Мария и Иосиф. Они совсем не изменились. Но неужели этот смелый и радостный Мальчик тот самый Младенец, что лежал в яслях? Рубен совсем смешался. И тут Мальчик засмеялся и протянул руку. На указательном пальце сидела красивая бабочка.

– Смотри, – сказал Он, весело смеясь. Тут Рубен узнал свет в Его глазах. Да, это Он, Сын Марии, Младенец, для Кого пели ангелы. И Рубен высоко подпрыгнул и закричал от восторга. Все овцы собрались вокруг осла послушать, как Иосиф и Мария путешествовали в Египет.

– Ты очень толковый ослик, – сказали они. – Лучший ослик в мире.

– Я не один шел через пустыню, – объяснил он. – Мне помогал добрый Ангел, а также большие верблюды.

– Мы слышали, что верблюды такие высокомерные, – удивлялись овцы.

– О нет, они очень, очень великодушные и умные.

Рубен проводил путешественников в стан пастухов. Все были очень рады и закатили настоящий пир. Пришли и другие пастухи, посмотреть Дитя, о котором они так много слышали. Пастухи всегда рассказывали новичкам про ту ночь, про пение ангелов, про то, как они отправились в Вифлеем и нашли Младенца, лежащего в яслях.

Но Малыш не желал сидеть смирно и ждать, пока на него налюбуются. Он помог Рубену почистить осла и загнать на ночь овец.

Он был сильный и понятливый. И совсем не боялся. Когда прямо на Него, наставив свои огромные рога, пошел козел, Мальчик только засмеялся и обнял его шею. Козел устыдился и присмирел.

Он не уставал смотреть, как Рубен обихаживает овец, и расспрашивал, где можно найти лучшую траву и в каком источнике чище вода.

– Я тоже буду пастырем, когда подрасту, – объяснял он. – Добрым Пастырем, что наставит на правильный путь сбившихся с пути.

– Ты будешь Пастырем народа израилева, – сказал Рубен. – И я последую за Тобой, куда Ты пойдешь.

Малыш взял Рубена за руку.

– В самом деле последуешь? – спросил он горячо.

– Да, непременно, – отвечал Рубен. – Я решил это, когда увидел Тебя, в яслях лежащим.

– Ты очень славный, – сказал мальчик, – мы с тобой оба будем пастырями, ты и я.

На самой верхушке горы три человека держали совет.

– Там внизу показались три путешественника, – сказал старший. – Может, нам их ограбить?

– Нет, – ответил другой.

– Но если у нас будут деньги, мы купим новый инструмент, – уговаривал их старший. – Тогда нам будет легче найти работу.

– Если мы сейчас снова начнем грабить, мы уже не сможем бросить это дело, – высказал сомнения юноша. – Оставим это!

– Если бы я мог поговорить с доброй Марией, – вздохнул любитель птиц. – Мне было бы легче переносить голод.

– Смотрите, их всего двое. Их осел тащит большую поклажу, – закричал старший.

– В такой дали ничего не разобрать, – возразил юноша.

– В любом случае пойдем им навстречу, – предложил старший. – Мы останемся под горой, и когда они выйдут из ложбины, сможем легко на них напасть. Если они выглядят бедно, оставим их в покое, пусть идут своим путем. Они нас тут не увидят.

Двум другим не очень-то нравился этот план, но они пошли вместе с ним и схоронились у подножия горы.

– Я ударю первого, – сказал старик. – И если я увижу, что он богат, вы приметесь за другого. Нам совсем не надо бить сильно, мы не хотим их поранить. Мы только заберем осла с поклажей и уйдем.

Так они стояли втроем и ждали.

– Странно, – подумал первый, – как тут хорошо пахнет. Словно в пещере в ту ночь, когда пришли Мария и Иосиф. Пахнет свежими весенними цветами. Разве может здесь пахнуть, как тогда?

– Как странно, – думал другой, – птицы сегодня так чудно поют. И как много их! С той ночи, когда птицы пели для нас в пещере, не слышал я такого пения.

Третий слушал каждый шорох. Он поднял дубинку и совсем уже был готов ударить, как вдруг на дороге, подпрыгивая, показался маленький мальчик.

Он так удивился, что дубинка повисла в воздухе. Ребенок сразу заметил его и подбежал. Мальчик радостно поприветствовал его и протянул кусок хлеба, который держал в руке.

Человек опустил дубинку, но протянутый хлеб не взял. Тогда Ребенок настойчиво сунул хлеб ему в руку, повернулся и что-то сказал своим родителям, которые шли сзади.

– Иосиф, – позвала женщина, – тут благородные люди из пещеры, ты их не узнаешь?

Она пошла несколько шагов навстречу и протянула руки.

– Как я рада снова вас видеть, – улыбалась она. – Я много о вас думала.

– Мария, – воскликнули все трое разом, – ты ли это?

Все стали расспрашивать друг друга, а Мальчик поднял дубинку и скакал на ней, словно на лошадке.

– Как вы поживаете? – спросил Иосиф.

– Иногда ничего, но часто совсем плохо, – сказал старший. – Мы долго не можем найти работы.

– Много времени прошло с тех пор, как мы последний раз ели, – добавил юноша.

– Сегодня вы будете кушать вместе с нами, – сказала Мария. – И Господь поможет вам найти работу. Рассаживайтесь, отдохнем немного.

Иосиф достал еду.

– Работу? – он задумался. – В Вифлееме я знаю одного человека, он искал людей для своей мастерской. Он приглашал меня в помощники, но у меня нет времени. Сходите посмотрите.

– Нам бы только инструмент получше завести, – озабоченно вздохнул юноша. – Нас никто не примет, наш инструмент лишь для разбоя годится.

Мария посмотрела на Иосифа. Тот кивнул в ответ. Он достал свой кошелек, открыл его.

– Вот, возьмите, – сказал он и протянул им золотую монету. – Это вам на хороший инструмент.

– Но нам не надо твоих денег, – сказал старший. – Ты сам нуждаешься.

– Мы получили их от одного богатого торговца. А хороший дар становится еще лучше, если разделить его с друзьями, – сказал Иосиф и вложил ему в руку монету.

– Разве я не говорил, что все будет хорошо, когда вы придете, – воскликнул тот. – И вы пришли как раз сегодня! По правде говоря, мы были готовы снова начать разбойничать.

– Неисповедимы пути Господни, – сказал Иосиф.

– А это ваш Сын? – спросил юноша. – Какой Он уже большой. Как Его зовут?

– Иисус имя мое, – радостно ответил мальчик. – Это хорошее имя, оно означает помощник.

– Ага, – засмеялся юноша, – и кому же Ты помогаешь?

– Всем людям! – ответил мальчик.

– Я верю, что Ты сможешь всем людям помочь, если будешь таким же, как Твои родители, – сказал третий. – Никто не помог мне в жизни так, как они.

Днем позже путешественники пришли в маленькую деревню, где они отдыхали в первую ночь.

– Скоро мы будем дома, – сказала Мария. – Это будет чудесно. Думала ли я, что наше путешествие продлится так долго. И Ты, мой милый Сын, никогда еще не видел свой дом. Но скоро мы откроем нашу дверь. И Ты увидишь всех наших животных. Я буду рада их Тебе показать.

– А все овцы и козы, все ягнята и козлята, они ведь и мои тоже, да, мама? – спросил мальчик.

– Конечно, они наши с Тобой, Твои и мои.

– А можно мне будет их пасти? Можно мне будет давать им корм и воду?

– Мы каждый день будем это делать вместе, – смеясь, ответила Мария. – Но Ты должен и отцу тоже помогать, учиться строгать, резать и пилить.

От этих слов Мальчик так обрадовался, что всю дорогу пританцовывал вокруг ослика. Утомленное животное думало об ожидавших их в Назарете друзьях, и как они обрадуются. От восторга он даже испустил для друзей громкое «Иа!»

– Здесь за холмом лежит деревушка, – сказал Иосиф. – Надо нам поискать ночлег, сегодня мы не дойдем до дома.

Ослик вдруг припустился бежать. Ему так хотелось отдохнуть.

Иосиф взял Мальчика на руки и понес. Солнце медленно заходило. Мальчик положил голову на плечо отца и быстро уснул.

Когда они вступили в деревушку, Иосиф остановился и задумался. Но ослик уверенно трусил дальше.

– Кажется, наш ослик знает, куда идти, – заметила Мария. – Может, он снова увидел Ангела?

Но ослик просто узнал голос хорошего друга. Это был маленький мальчик, который обещал собрать для него сена. Он как раз рвал траву на склоне. Внезапно мальчик увидел ослика. Он подбежал и обнял ослика за шею.

– Они пришли! Они пришли! – кричал он.

Тут и Мария узнала мальчика и его сестру.

– Ах, Иосиф, какой у нас умный ослик! Он вспомнил, что мы обещали зайти сюда на обратном пути. А мы чуть было не забыли. Как хорошо, что он нас сюда привел, и мы выполним свое обещание.

Дети повели их в дом. Большой девочке доверили нести спящего Малыша, а смелый мальчик завел ослика во двор и помог снять поклажу. Потом он открыл дверцу в сарайчик и все увидели копну замечательного сена. Иосиф от удивления всплеснул руками. Он и представить не мог, что маленький мальчик так держит свое слово, и что он соберет так много сена.

В этот вечер в доме бедняка была большая радость, что пришли гости. Но у хозяйки не больно-то было чем угощать их. Мария достала медовый пряник и другие вкусные вещи, которые им дал добрый торговец. Никогда еще у детей не было такого праздника.

– Вчера был пир у богача, но нас не пригласили, – сказал один из малышей. – Но сегодня у нас самый лучший праздник, какой только бывает.

Так думали все дети.

Старшая девочка взяла у Марии спящего Сына, умыла Его и уложила в свою постель. Дети смотрели на него.

– Как он мил, – сказали они. – А как Его зовут?

– Иисус имя Его, – ответил Иосиф.

На следующий день детей обрадовало, что им разрешили проводить путешественников, как и в прошлый раз.

– А что же мне делать с этой кучей сена? – спросил мальчик. – Ослик съел совсем немного. Может быть, вы заберете с собой?

Но это было невозможно, потому что ослик и так уже был тяжело нагружен.

– Что же мне делать с этим сеном? Где мне взять маленького ослика? – жаловался мальчик. – Я папе всегда говорил, давай купим ослика, а он не хочет.

– Просто у него нет денег, – сказала старшая сестра. – А ты прожужжал отцу все уши.

– Но ты подумай, как было бы замечательно, если бы у нас был маленький ослик, – возразил мальчик. – Мы вместе с ним работали бы на винограднике, заработали бы много денег. Но никто не хочет одолжить нам денег на ослика, ведь я их непременно верну.

– Я верю тебе, – сказал Иосиф. – Поэтому я одолжу тебе золотую монету.

– Ты разбогател? – удивленно спросил мальчик. – Мы думали, вы бедные.

– Конечно, мы никакие не богачи, – сказала Мария. – Но бедные люди должны помогать друг другу. Иосиф получил несколько золотых монет в подарок от одного торговца, и он хочет их дальше дарить.

Нет слов описать, как счастливы были дети. Они ликовали, смеялись и прыгали, но особенно радовался Иисус. Он бил от удовольствия в ладоши, а мальчик, зажав в кулачке золотую монету, кувыркался в траве.

После обеда путешественникам оставалось до Назарета еще приличная часть пути. Иосиф предложил поискать ночлег в соседнем селении, а завтра утром он сходит в Назарет и все разузнает. Все устали, и он сам, и Мария, и ослик едва плетется. Только Малыш словно не знает усталости, прыгает вокруг ослика и разговаривает с ним.

Но изнуренный ослик не останавливался. Он шел и шел, пока Иосиф не закричал, что хочет отдохнуть.

– Иосиф, что случилось с нашим маленьким осликом? – удивилась Мария.

– Не увидел ли он Ангела? – подумал Иосиф. – Вроде здесь нам ничего не угрожает, нет никакой опасности, и мы хорошо знаем путь. Остановитесь же, милые мои друзья.

Но ослик все трусил и трусил, и Мальчик бежал рядом с ним. Они без слов понимали друг друга.

– Не кажется ли тебе, что ослик видит Ангела? – спросила Мария своего малыша.

– Я вижу Ангела, – ответил Малыш. – Он подает нам знак, что надо торопиться. Я сказал об этом ослику, вот он и поспешает.

– Тогда и нам лучше поспешить, – сказал Иосиф.

– Идемте, – поддержала Мария, – Я думаю, дом уже скоро.

– Домой! – воскликнул Иосиф и поднял свою ношу.

В Назарете.

Как раз после обеда к сестре Марии и ее мужу пришел богатый корчмарь.

– Я хочу сегодня купить дом и землю Иосифа. Мне нужен новый амбар.

– О нет, погодите до осени, – воскликнула сестра.

– К осени амбар должен быть готов, – объяснил корчмарь. Муж сестры хорошо относился к корчмарю. Он подмигнул ему, и они вышли на улицу посмотреть маленький дом Иосифа и Марии.

– Деревья придется убрать, – сказал корчмарь. – Я пришлю завтра слугу, и он это сделает.

– А как быть с животными? – спросил муж сестры Марии.

– Старых заколоть, а молодых ты можешь продать. Как раз завтра можно их отправить на базар. Но их надо отогнать прямо сейчас, чтобы вовремя поспеть утром на базар.

И они вернулись, чтобы закончить сделку.

Страх напал на всех обитателей дома.

Овцы отчаянно блеяли, козы напирали, бились рогами, словно хотели выскочить из ограды.

А птицы Марии! Когда повалят деревья, где они будут вить свои гнезда? Что ждет их всех?

Но не Мария ли это идет? Что там за ослик вдалеке?

Птицы пристально всматривались.

– Кто там идет? – блеяли овцы.

– Какие-то странники, они еще далеко, и с ними ослик, – разъясняли птицы.

– Это, должно быть, они, – кричали овцы.

– Кто же еще может быть? – думали козы.

Птицы полетели навстречу путешественникам.

Конечно, это были Иосиф и Мария, и с ними ослик. Но что это за Мальчик, что так важно ведет осла? И где Младенец, который в Вифлееме сошел в мир? Птицы были очень обескуражены.

– Ах, глупышки, – прощебетала умная голубица. – Как же вы не сообразили, что Он подрос, ведь они так долго были в пути.

В самом деле!

В небесах раздалось ликующее пение. Все птицы Назарета слетелись и пели на все лады. Иосиф посадил Мальчика на осла.

– Ты въезжаешь в Назарет, – сказал он. Мальчик погонял ослика, а он высоко поднял голову и бежал так, словно снова стал юным. Мария и Иосиф, улыбаясь, шли следом, а птицы заливались во весь голос.

Так вступили они в Назарет.

– Что происходит? – удивлялись люди и выходили на улицу посмотреть. – Кто это идет сюда в свете заходящего солнца? Его сияющие лучи окружают их. Не из рая ли они прибыли? Что значит это пение птиц? Или это поют ангелы?

– Нет, это не ангелы, – заметил один. – Это всего лишь Мальчик, он смеется и кричит, как обычный ребенок. Но все же кто они?

Конечно, скоро все узнали Иосифа и Марию. Соседи вышли встречать.

Сестра Марии тоже вышла на улицу. Она плакала, что ее муж решил продать дом Марии и Иосифа.

Соседи закричали:

– Твоя сестра вернулась!

Как она обрадовалась, и ее муж тоже. Слава Богу, что Иосиф и Мария вернулись вовремя, дом еще цел. Корчмарь сначала, конечно, рассердился, но скоро и он одумался и обрадовался, что неправое дело не успело свершиться.

– Входите же, входите, – приглашала сестра и сняла Мальчика с ослика. – Заходите, отужинайте с нами.

– Сначала нам надо домой, – сказала Мария. – Столько лет каждый день мы мечтали об этой минуте. И Мальчик должен наконец увидеть свой дом.

– Но потом приходите к нам, – попросила сестра. – Я еще не разглядела твоего Сына. Как Его зовут?

– Иисус имя мое, – сказал Мальчик. – Но ты можешь пойти с нами домой!

Сестра снова посадила Мальчика на осла и проводила их до дома.

Животные напряженно ждали, когда придут Иосиф и Мария. Птицы разнесли радостную новость, и они столпились в нетерпеливом ожидании.

– Вот, наконец, и я, – сказал маленький ослик. – Это было далекое путешествие, но теперь мы дома. Посмотрите-ка, кого я вам привез.

Они смотрели во все глаза. Иосиф снял Мальчика с ослика, Мария открыла ворота и подошла к своему маленькому стаду. Козы и овцы толкались и напирали, вытягивали шеи, чтобы она их погладила.

– Мои милые, мои дорогие, вы так меня заждались. Я столько о вас думала, можете мне поверить.

Мальчик тоже протянул свои ручки.

– Идите ко мне, мои маленькие ягнята, – радостно закричал он.

И ягнята, и козлята тут же прискакали и принялись тереться и ласкаться об Его ручонки.

– Какие добрые у Него руки, – шептали они друг другу.

– Я теперь уже пастырь, мама, раз у меня есть козлята и ягнята, – спросил он.

– Да, теперь Ты Пастырь, – рассмеялась Мария.

– Добрый Пастырь, – думали овцы и козы. – Наш пастырь.

И птицы из Назарета пели:

– Пришел Добрый Пастырь. Наконец-то Он пришел. Слава Господу нашему.

– Какой же ты толковый маленький ослик, – думали все животные, когда он им рассказывал про долгое путешествие. – Как хорошо, что ты можешь видеть Ангела.

– Но по дороге домой я уже не мог его видеть, – сказал ослик, – мои глаза совсем помутнели. Но это не страшно, теперь Мальчик может видеть его. И нужно только делать то, что Он говорит. Но я так устал, и мои ноги совсем больны, можете мне поверить.

– Теперь ты отдохнешь, маленький ослик, – сказали животные. – Ты заслужил. Мы так рады, что ты наконец дома. Мы так долго ждали. И наконец-то они здесь – Мария и ее Сын.

– И Иосиф тоже, – добавила старая овца.

– И умнейший в мире ослик, – промекала маленькая козочка и подпрыгнула от радости.

0

34

Владимир Набоков. Легенда о старухе, искавшей плотника.

http://s004.radikal.ru/i205/1009/90/aa96c525725a.jpg

Домик мой, на склоне, в Назарете,
почернел и трескается в зной.
Дождик ли стрекочет на рассвете, —
мокну я под крышею сквозной.

Крыс-то в нем, пушистых мухоловок,
скорпионов сколько... как тут быть?
Плотник есть: не молод и не ловок,
да, пожалуй, может подсобить.

День лиловый гладок был и светел.
Я к седому плотнику пошла;
но на стук никто мне не ответил,
постучала громче, пождала.

А затем толкнула дверь тугую,
и, склонив горящий гребешок,
с улицы в пустую мастерскую
шмыг за мной какой-то петушок.

Тишина. У стенки дремлют доски,
прислонясь друг к дружке, и в углу
дремлет блеск зазубренный и плоский
там, где солнце тронуло пилу.

Петушок, скажи мне, где Иосиф?
Петушок, ушел он, — как же так?
все рассыпав гвоздики и бросив
кожаный передник под верстак.

Потопталась смутно на пороге,
восвояси в гору поплелась.
Камешки сверкали на дороге.
Разомлела, грезить принялась.

Все-то мне, старухе бестолковой,
вспоминалась плотника жена:
поглядит, бывало, молвит слово,
улыбнется, пристально-ясна;

и пройдет, осленка понукая,
лепестки, колючки в волосах, —
легкая, лучистая такая, —
а была, голубка, на сносях.

И куда ж они бежали ныне?
Грезя так, я, сгорбленная, шла.
Вот мой дом на каменной вершине,
глянула и в блеске замерла...

Предо мной, — обделанный на диво,
новенький и белый, как яйцо,
домик мой, с оливою радивой,
серебром купающей крыльцо!

Я вхожу... Уж в облаке лучистом
разметалось солнце за бугром.
Умиляюсь, плачу я над чистым,
синим и малиновом ковром.

Умер день. Я видела осленка,
петушка и гвоздики во сне.
День воскрес. Дивясь, толкуя звонко,
две соседки юркнули ко мне.

Милые! Сама помолодею
за сухой, за новою стеной!
Говорят: ушел он в Иудею,
старый плотник с юною женой.

Говорят: пришедшие оттуда
пастухи рассказывают всем,
что в ночи сияющее чудо
пролилось на дальний Вифлеем...

0

35

П. П. Ершов. Ночь на Рождество Христово.

http://i077.radikal.ru/1009/7b/1e4554baf11e.jpg

Светлое небо покрылось туманною ризою ночи;
Месяц сокрылся в волнистых изгибах хитона ночного;
В далеком пространстве небес затерялась зарница;
Звезды не блещут.
Поля и луга Вифлеема омыты вечерней росою;
С цветов ароматных лениво восходит в эфир дым благовонный;
Кипарисы курятся.
Тихо бегут сребровидные волны реки Иордана;
Недвижно лежат на покате стада овец мягкорунных;
Под пальмой сидят пастухи Вифлеема.

Первый пастух.

Слава Седящему в вышних пределах Востока!
Не знаю, к чему, Нафанаил, а сердце мое утопает в восторге;
Как агнец в долине, как легкий олень на Ливане, как ключ Элеонский, -
Так сердце мое и бьется, и скачет.

Второй пастух.

Приятно в полудни, Аггей, отдохнуть под сенью Ливанского кедра;
Приятно по долгой разлуке увидеться с близкими сердцу;
Но что я теперь ощущаю... Словами нельзя изъяснить...
Как будто бы небо небес в душе у меня поместилось;
Как будто бы в сердце носил я всезрящего Бога.

Первый пастух.

Друзья! воспоем Иегову,
Столь мудро создавшего землю,
Простершего небо шатром над водами;
Душисты цветы Вифлеема,
Душист аромат кипариса;
Но песни и гимны для Бога душистей всех жертв и курений.
И пастыри дружно воспели могущество Бога
И чудо творений, и древние лета...
Как звуки тимпана, как светлые воды - их голоса разливались в пространстве.
Вдруг небеса осветились, -
И новое солнце, звезда Вифлеема, раздрав полуночную ризу небес,
Явилась над мрачным вертепом,
И ангелы стройно воспели хвалебные гимны во славу рожденного Бога,
И, громко всплеснув, Иордан прокатил сребровидные воды...

Первый пастух.

Я вижу блестящую новую звезду!

Второй пастух

Я слышу хвалебные гимны!

Третий пастух.

Не Бог ли нисходит с Сиона?..
И вот от пределов Востока является ангел:
Криле позлащены, эфирный хитон на раменах,
Веселье во взорах, небесная радость в улыбке,
Лучи от лица, как молнии, блещут.

Ангел.

Мир приношу вам и радость, чада Адама!

Пастухи.

О, кто ты, небесный посланник?.. Сиянье лица твоего ослепляет бренные очи...
Не ты ль Моисей, из Египта изведший нас древле
В землю, кипящую млеком и медом?

Ангел

Нет, я Гавриил, предстоящий пред Богом,
И послан к вам возвестить бесконечную радость.
Свершилась превечная тайна: Бог во плоти днесь явился.

Пастухи

Мессия?.. О радостный вестник, приход твой от Бога!
Но где, покажи нам, небесный Младенец, да можем ему поклониться?

Ангел

Идите в вертеп Вифлеемский.
Превечное Слово, Его же пространство небес не вмещало, покоится в яслях.
И ангел сокрылся!

И пастыри спешно идут с жезлами к вертепу.
Звезда Вифлеема горела над входом вертепа.
Ангелы пели: "Слава Сущему в вышних! мир на земли, благодать в человеках!"
Пастыри входят - и зрят непорочную Матерь при яслях,
И Бога-младенца, повитого чистой рукою Марии,
Иосифа-старца, вперившего очи в Превечное Слово...
И пастыри, пав, поклонились.

0

36

Морис Карем. Перед Рождеством.

http://s58.radikal.ru/i161/1009/35/6d2158ead47f.jpg

"И зачем ты, мой глупый малыш,
Нос прижимая к стеклу,
Сидишь в темноте и глядишь
В пустую морозную мглу?
Пойдем-ка со мною туда,
Где в комнате блещет звезда,
Где свечками яркими,
Шарами, подарками
Украшена елка в углу!" -
"Нет, скоро на небе зажжется звезда.
Она приведет этой ночью сюда,
Как только родится Христос
(Да-да, прямо в эти места!
Да-да, прямо в этот мороз!),
Восточных царей, премудрых волхвов,
Чтоб славить младенца Христа.
И я уже видел в окно пастухов!
Я знаю, где хлев! Я знаю, где вол!
А ослик по улице нашей прошел!"

0

37

Иван Шмелев.

Рождество в Москве.

http://s39.radikal.ru/i083/1009/38/54d6fa605696.jpg

Я человек деловой, торговый, в политике плохо разбираюсь, больше прикидываю совестью. К тому говорю, чтобы не подумалось кому, будто я по пристрастию так расписываю, как мы в прежней нашей России жили, а именно в теплой, укладливой Москве. Москва, - что такое Москва? Нашему всему пример и корень.

Эх, как разворошишь все: - и самому не верится, что так вот было и было все. А совести-то не обойдешь: так вот оно и было.

Вот, о Рождестве мы заговорили... А не видавшие прежней России и понятия не имеют, что такое русское Рождество, как его поджидали и как встречали. У нас в Москве знамение его издалека светилось-золотилось куполом-исполином в ночи морозной - Храм Христа Спасителя. Рождество-то Христово - его праздник. На копейку со всей России воздвигался Храм. Силой всего народа вымело из России воителя Наполеона с двунадесятью языки, и к празднику Рождества, 25 декабря 1812 года, не осталось в ее пределах ни одного из врагов ее. И великий Храм-Витязь, в шапке литого золота, отовсюду видный, с какой бы стороны ни въезжал в Москву, освежал в русском сердце великое былое. Бархатный, мягкий гул дивных колоколов его... - разве о нем расскажешь! Где теперь это знамение русской народной силы?!. Ну, почереду, будет и о нем словечко.

Рождество в Москве чувствовалось задолго, - веселой, деловой сутолокой. Только заговелись в Филипповки, 14 ноября, к рождественскому посту, а уж по товарным станциям, особенно в Рогожской, гуси и день и ночь гогочут, - "гусиные поезда", в Германию: раньше было, до ледников-вагонов, живым грузом. Не поверите, - сотни поездов! Шел гусь через Москву, - с Козлова, Тамбова, Курска, Саратова, Самары... Не поминаю Полтавщины, Польши, Литвы, Волыни: оттуда пути другие. И утка, и кура, и индюшка, и тетерка... глухарь и рябчик, бекон-грудинка, и... - чего только требует к Рождеству душа. Горами от нас валило отборное сливочное масло, "царское", с привкусом на-чуть-чуть грецкого ореха, - знатоки это о-чень понимают, - не хуже прославленного датчанского. Катил жерновами мягкий и сладковатый, жирный, остро-душистый "русско-швейцарский" сыр, верещагинских знаменитых сыроварен, "одна ноздря". Чуть не в пятак ноздря. Никак не хуже швейцарского... и дешевле. На сыроварнях у Верещагина вписаны были в книгу анекдоты, как отменные сыровары по Европе прошибались на дегустациях. А с предкавказских, ставропольских, степей катился "голландский", липовая головка, розовато-лимонный под разрезом, - не настояще-голландский, а чуть получше. Толк в сырах немцы понимали, могли соответствовать знаменитейшим сырникам-французам. Ну и "мещерский" шел, - княжеское изделие! - мелковато-зернисто-терпкий, с острецой натуральной выдержки, - требовался в пивных-биргаллях. Крепкие пивопивы раскусили-таки тараньку нашу: входила в славу, просилась за границу, - белорыбьего балычка не хуже, и - дешевка. Да как мне не знать, хоть я и по полотняной части, доверенным был известной фирмы "Г-ва С-вья", - в Верхних Рядах розничная была торговля, небось слыхали? От полотна до гуся и до прочего харчевого обихода рукой подать, ежели все торговое колесо представить. Рассказать бы о нашем полотне, как мы с хозяином раз, в Берлине, самого лучшего полотна венчальную рубашку... нашли-таки! - почище сырного анекдота будет. Да уж, разгорелась душа, - извольте.
На пребойкой торговой улице, на Фридрихштрассе, зашли в приятное помещение. Часа два малый по полкам лазил, - "давай получше!" Всякие марки видели, английские и голландские... - "а получше!" Развел руками. Выложил натуральную, свою, - "нет лучше!" Глядим... - знакомое. Перемигнулись. "Цена?" - "Фир хундерт. - Глазом не моргнул. - Выше этого сорта быть не может". Говорим - "правильно". И копию фактуры ему под нос: "Катина гофрировка, бисерная, экстра... Москва..." Иголочки белошвейной Катиной, шедевр! Ахнул малый с хозяином. А мы хозяину: "Выше этого сорта быть не может? Покорнейше вас благодарим". 180 процентиков наварцу! Хохотал хозяин!... Сосисками угощал и пивом.

Мало мы свое знали, мало себя ценили.

Гуси, сыры, дичина... - еще задолго до Рождества начинало свое движение. Свинина, поросята, яйца... - сотнями поездов. Волга и Дон, Гирла днепровские, Урал, Азовские отмели, далекий Каспий... гнали рыбу ценнейшую, красную, в европах такой не водится. Бочками, буковыми ларцами, туесами, в полотняной рубашечке-укутке... икра катилась: "салфеточно-оберточная", "троечная", кто понимает, "мешочная", "первого отгреба", пролитая тузлуком, "чуть-малосоль", и паюсная, - десятки ее сортов. По всему свету гремел руссий "кавьяр". У нас из нее чудеснейший суп варили, на огуречном рассоле, не знаете, понятно, - калью. Кетовая красная? Мало уважали. А простолюдин любил круто соленую, воблину-чистяковку, мелкозернисторозовую, из этаких окоренков скошенных, - 5-7 копеек за фунт, на газетку лопаточкой, с походом. В похмелье - первейшая оттяжка, здорово холодит затылок.

Так вот-с, все это - туда. А оттуда - тоже товар по времени, веселый: галантерея рождественская, елочно-украшающий товарец, всякая щепетилка мелкая, игрушка механическая... Наши троицкие руку набили на игрушке: овечку-коровку резали - скульптора дивились! - пробивали дорожку заграницу русской игрушке нашей. Ну, картиночки водяные, краски, перышки-карандашики, глобусы всякие учебные... все просветительно-полезное, для пытливого детского умишки. Словом, добрый обмен соседский. Эх, о ситчике бы порассказать, о всяких саратовских сарпинках... мно-го, не буду откланяться.

Рождественский пост - легкий, веселый пост. Рождество уже за месяц засветилось, поют за всенощной под Введенье, 20 ноября, "Христос рождается - славите..." И с ним - суета веселая, всяких делов движенье. Я вам об обиходце все... ну и душевного чуть коснусь, проходцем. А покуда - пост, ры-ба плывет совсюду.

Вы рыбу российскую не знаете, как и все прочее-другое. Ну где тут послужат тебе... на-важкой?! А она самая предрождественская рыбка, точно-сезонная: до Масленой еще играет, ежели мясоед короткий, а в великом посту - пропала. Про наважку можно бо-ольшие страницы исписать. Есть такие, что бредят ею, так и зовут - наважники. У ней в головке парочка перламутровых костянок, с виду - зернышки огуречные, девочки на ожерелья набирали. С детства радостно замирал, как увижу, бывало, далекую, с Севера, наважку, - зима пришла! - и в кулчеке мочальном-духовитом, снежком чуть запорошенную, в сверканьях... вкуса неописуемого! Только в одной России ее найдете. Первые знатоки-едалы, от дедушки Крылова до купца Гурьева, наважку особо отличали. А что такое - снеточек белозерский? Тоже знак близкого Рождества. Наш снеток - веснародно-обиходный. Говорят, Петр Великий походя его ел, сырьем, так и носил в кармане. Хрустит на зубах, с песочку. Щи со снетком или картофельная похлебка... ну, не сказать!
О нашей рыбе можно великие книги исписать... - сиги там розовые, маслистые, шемая, стерлядка, севрюжка, осетрина, белорыбица, нельма - недотрога-шельма, не дается перевозить, лососина семи сортов. А вязигу едали, нет? рыбья "струна" такая. В трактире Тестова, а еще лучше - у Судакова, на Варварке, - пирожки растегаи с вязигой-осетринкой, к ухе ершовой из живорыбных садков на Балчуге!... подобного кулинария не найдете нигде по свету. А главная-то основа, самая всенародная, - сельдь-астраханка, "бешенка". Миллионы бочек катились с Астрахани - во всю Россию. Каждый мастеровой, каждый мужик, до последнего нищего, ел ее в посту, и мясоедом, особенно любили головку взасос вылущивать. Пятак штука, а штука-то чуть не в фунт, жирнеющая, сочнющая, остропахучая, но... ни-ни, чтобы "духовного звания", а ежели и отдает, это уж высшей марки, для знатоков. Доверенные крупнейших фабрик, "морозовских", ездили специально в Астрахань, сотнями бочек на месте закупали для рабочих, на сотни тыщ, это вот кровь-то с народа-то сосали! - по себе-стоимости отпускали фабричные харчевые лавки, по оптовой! Вот и прикиньте задачку Евтушевского: ткач в месяц рублей 35-40 выгонял, а хлеб-то был копеечка с четвертью фунт, а зверь-селедка - пятак, а ее за день и не съесть в закусочку. Ну, бросим эти прикидочки, это дело специалистов.

В Охотном Ряду перед Рождеством - бучило. Рыба помаленьку отплывает, - мороженые лещи, карасики, карпы, щуки, судаки... О судаках полный роман можно написать, в трех томах: о свежем-живом, солено-сушеном и о снежной невинности "пылкого мороза"... - чтение завлекающее. Мне рыбак Трохим на Белоозере такое про судака рассказывал... какие его пути, как его изловишь, покуда он к последней покупательнице в кулек попадает... - прямо в стихи пиши. Недаром вон про Ерша-Ершовича, сына Щетинникова, какое сложено, а он судаку только племянником придется... по-эзия для господ поэтов! А Трохим-то тот с Пушкиным родной крови.

Крепко пахнет с низка, в Охотном. Там старенькая такая церковка, Пятницы-Прасковеи, редкостная была игрушечка, века светилась розовым огоньком лампадки из-за решетчатого окошечка, чуть не с Ивана Грозного. И ее, тихую, отнесли на... амортизацию. Так там, узенький-узенький проходец, и из самого проходца, аршина в два, - таким-то копченым тянет, с коптильни Баракова, и днем, и ночью. Там, в полутемной лавке, длинной и низенькой, веками закопченной для ценителей тонкой рыбки выбор неописуемый всякого рыбного копченья. Идешь мимо, думаешь об этаком высоком и прекрасном, о звездах там, и что, к примеру, за звездами творится... - и вдруг пронзит тя до глубины утробы... и хоть ты сыт по горло, потянет тебя зайти полюбоваться, с кульком бараковского богатства. На что уж профессора, - университет-то вот он, - а и они забывали Гегеля там со Шпегелем, проваливались в коптильню... - такой уж магнит природный. Сам одного видал, высо-кого уважения мудрец-философ... всегда у меня тонкого полотна рубашки требовал. Для людей с капиталом, полагаете? Ну, розовый сиг, - другое дело, а копчушек щепную коробчонку и бедняк покупал на Масленой.

В рождественском посту любил я зайти в харчевню. Все предрождественское время - именины за именинами: Александр Невский, Катерина-Мученица, Варвара-Великомученица, Никола-Угодник, Спиридон-Поворот... да похороны еще ввернутся, - так, в пирогах-блинах, раковых супах-ушицах, в кальях-солянках, заливных да киселях-пломбирах... чистое упование. Ну, и потянет на капусту. Так вот, в харчевнях, простой народ, и рабочий, и нищий-золоторотец, - истинное утешение смотреть. Совершенно особый дух, варено-теплый, сытно-густой и вязкий: щи стоялые с осетровой головизной, похлебка со снетками, - три монетки большая миска да хлеба еще ломтище, да на монетку ломоть киселя горохового, крутого... и вдруг, чистое удивление! Такой-то осетрины звенцо отвалят, с оранжевой прослойкой, чуть не за пятиалтынный, а сыт и на целый день, икай до утра.
И всегда в эту пору появится первинка - народная пастила, яблошная и клюковная, в скошенных таких ящичках-корытцах, 5-7 копеек фунт. В детстве первое удовольствие, нет вкусней: сладенькая и острая, крепкая пастила, родная, с лесных-полевых раздолий.

Движется к Рождеству, ярче сиянье Праздника.

Игрушечные ряды полнеют, звенят, сверкают, крепко воняет скипидаром: подошел елочный товар. Первое - святочные маски, румяные, пусто-глазые, щекастые, подымают в вас радостное детство, пугают рыжими бакенбардами, "с покойника". Спешишь по делу, а остановишься и стоишь, стоишь, не оторвешься: веселые, пузатые, золотисто-серебристые хлопушки, таинственные своим "сюрпризом"; малиновые, серебряные, зеркально-сверкающие шарики из стекла и воска; звезды - хвостатые кометы, струящиеся "солнца", рождественские херувимы, золоченые мишки и орешки; церквушки-крошки с пунцовыми святыми огоньками из-за слюды в оконце, трепетный "дождь" рождественский, звездная пыль небесная - елочный брильянтин, радостные морковки, зелень, зеркальные дуделки, трубы с такими завитками, неописуемо-тонкий картонаж, с грошиками из шоколада, в осып сладкой крупки, с цветным драже, всякое подражание природ... - до изумления. Помните, "детские закусочки"? И рыбки на блюдечках точеных, чуть пятака побольше, и ветчина, и язычная колбаса, и сыр с ноздрями, и икорка, и арбузик, и огурчики-зелены, и румяная стопочка блинков в сметанке, и хвостик семужий, и грудка икры зернистой, сочной, в лачку пахучем... - все точной лепки, до искушения, все пахнет красочкой... - ласковым детством пахнет. Смотришь - и что-то такое постигаешь, о-очень глубокое! - всякие мысли, высокого калибра. Я хоть и по торговой части, а любомудрию подвержен, с образовательной стороны: Императорское коммерческое кончил! Да и почитывал, даже за прилавком, про всякие комбинации ума, слабость моя такая, про философию. И вот, смотришь все это самое, елочное-веселое, и... будто это живая сущность! души земной неодушевленности! как бы рожденье живых вещей! Радует почему, и старых, и младенцев?.. Вот оно, чудо Рождества-то! Всегда мелькало... чуть намекающая тайна, вот-вот раскрылась!.. Вот бы философы занялись, составили назидающую книгу - "Чего говорит рождественская елка?" - и почему радоваться надо и уповать. Пишу кое-что, и хоть бобыль-бобылем, а елочку украшаю, свечечки возжигаю и всякое электричество гашу. Сижу и думаю... в созерцании ума и духа.

Но главный знак Рождества - обозы: ползет свинина.

Гужом подвигается к Москве, с благостных мест Поволжья, с Тамбова, Пензы, Саратова, Самары... тянет, скриня, в Замоскворечье, на великую площадь Конную.
Она - не видно конца ее - вся уставится, ряд за рядом, широкими санями, полными всякой снеди: груды черных и белых поросят... белые - заливать, черные - с кашей жарить, опытом дознано, хурсткую корочку дает с поджаром! - уток, гусей, индюшек... груды, будто перье обмерзлое, гусиных-куриных потрохов, обвязанных мочалкой, пятак за штуку! - все пылкого мороза, завеяно снежком, свалено на санях и на рогожах, вздернуто на оглоблях, манит-кричит - купи! Прорва саней и ящиков, корзин, кулей, сотневедерных чанов, все полно птицей и поросятиной, окаменевшей бараниной, розоватой замерзшей солониной... каков мороз-то! - в желто-кровавых льдышках. Свиные туши сложены в штабеля, - живые стены мясных задов паленых, розово-черных "пятаков"... - свиная сила, неисчислимая.

За два-три дня до Праздника на Конную тянется вся Москва - закупить посходней на Святки, на мясоед, до Масленой. Исстари так ведется. И так, поглазеть, восчувствовать крепче Рождество, встряхнуться-освежиться, поесть на морозе, на народе, горячих пышек, плотных, вязких, постных блинков с лучком, политых конопляным маслом до черной зелени, пронзительно душистым, кашных и рыбных пирожков, укрывшихся от мороза под перины; попить из пузырчатых стаканов, весело обжигая пальцы, чудесного сбитню русского, из имбиря и меда, божественного "вина морозного", согрева, с привкусом сладковатой гари, пряной какой-то карамели, чем пахнет в конфетных фабричках, - сладкой какой-то радостью, Рождеством?

Верите ли... в рождественско-деловом бучиле, - в нашем деле самая жгучая пора, отправка приданого на всю Россию, на мясоед, до масленой, дела на большие сотни тысяч, - всегда урывал часок, брал лихача, - "на Конную!". И я, и лихач, - сияли, мчали, как очумелые... - вот оно, Рождество! Неоглядная Конная черна народом, гудит и хрустит в морозе. Дышишь этим морозным треском, звенящим гудом, пьешь эту сыть веселую, розлитую по всем лицам, личикам и морозным рожам, по голосам, корзинам, окоренкам, чанам, по глыбам мороженого мяса, по желтобрюхим курам, индюшкам, пупырчато-розовым гусям, запорошенным, по подтянутым пустобрюхим поросятам, звенящим на морозе, их стукнешь... слушаешь хряпы топоров по тушкам, смотришь радостными на все глазами: летят из-под топора мерзлые куски, - плевать, нищие подберут, поминай щедрого хозяина! - швыряются поросятами, гусями, рябчиками, тетерками, - берут поштучно, нечего канителиться с весами. Вся тут предпраздничная Москва, крепко ядреная с мороза, какая-то ошалелая... и богач, кому не нужна дешевка, и последний нищий.

- А ну, нацеди стаканчик!..

Бородатый мужик, приземистый, будто все тот же с детства, всегда в широченном полушубке, в вязке мерзлых калачиков на брюхе, - копейка штука! - всегда краснорожий и веселый, всегда белозубый и пахучий, - имбирь и мед! цедит из самовара-шара янтарный, божественный напиток - сбитень, все в тот же пузырчатый стаканчик, тяжелый с детства. Пышит горячим паром, не обжигает пальцы. Мочишь калачик мерзлый... - вкуснее нет!
- Эй, земляки... задавим!.. Фабричные гуляют, впряглись в сани за битюгов, артелью закупили, полным-полно: свиные тушки, сальные, мерзлые бараны, солонина окаменевшей глыбой, а на этой мясной горе полупьяный парень сидит королем - мотается, баюкает пару поросят. Волочат мерзлую живность по снегу на веревке, несут, на санках везут мешками, - растаскивают великий торг. Все к Рождеству готовятся. Душа душой, а и мамона требует своего.

В "городе" и не протолкаться. Театральной площади не видно: вырос еловый лес. Бродят в лесу собаки - волки, на полянках дымятся сбитеньщики, недвижно, в морозе-тиши, радуют глаза праздничным сияньем воздушные шары - колдовской "зимний виноград"; качаются, стряхивая снег, елки, валятся на извозчиков, едут во всю Москву, радуют белыми крестами, терпкой, морозной смолкой, просятся под наряд.

Булочные завалены. И где они столько выпекают?!.. Пышит теплом, печеным, сдобой от куличей, от слоек, от пирожков, - в праздничной суете булочным пробавляются товаром, некогда дома стряпать. Каждые полчаса ошалелые от народа сдобные молодцы мучнистые вносят и вносят скрипучие корзины и гремучие противни жареных пирожков, дымящиеся, - жжет через тонкую бумажку: с солеными груздями, с рисом, с рыбой, с грибами, с кашей, с яблочной кашицей, с черносмородинной остротцой... - никак не прошибутся, - кому чего, - знают по тайным меткам. Подрумяненным сыплются потоком, в теплом и сытном шорохе, сайки и калачи, подковки и всякие баранки, и так, и с маком, с сольцой, с анисом... валятся сухари и кренделечки, булочки, подковки, завитушки... - на всякий вкус. С улицы забегают погреть руки на пирожках горячих, весело обжигают пальцы... летят пятаки куда попало, нечего тут считать, скорей, не время. Фабричные забирают для деревни, валят в мешки шуршащие пакеты - московские калачи и сайки, белый слоистый ситный, пышней пуха. На все достанет, - на ситчик и на платки, на сладкие баранки, на розовое мыльце, на карамель - "гадалку", на пряники.

Тула и Тверь, Дорогобуж и Вязьма завалили своим товаром - сахарным пряником, мятным, душистым, всяким, с начинкой имбирно-апельсинной, с печатью старинной вязи, чуть подгоревшей с краю: вязьма. Мятные белые овечки, лошадки, рыбки, зайчики, петушки и человечки, круто-крутые, сладкие... - самая елочная радость. Сухое варенье, "киевское", от Балабухи, белевская пастила перинкой, розово-палевой, мучнистой, - мягко увязнет зуб в мягко-упругом чем-то яблочном, клюковном, рябиновом. "Калужское тесто" мазкое, каменная "резань" промерзлая, сладкий товар персидский - изюм, шептала, фисташки, винная ягода, мушмула, кунжутка в горелом сахаре, всяческая халва-нуга, сахарные цукаты, рахат-лукумы, сжатые абрикосы с листиком... грецкие и "мериканские" орехи, зажаренный в сахаре миндаль, свои - лесные - кедровый и каленый, и мягкий-шпанский, святочных вечеров забава. Помадка и "постный сахар", сухой чернослив французский, поседевший от сладости, сочный-моченый русский, сахарный мармелад Абрикосова С-вей в Москве, радужная "соломка" Яни, стружки-буравчики на елку, из монпасье, золоченые шишки и орешки, крымские яблочки-малютки... сочные, в крепком хрусте... леденцовые петушки, сахарные подвески-бусы... - валится на Москву горами.
Темнеет рано. Кондитерские горят огнями, медью, и красным лаком зеркально-сверкающих простенков. Окна завалены доверху: атласные голубые бонбоньерки, - на Пасху алые! - в мелко воздушных буфчиках, с золотыми застежками, - с деликатнейшим шоколадом от Эйнема, от Абрикосова, от Сиу... пуншевая, Бормана, карамель-бочонки, россыпи монпасье Ландрина, шашечки-сливки Флея, ромовые буше от Фельца, пирожные от Трамбле... Барышни-продавщицы замотались: заказы и заказы, на суп-англез, на парижский пирог в мороженом, на ромовые кексы и пломбиры.

Дымят трубы конфетных фабрик: сотни вагонов тонкой муки, "конфетной", высыпят на Москву, в бисквитах, в ящиках чайного печенья. "Соленые рыбки", - дутики, - отличнейшая заедка к пиву, новость, - попали в точку: Эйнем побивает Абрикосова, будет с тебя и мармаладу! Старая фирма, русская, вековая, не сдается, бьет марципанной славой, мастерским художеством натюр-морт: блюдами отбивных котлет, розовой ветчиной с горошком, блинами в стопке, - политыми икрой зернистой... все из тертого миндаля на сахаре, из "марципана", в ярко-живой окраске, чудный обман глазам, - лопнет витрина от народа. Мало? Так вот, добавлю: "звездная карамель" - святочно-рождественская новость! Эйнем - святочно-рождественский подарок: высокую крем-брюле, с вифлеемской звездой над серпиком. Нет, постойте... вдвинулся Иванов, не стыдится своей фамилии: празднует Рождество победно, редко-чудесным шоколадом. Движется-богатеет жизнь...

Гремят гастрономии оркестры, Андреев, Генералов, Елисеев, Белов, Егоров... - слепят огнями, блеском высокой кулинарии, по всему свету знаменитой; пулярды, поросята, осыпанные золотою крошкой прозрачно-янтарного желе. Фаршированные индейки, сыры из дичи, гусиные паштеты, салями на конъяке и вишне, пылкие волованы в провансале и о-гратен, пожарские котлеты на кружевах, царская ветчина в знаменитом горошке из Ростова, пломбиры-кремы с пылающими оконцами из карамели, сиги-гиганты, в розово-сочном желе... клубника, вишни, персики с ноевских теплиц под Воробьевкой, вина победоносной марки, "удельные", высокое русское шампанское Абрау-Дюрсо... начинает валить французское.

"Мамоны", пожалуй, и довольно? Но она лишь земное выраженье радости Рождества. А самое Рождество - в душе, тихим сияет светом. Это оно повелевает: со всех вокзалов отходят праздничные составы с теплушками, по особенно-низкому тарифу, чуть не грош верста, спальное место каждому. Сотни тысяч едут под Рождество в деревню, на все Святки, везут "гостинцы" в тугих мешках, у кого не пропита получка, купленное за русскую дешевку, за труд немалый.
Млеком и медом течет великая русская река...

Вот и канун Рождества - Сочельник. В палево-дымном небе, зеленовато-бледно, проступают рождественские звезды. Вы не знаете этих звезд российских: они поют. Сердцем можно услышать, только: поют - и славят. Синий бархат затягивает небо, на нем - звездный, хрустальный свет. Где же, Вифлеемская?.. Вот она: над Храмом Христа Спасителя. Золотой купол Исполина мерцает смутно. Бархатный, мягкий гул дивных колоколов его плавает над Москвой вечерней, рождественской. О, этот звон морозный... можно ли забыть его?!.. Звон-чудо, звон-виденье. Мелкая суета дней гаснет. Вот воспоют сейчас мощные голоса Собора, ликуя, Всепобедно.

"С на-ми Бог!.."

Священной радостью, гордостью ликованья, переполняются все сердца,

"Разумейте, язы-и-и-цы-ы... и пок-ко-ряй - теся... Я-ко... с на-а-а-а - ми Бог!" Боже мой, плакать хочется... нет, не с нами. Нет Исполина-Храма... и Бог не с нами. Бог отошел от нас.

Не спорьте! Бог отошел. Мы каемся.

Звезды поют и славят. Светят пустому месту, испепеленному. Где оно, счастье наше?.. Бог поругаем не бывает. Не спорьте, я видел, знаю. Кротость и покаяние - да будут.

И срок придет:

Воздвигнет русский народ, искупивший грехи свои, новый чудесный Храм - Храм Христа и Спасителя, величественней и краше, и ближе сердцу... и на светлых стенах его, возродившийся русский гений расскажет миру о тяжком русском грехе, о русском страдании и покаянии... о русском бездонном горе, о русском освобождении из тьмы... - святую правду. И снова тогда услышат пение звезд и благовест. И, вскриком души свободной в вере и уповании, воскричат:

"С нами Бог!.."

0

38

Святитель Григорий Чудотворец, епископ Неокесарийский. Слово на Рождество Христово.

http://i078.radikal.ru/1009/c2/599dd21fe61d.jpg

Великое и чудное таинство видим ныне мы, братия. Пастыри с радостными восклицаниями являются вестниками к сынам человеческим, не на холмах полевых со стадами своими беседуя и не с овцами на поле играя, но во граде Давидовом Вифлееме духовные песни возглашая. В вышних поют Ангелы, возглашают гимны Архангелы; небесные Херувимы и Серафимы воспевают хвалы во славу Бога: "свят, свят, свят..." Все вместе совершают радостный праздник, видя Бога на земле и человека, вземлемого к небесам. Дольние Божественным провидением воздымаются до вышних, вышние, по любви Божией к людям, склоняются к дольним, ибо Высочайший, по смирению Своему, "вознесе смиренный". В этот день великого торжества Вифлеем становится подобным небу, вместо блистающих звезд восприемлст Ангелов, поющих славу, и вместо видимого солнца - беспредельное и неизмеримое Солнце Правды, творящее вес сущее. Но кто дерзнет исследовать столь великое таинство? "Идеже хощет Бог, там побеждается естества чин", и не может препятствовать природа. Итак, немощи людей непричастны. Бог восхотел и снисшел, совершая спасение людей, ибо в воле Божией - жизнь всех людей.

В настоящий радостный день Бог пришел родиться; в этот день великого пришествия Бог соделался Тем, Кем не был: будучи Богом, стал Человеком, так сказать, отрешился от Божества (хотя Своей природы не совлекся); сделавшись Человеком, остался Богом. Ибо, хотя Он возрастал и преуспевал, однако же не так, как будто бы человеческой силой достиг Божественности и из человека соделался Богом; но как был Словом, чуждым страдания, так воплотился и явился не изменившийся, не сделавшийся другим, не утратив той Природы, какой обладал до этого. Родился в Иудее новый Царь; но это новое и чудное рождение, в которое уверовали язычники, отвергли иудеи. Закона и пророков не понимали правильно фарисеи; то, что в них противоречило им, толковали превратно. Новое, полное таинства, рождение старался узнать Ирод, но не для того, чтобы воздать почесть родившемуся Царю, а чтобы отнять у Него жизнь.

Тот, Кто оставил Ангелов, Архангелов, Престолы, Господства, Силы, неусыпающих и огненосных всех духов, Один, шествуя новым путем, исходит из ненарушенной семенем девственной утробы. Творец всех шествует просветить мир да, не оставив сирыми Ангелов, явится и Человеком, происшедшим из Божества
И я, хотя не вижу при Родившемся ни трубы (или другого музыкального орудия), ни меча, ни украшений телесных, ни лампад, ни сопутствующих светильников, видя хор Христа из безгласных и худородных, побуждаюсь к хвале Ему. Вижу бессловесных животных и хоры отроков, как бы некую трубу, песненно звучащую, как бы заступающих место лампад и как бы освещающих Господа. Но что я говорю о лампадах? Он - Сама Надежда и Жизнь, Само Спасение, Сама Благость, залог Царства Небесного. Его Самого нося принесу, чтобы последовать силе слов небесных Ангелов: "слава в вышних Богу", и с Вифлеемскими пастырями произнести радостную песнь: "и на земли мир, в человецех благоволение!" Рожденный от Отца, в Своем Лице и в Своем бытии бесстрастный, ныне образом бесстрастным и непостижимым рождается для нас. Предвечное рождение, бесстрастное ведает один Сам Рожденный; рождение настоящее, сверхъестественное ведает только благодать Духа Святого; но и первое рождение истинно, и настоящее рождение, в уничижении, действительно и непреложно. Бог родился от Бога, но Он - и Человек, от Девы воспринявший плоть. В вышних от Единого Отца - Единый, Единородный Сын Единого Отца; в уничижении Единственный из единственной Девы, единой Девы Единородный Сын... Бог не испытал страданий, рождая Бога по Божеству; и Дева не потерпела повреждения, ибо духовным образом родила Духовного. Первое рождение - неизъяснимо и второе - неисследимо; первое рождение совершилось не по страсти и второе не причастно было нечистоты... Мы знаем, что ныне родила Дева, и веруем, что родила Того, Кто рожден от Отца предвечно. Но каков образ рождения, изъяснить не надеюсь: ни словами сказать того не старался я, ни мыслию коснуться не дерзаю, ибо Природа Божества не подлежит наблюдению, не касается мысли, не объемлется бедным разумом; должно лишь веровать силе дел Его. Известны законы природы телесной: замужняя жена зачинает и рождает сына по закону брака; но когда Неискусобрачная Дева рождает Сына чудесно, и по рождении пребывая Девою, - явление, высшее природы телесной. Что бывает по законам природы телесной - мы постигаем, но перед тем, что выше законов естества, умолкаем, не по страху, но поелику непогрешимо; умолчать мы должны, чтобы молчанием почтить достойную почтения добродетель, и, не выходя за должные пределы (слова), сподобиться небесных даров.

Что реку и что возглаголю? Говорить ли еще о Деве-Родительнице? Рассуждать ли еще о новом чудном рождении? Дивиться лишь можно, созерцая дивное рождение, ибо побеждается естества чин и обычные законы вещей, О дивных делах (Божиих) мало сказать, что они более дивны, чем дела природы, ибо природа ничего не может произвести по своей воле, хотя бы и была для того свободна: дивны же все дела Господа, их же восхощет. О, непорочное и неизъяснимое таинство! Тот, Кто прежде сложения мира был Единородным, Несравнимым, Простой, Бестелесный, воплощается, нисходит (в мир), облекается в бренное тело, чтобы явиться видимым всем. Ибо если бы Он не был видимым, то каким образом научил бы нас хранить Его учение и возводил бы к невидимому? Так, для того Он Сам стал открыто видим, чтобы видимое возвести к невидимому. Поскольку люди, считая глаза более верными свидетелями, чем уши, верят тому, что видят, и сомневаются в том, чего не видят. Бог восхотел стать видимым в теле, чтобы разрешить и ниспровергнуть сомнения.
Он восхотел родиться от Девы не для того, чтобы устроить из Нее недолжное дело, ибо Дева не знала причины вещей, и таинство рождения Его есть непорочное дело добродетели, почему и Сама Дева спрашивала у Гавриила: "како будет сие, идеже мужа не знаю", - на что получила в ответ: "Дух Святый найдет на Тя, и сила Вышняго осенит Тя" ( Лк. 1, 34 - 35). Но каким образом Слово, Которое было от Бога, потом произошло от Девы? Это - неисследимое чудо. Как делатель золота, добыв металл, делает из него вещь сообразно потребности, так поступил и Христос; находя Деву по духу и телу непорочной, воспринял от Нее одухотворенное тело, сообразное Своим советам, и облекся в него, как в одежду. В этот дивный день Рождества Слово не устрашилось и не устыдилось произойти из утробы девичьей, не сочло недостойным Себя принять плоть от Своего творения, чтобы творение, сделавшись одеянием Творца, сподобилось славы, и чтобы сделалась известною милость, когда открылось, откуда по благости Своей снисшел Бог. Как невозможно было бы из земли явиться сосуду прежде, чем глина побывала в руках художника, так невозможно было поврежденный сосуд (естества человеческого) возобновить иначе, как сделать его одеянием Творца, Который облекся в него.

Что еще реку, что возглаголю? Новые чудеса поражают меня страхом. Ветхий Денми стал Младенцем, чтобы сделать людей чадами Божиими. Седящий в славе на Небесах, ради любви к людям, покоится в яслях бессловесных животных. Бесстрастный, Бестелесный, Непостижимый влачится человеческими руками, чтобы попрать жестокости грешников и беззаконников и расторгнуть узы, обвивается пеленами, питается на коленах Жены, чтобы стыд превратить в честь, бесчестие привести к славе, вместо терния дать венец. Он восприемлет мое тело, чтобы я сделался способным вместить в себе Его Дух, - усвояет Себе (мою природу), одевается в мое тело, и дарует мне Свой Дух, чтобы я, давая и обратно приемля, приобрел сокровища жизни. Что скажу и что возглаголю? "Се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему Еммануил, еже есть сказаемо: с нами Бог" ( Мф. 1, 23). Не о будущем ведется здесь речь, чтобы мы научились надежде, но должно нам повествовать о случившемся уже и удивляться уже исполнившемуся. Прежде к иудеям была речь, так как среди них исполнилось ныне это, и среди нас сбылось и стало действительным событием, ибо мы поняли (это пророчество), и восприняли его, и уверовали. К иудеям говорит пророк: "вот Дева зачнет" (Ис. 7, 14), к христианам же обращается речь об исполнившемся на самом деле, полном сокровищ самом событии. В Иудее родила Дева, но все страны мира приняли Ее Сына. Там - корень виноградника; здесь - лоза истины; иудеи выжимали гроздья, язычники вкусили таинственную Кровь; те посеяли зерно хлебное, эти пожали верою колосья. Иудеи уязвлены па смерть терниями, язычники исполнены даров; те сели под древом иссохшим, эти - у подножия древа жизни; те изъяснили постановления закона, язычники пожинают духовные плоды. Родила Дева не Сама от Себя, но как восхотел долженствовавший быть Рожденным. Не по образу телесному действовал Бог, но закону плоти подчинился, но Господом телесной природы показал Себя, чтобы явить миру рождение чудесное, чтобы открыть силу Свою и показать, что, сделавшись Человеком, Он рождается не как человек, - что Бог делается Человеком, так как для воли Его нет ничего трудного.

В настоящий великий день Он родился от Девы, победив естества чин. Он выше супружества и свободен от повреждения. Довольно Тому, Кто был учителем чистоты, славно заблистать, изойдя из чистого и поврежденного чрева. Ибо Он - Тот Самый, Кто вначале из девственной земли создал Адама, и от Адама без женщины произвел ему жену Еву. И как Адам без жены, прежде чем имел жену, произвел в мир первую женщину, так и в настоящий день Дева родила без мужа Того, о Ком сказано пророком: "Он - Человек, он кто знает Его?" Человек Христос, ибо ясно виден людьми, рожденный от Бога, так как роду женскому должно было совершить то же для рода мужеского, что совершено было родом мужеским для женского. И как от Адама взята была жена, без ущерба и умаления его мужеской природы, так из женщины должен был без мужа произойти муж, по подобию произведения Евы, чтобы не превозносился Адам тем, что без посредства жены произвел женщину. Потому-то Дева без сожительства с мужем родила Бога Слово, соделавшегося Человеком, чтобы в одинаковой мере равным чудом воздавалась равная честь тому и другому полу - мужу и жене. И как из Адама взята жена без умаления его, так из Девы взято тело (Рожденного Ею), но Дева не понесла умаления, и Ее девство не потерпело разрушения. Здрав и неповрежден пребыл Адам, когда взято было от него ребро: так без порока пребыла Дева, когда произвела из Себя Бога Слово. По этой-то причине именно от Девы Слово восприняло плоть Свою и Свою (телесную) одежду, чтобы не считался невинным грех Адама. Так как уязвленный грехом человек стал сосудом и орудием зла, то Христос воспринял на Себе это вместилище греха в Свою плоть, чтобы, соединившись с телом Творца, оно освободилось от скверн врага, и человек облекся в тело вечное, которое не может быть ни разрушено, ни расстроено вовеки. Однако Вочеловечившийся рождается не так, как обыкновенно рождается человек, - Он рождается как Бог, делающийся Человеком, являя при этом всю Свою (Божественную) силу, ибо, если бы рожден был по общим законам природы, Слово казалось бы сделавшим нечто несовершенное. Поэтому от Девы родился и воссиял, - поэтому, родившись, сохранил неврежденною утробу девичью, чтобы неслыханный образ рождения был для нас знаком великого таинства.

Бог ли Христос? Христос есть Бог по природе, но не по природе стал Человеком. Так мы утверждаем и поистине веруем, призывая во свидетельство печать неповрежденное девства: Всемогущий Творец утробы и девства. Он избрал нспостыдный образ рождения и соделался Человеком, якоже восхотел.

В этот великий день, ныне празднуемый. Бог явился как Человек, как Пастырь народа Израильского, Который оживотворил всю вселенную Своею благостию. О, дорогие воители, славные борцы за человека, которые проповедали Вифлеем как место Богоявления и рождения Бога Сына, которые сделали ведомым всему миру Господа всех, в яслях возлежащего, и яко Бога показали седящего в тесном вертепе!

Итак, прославим ныне радостно праздник годов. Столь же новы отныне законы празднеств, сколь дивны законы рождения. В великий день, ныне празднуемый, сокрушены оковы, посрамлен сатана,, все демоны обращены в бегство, всеразрушающая смерть заменена жизнью, открыт рай разбойнику, проклятия превращены в благословение, все грехи прощены, изгнано зло, пришла истина, речи, исполненные благочестия и любви к Богу, огласили весь мир, насаждены нравы чистые и непорочные, добродетель водворилась на земле. Ангелы с людьми вошли в общение, и люди дерзают беседовать с Ангелами. Отчего и для чего произошло всё это? Оттого, что Бог снисшел в мир и человечество возведено до Небес. Совершилось некое смешение всего: Бог Совершенный снисшел на землю, хотя по Природе совершенно пребывает на Небесах, даже в то время, когда всецело находился на земле. Был Богом и соделался Человеком, не отрицая Своего Божества: не сделался Богом, так как был Им всегда по самой Своей Природе, по соделался плотию, дабы быть видимым всему телесному. Тот, Кого Небожители зреть не могут, избрал Своим обиталищем ясли, и когда Он пришел, всё умолкло окрест Него. И не по чему иному Он возлег в яслях, как для того, чтобы, всем давая питание. Самому извлекать Себе пищу младенцев из матерних сосцов и тем благословить супружество.
В этот великий день люди, оставив свое суровое и строгое управление, исходят на прославление Небес, по блеску звезды узнав, что снисшел на землю Господь спасти Свое создание. Господь, седяй на облаце легце, плотию входит в Египет (Ис. 19, 1), по видимости убегая от Ирода,, на самом же деле - да сбудется реченное Исаией: "в той день будет Израиль третий во Египтянех" (Ис. 19, 24).

Люди вошли в пещеру, нисколько не совещавшись о том прежде, и она стала для них храмом святым. Бог вошел в Египет, чтобы вместо древней печали принести радость и вместо мрака пролить свет спасения. Испорчена и вредна была вода Нила после того, как погибли в ней некогда преждевременной смертью младенцы. Явился в Египет Тот, Кто некогда воду обратил в кровь и претворил те воды в источники спасительной воды возрождения, благодатью Святого Духа очищая грехи и прегрешения. Наказание понесли некогда египтяне, ибо, как заблудшие, отрицали Бога. Иисус вошел ныне в Египет и посеял в нем благочестие для Бога, чтобы, отвлекши души египтян от заблуждения, сотворить их друзьями Божиими. Воды речные соделал достойными облечь Ею главу, как короной. Чтобы не удлинять не в меру нашу речь и кратко заключить сказанное, спросим: каким образом непричастное страданию Слово сделалось плотию и стало видимым, пребывая неизменным по Своей Божественной Природе? Но что реку и что возглаголю? Вижу плотника и ясли. Младенца и Деву Родительницу, всеми оставленную, угнетенную бедностью и лишениями. Смотри, до какой степени уничижения снизошло величие Бога! Нас "ради обнища, богат сый" ( 2 Кор. 8, 9): полагается в жалких пеленах, - не па мягком ложе. О, бедность, источник всякого превознесения! О, скудость, открывающая всякие сокровища! Он является бедным - и бедных делает богатыми; возлежит в яслях животного - и словом Своим приводит в движение весь мир. Покрывается рубищными пеленами - и разрушает узы грешников воззвавший к бытию целый мир Одним Словом Своим. Что еще скажу и что возглаголю?
Вижу Младенца, пеленами повитого и в яслях возлежащего; Мария, Дева Матерь, предстоит вместе с Иосифом, нареченным Своим мужем. Он назывался Ее мужем, а Она - его женою, именами, приличными супружеству, хотя на деле они не были супругами; Иосифу была обручена Она, но Дух Святой нашел на Нее, как говорит об этом евангелист: "Дух Святый найдет на Тя, и сила Вышняго осенит Тя: темже и Раждаемое Свято" есть ( Лк. 1, 35) и из семени Небесного. Иосиф не дерзал противоречить, и муж праведный не желал порочить Святую Деву, не хотел верить греху и произносить на Святую Деву хульные слова; но и имеющего родиться Сына не хотел признавать своим, ибо знал, что Он - не от него. И пока он сомневался и недоумевал, кто такой Младенец, и рассуждал о том сам с собою, было ему небесное видение, явился ему Ангел и ободрил словами: Не бойся, Иосиф, сын Давидов; Тот, Кто родится от Марии, Свят и Сыном Божиим наречется; то есть: Дух Святый найдет на Непорочную Деву, и сила Вышняго осенит Ее ( Мф. 1, 20 - 21; Лк. 1, 35). Воистину, родится от Девы, сохранив неврежденным Ее девство. Как первая дева пала, обольщенная сатаной, так ныне Гавриил приносит новую весть Деве Марии, чтобы деве соответствовала Дева, Рождение - рождению. Увлеченная обольщениями, Ева произнесла некогда гибельные слова; Мария, приняв весть, родила Бестелесное и Животворящее Слово. За слова Евы Адам изгнан из рая; Слово, рожденное от Девы, открыло Крест, с которого разбойник вошел в рай Адама. Так как ни язычники, ни иудеи, ни первосвященники не верили, чтобы от Бога мог родиться Сын без страдания и без мужа, то ныне в теле, способном к перенесению страданий, рождается Он, сохраняя тело Девы поврежденным.

Так проявил Он Свое Всемогущество, родившись от Девы, сохранив девство Девы нерушимым, как и от Бога родился Он без всякого усилия, скорби, зла или разделения, оставив Божественное Существо неизменным, родившись как Бог от Бога. Поскольку же люди оставили Бога, чтобы вместо Него почитать изваянные истуканы людей, то Бог Слово воспринял образ человека, чтобы, изгнав заблуждение и восстановив истину, предать забвению почитание идолов и Самому восприять Божественную честь, так как Ему подобает всякая слава и честь во веки веков. Аминь.

0

39

Н. Е. Сухинина. Рождественский пост. Добрый путь - добрые помыслы.

http://s53.radikal.ru/i139/1009/55/b9a1f802f56b.jpg

Раньше, в далеком и наивном детстве, имелась у меня маленькая зимняя радость - встреча с первой пушистой елочкой. То ли были это радивые продавцы, еще задолго до новогоднего праздника обряжавшие в магазине елку в шары да гирлянды, то ли где-то в окошке напротив вспыхивали вдруг разноцветные лампочки, то ли в метро над головами спешащих людей вдруг проплывала зимняя красавица, поддерживаемая бережными руками - домой, к детям, к их безграничной радости... Потом-то я привыкала. Но самая первая елочка была благой вестью моему нетерпеливому сердцу - скоро Новый год!
    Теперь-то на моем "спидометре" много верст понакручено, и уже грамотная, от зубов отскакивают знания про все и про вся. Знаю, что Новый год православные люди отмечают без шума и веселья, потому что не он наш главный праздник зимы. Наш главный - Рождество Христово - чуть позже Нового года, самую малость потерпеть. Но слово "Рождество" задолго до самого праздника, как случайная елочка моего детства, не сходит с уст православных христиан. Вернее не Рождество, а - рождественский.
    - С постом тебя с Рождественским!
    - Вот и Рождественский пост подоспел...
    - Рождественский пост на дворе, надо нам настороже к себе быть. Рождественский пост... Еще не Рождество, а мы произносим это слово охотно. Еще нам до него шагать и шагать, листая версты-листочки календарные. И что интересно - нет привычки. Сколько раз уже, слава Тебе, Господи, вступаю на дорогу, ведущую к Рождеству. Дорогу, именуемую Рождественским постом. А всегда как вновь. Всегда волнуюсь, радуюсь и - робею. Как оно будет, каким окажется на этот раз моя дорога, какими встречами благословит Господь, какие испытания пошлет, какими радостями утешит? Пост-то не особенно строг, разрешается вкушать рыбу. Но мы подчас усматриваем в этом послаблении возможность не очень-то напрягаться. Рыбы сейчас в магазинах! Широкий бредень у нынешних рыботорговцев, глаза разбегаются - копченая, заливная, соленая, свежая... вот тебе и пост, вот тебе и особый "подвиг" духовного возрастания. А может, это еще одна Господняя милость к нам, немощным? Но не в том милость, чтобы накушаться всяческой рыбки впрок и надолго, а чтобы силы, высвободившиеся от нестрого поста, направить, наконец, на борение с изнуряющими, въевшимися в плоть и кровь грехами?
    Взять хотя бы такой "пустяк" как телефонные разговоры. Ведь за две-три минуты можно спокойно сказать все, что мы развозим на сорок минут, а то и на "добрый" час. Почему? А судачим, перемываем косточки, одно и то же повторяем в зуде многоглаголанья. А потом сетуем - времени не хватает, нет минуточки к сыну в дневник заглянуть, с дочкой о сокровенном пошептаться, умную книгу почитать, помолиться толком. Господи, прости нас, грешных... Ведь идем к Твоему светлому празднику Рождества, а по дороге не в небесную синь вглядываемся, а шарим жадным прищуром по придорожным кустам. Беда нашего бытия - досужие разговоры. Пустяковый такой недуг, а как репей на нашем придорожном костюме. Нестрогий пост, рыба благославляется... Но в остальном строг. И пересуды, сплетни, многоглаголанье никто нам в этот нестрогий пост, как рыбу, не благословлял.
    Больше месяца длится Рождественский пост. За это время вполне можно одолеть полезный навык доброго молчания. Спросили - ответили. Спорят - не встревай со своим скорым мнением, надо сказать - скажи коротко, без размазывания темы по чужим мозгам, не испытывая терпения близких своими занудными постулатами. А ведь до чего мы лукавы!
    - Не в осуждение говорю, а в рассуждение, - смиренно губы подожмем, глаза долу опустим да и пойдем месить чужую грязь по чужим душам-потемкам. Да еще заедая хулу эту поганую благословенным бутербродом с рыбкой.
    Нестрогий пост. Да строго спросит Господь и за эту долгую дорогу к празднику. Денечки бегут, быстро бегут, безвозвратно. Вчерашний день искать - дело зряшное, сетовать о прожитых впустую годах тоже. Но вот Рождественский пост вновь стелется перед нами календарной дорожкой - понедельник, вторник... воскресенье. Пойдем по ней широким шагом не боящегося трудностей путника, освободим свою поклажу от случайного и бессмысленного груза. Расправим плечи. К Рождеству. К ликованию. К празднику. Добрый путь - добрые дела, добрые помыслы, доброе устроение души.

0

40

Г. Гейне.

Три светлых царя из восточной страны.

http://s43.radikal.ru/i101/1009/8c/0bee23edf6d0.jpg

Три светлых царя из восточной страны
Стучались у всяких домишек,
Справлялись, как пройти в Вифлеем,
У девочек всех, у мальчишек.
Ни старый, ни малый не мог рассказать,
Цари прошли все страны;
Любовным лучом золотая звезда
В пути разгоняла туманы.
Над домом Иосифа встала звезда,
Они туда постучали;
Мычал бычок, кричало дитя,
Три светлых царя распевали.

0

41

Джеймс Хэрриот. Рождественский подарок.

http://s001.radikal.ru/i193/1009/1f/b37fa5ece2c3.jpg

Стоит мне подумать о Рождестве, как в памяти всплывает одна беспризорная кошечка.

В первый раз я увидел ее однажды осенью, когда приехал посмотреть какую-то из собак миссис Эйнсворт и с некоторым удивлением заметил на коврике перед камином пушистое черное существо.

-- А я и не знал, что у вас есть кошка, -- сказал я.

Миссис Эйнсворт улыбнулась:

-- Она вовсе не наша. Это Дебби.

-- Дебби?

-- Да. То есть это мы так ее называем. Она бездомная. Приходит к нам раза два-три в неделю, и мы ее подкармливаем. Не знаю, где она живет, но, по-моему, на одной из ферм дальше по шоссе.

-- А вам не кажется, что она хотела бы у вас остаться?

-- Нет,-- миссис Эйнсворт покачала головой, -- это очень деликатное создание. Она тихонько входит, съедает, что ей дают, и тут же исчезает. В ней есть что-то трогательное, но держится она крайне независимо.

Я снова взглянул на кошку.

-- Но ведь сегодня она пришла не только чтобы поесть?

-- Вы правы. Как ни странно, она время от времени проскальзывает в гостиную и несколько минут сидит перед огнем. Так, словно устраивает себе праздник.

-- Да... понимаю...

Несомненно, в позе Дебби было что-то необычное. Она сидела совершенно прямо на мягком коврике перед камином, в котором рдели и полыхали угли. Но она не свернулась клубком, не умывалась -- вообще, не делала ничего такого, что делают в подобном случае все кошки,-- а лишь спокойно смотрела перед собой. И вдруг тусклый мех, тощие бока подсказали мне объяснение. Это было особое событие в ее жизни, редкое и чудесное: она наслаждалась уютом и теплом, которых обычно была лишена.

Пока я смотрел на нее, она встала и бесшумно выскользнула из комнаты.

-- Вот так всегда, -- миссис Эйнсворт засмеялась. -- Дебби никогда не сидит тут больше, чем минут десять, а потом исчезает.

Миссис Эйнсворт -- полная симпатичная женщина средних лет -- была таким клиентом, о каких мечтают ветеринары: состоятельная заботливая владелица трех избалованных бассетов. Достаточно было, чтобы привычно меланхолический вид одной из собак стал чуть более скорбным, и меня тут же вызывали. Сегодня какая-то из них раза два почесала лапой за ухом, и ее хозяйка в панике бросилась к телефону.

Таким образом, мои визиты к миссис Эйнсворт были частыми, но не обременительными, и мне представлялось много возможностей наблюдать за странной кошечкой. Однажды я увидел, как она изящно лакала из блюдечка, стоявшего у кухонной двери. Пока я разглядывал ее, она повернулась и легкими шагами почти проплыла по коридору в гостиную.

Три бассета вповалку похрапывали на каминном коврике, но, видимо, они уже давно привыкли к Дебби: два со скучающим видом обнюхали ее, а третий просто сонно покосился в ее сторону и снова уткнул нос в густой ворс.

Дебби села между ними в своей обычной позе и сосредоточенно уставилась на полыхающие угли. На этот раз я попытался подружиться с ней и, осторожно подойдя, протянул руку, но она уклонилась. Однако я продолжал терпеливо и ласково разговаривать с ней, и в конце концов она позволила мне тихонько почесать ее пальцем под подбородком. В какой-то момент она даже наклонила голову и потерлась о мою руку, но тут же ушла. Выскользнув за дверь, она молнией метнулась вдоль шоссе, юркнула в пролом в изгороди, раза два мелькнула среди гнущейся под дождем травы и исчезла из виду.

-- Интересно, куда она ходит? -- пробормотал я.

-- Вот этого-то нам так и не удалось узнать, -- сказала миссис Эйнсворт, незаметно подойдя ко мне.

Миновало, должно быть, три месяца, и меня даже стала несколько тревожить столь долгая бессимптомность бассетов, когда миссис Эйнсворт вдруг мне позвонила.

Было рождественское утро, и она говорила со мной извиняющимся тоном:

-- Мистер Хэрриот, пожалуйста, простите, что я беспокою вас в такой день. Ведь в праздники всем хочется отдохнуть.

Но даже вежливость не могла скрыть тревоги, которая чувствовалась в ее голосе.

-- Ну что вы, -- сказал я. -- Которая на сей раз?

-- Нет-нет, это не собаки... а Дебби.

-- Дебби? Она сейчас у вас?

-- Да, но с ней что-то очень неладно. Пожалуйста, приезжайте сразу же.

Пересекая рыночную площадь, я подумал, что рождественский Дарроуби словно сошел со страниц Диккенса. Снег толстым ковром укрыл булыжник опустевшей площади, фестонами свешивается с крыш поднимающихся друг над другом домов, лавки закрыты, а в окнах цветные огоньки елок манят теплом и уютом.

Дом миссис Эйнсворт был щедро украшен серебряной мишурой и остролистом; на серванте выстроились ряды бутылок, а из кухни веяло ароматом индейки, начиненной шалфеем и луком. Но в глазах хозяйки, пока мы шли по коридору, я заметил жалость и грусть.

В гостиной я действительно увидел Дебби, но на этот раз все было иначе. Она не сидела перед камином, а неподвижно лежала на боку, и к ней прижимался крохотный совершенно черный котенок.

Я с недоумением посмотрел на нее:

-- Что случилось?

-- Просто трудно поверить, -- ответила миссис Эйнсворт. -- Она не появлялась у нас уже несколько недель, а часа два назад вдруг вошла на кухню с котенком в зубах. Она еле держалась на ногах, но донесла его до гостиной и положила на коврик. Сначала мне это даже показалось забавным. Но она села перед камином и против обыкновения просидела так целый час, а потом легла и больше не шевелилась.

Я опустился на колени и провел ладонью по шее и ребрам кошки. Она стала еще более тощей, в шерсти запеклась грязь. Она даже не попыталась отдернуть голову, когда я осторожно открыл ей рот. Язык и слизистая были ненормально бледными, губы -- холодными как лед, а когда я оттянул веко и увидел совершенно белую конъюнктиву, у меня в ушах словно раздался похоронный звон.

Я ощупал ее живот, заранее зная результат, и поэтому, когда мои пальцы сомкнулись вокруг дольчатого затвердения глубоко внутри брюшной полости, я ощутил не удивление, а лишь грустное сострадание. Обширная лимфосаркома. Смертельная и неизлечимая. Я приложил стетоскоп к сердцу и некоторое время слушал слабеющие частые удары. Потом выпрямился и сел на коврик, рассеянно глядя в камин и ощущая на своем лице тепло огня.

Голос миссис Эйнсворт донесся словно откуда-то издалека:

-- Мистер Хэрриот, у нее что-нибудь серьезное?

Ответил я не сразу.

-- Боюсь, что да. У нее злокачественная опухоль. -- Я встал -- К сожалению, я ничем не могу ей помочь.

Она ахнула, прижала руку к губам и с ужасом посмотрела на меня.

Потом сказала дрогнувшим голосом:

-- Ну так усыпите ее. Нельзя же допустить, чтобы она мучилась.

-- Миссис Эйнсворт, -- ответил я, -- в этом нет необходимости. Она умирает. И уже ничего не чувствует.

Мисисс Эйнсворт быстро отвернулась и некоторое время пыталась справиться с собой. Это ей не удалось, и она опустилась на колени рядом с Дебби.

-- Бедняжка! -- плача, повторяла она и гладила кошку по голове, а слезы струились по ее щекам и падали на свалявшуюся шерсть -- Что она, должно быть, перенесла! Наверное, я могла бы ей помочь -- и не помогла. Несколько секунд я молчал, сочувствуя ее печали, столь не вязавшейся с праздничной обстановкой в доме.

-- Никто не мог бы сделать для нее больше, чем вы. Никто не мог быть добрее.

-- Но я могла бы оставить ее здесь, где ей было бы хорошо. Когда я подумаю, каково ей было там, на холоде, безнадежно больной... И котята... Сколько у нее могло быть котят?

Я пожал плечами.

-- Вряд ли мы когда-нибудь узнаем. Не исключено, что только этот один. Ведь случается и так. Но она принесла его вам, не правда ли?

-- Да, верно... Она принесла его мне... она принесла его мне.рный комочек. Она разгладила пальцем грязную шерстку, и крошечный ротик раскрылся в беззвучном "мяу".

-- Не правда ли, странно? Она умирала и принесла своего котенка сюда. Как рождественский подарок.

Наклонившись, я прижал руку к боку Дебби. Сердце не билось.

Я посмотрел на миссис Эйисворт.

-- Она умерла.

Оставалось только поднять тельце, совсем легкое, завернуть его в расстеленную на коврике тряпку и отнести в машину.

Когда я вернулся, миссис Эйнсворт все еще гладила котенка. Слезы на ее щеках высохли, и, когда она взглянула на меня, ее глаза блестели.

-- У меня еще никогда не было кошки, -- сказала она.

Я улыбнулся:

-- Мне кажется, теперь она у вас есть.

И в самом, деле, у миссис Эйнсворт появилась кошка. Котенок быстро вырос в холеного красивого кота с неуемным веселым нравом, а потому и получил имя Буян. Он во всем был противоположностью своей робкой маленькой матери. Полная лишений жизнь бродячего кота была не для него -- он вышагивал по роскошным коврам Эйнсвортов, как король, а красивый ошейник, который он всегда носил, придавал ему особую внушительность.

Я с большим интересом наблюдал за его прогрессом, но случай, который особенно врезался мне в память, произошел на рождество, ровно через год после его появления в доме.

У меня, как обычно, было много вызовов. Я не припомню ни единого рождества без них -- ведь животные не считаются с нашими праздниками... Но с годами я перестал раздражаться и философски принял эту необходимость. Как-никак после такой вот прогулки на морозном воздухе по разбросанным на холмах сараям я примусь за свою индейку с куда большим аппетитом, чем миллионы моих сограждан, посапывающих в постелях или дремлющих у каминов. Аппетит подогревали и бесчисленные аперитивы, которыми усердно угощали меня гостеприимные фермеры.

Я возвращался домой, уже несколько окутанный розовым туманом. Мне пришлось выпить не одну рюмку виски, которое простодушные йоркширцы наливают словно лимонад, а напоследок старая миссис Эрншоу преподнесла мне стаканчик домашнего вина из ревеня, которое прожгло меня до пят. Проезжая мимо дома миссис Эйнсворт, я услышал ее голос:

-- Счастливого рождества, мистер Хэрриот!

Она провожала гостя и весело помахала мне рукой с крыльца:

-- Зайдите выпейте рюмочку, чтобы согреться.

В согревающих напитках я не нуждался, но сразу же свернул к тротуару. Как и год назад, дом был полон праздничных приготовлений, а из кухни доносился тот же восхитительный запах шалфея и лука, от которого у меня сразу засосало под ложечкой. Но на этот раз в доме царила не печаль -- в нем царил Буян.

Поставив уши торчком, с бесшабашным блеском в глазах он стремительно наскакивал на каждую собаку по очереди, слегка ударял лапой и молниеносно удирал прочь.

Миссис Эйнсворт засмеялась:

-- Вы знаете, он их совершенно замучил! Не дает ни минуты покоя!

Она была права. Для бассетов появление Буяна было чем-то вроде вторжения жизнерадостного чужака в чопорный лондонский клуб. Долгое время их жизнь была чинной и размеренной: неторопливые прогулки с хозяйкой, вкусная обильная еда и тихие часы сладкого сна на ковриках и в креслах. Один безмятежный день сменялся другим... И вдруг появился Буян.

Я смотрел, как он бочком подбирается к младшей из собак, поддразнивая ее, но когда он принялся боксировать обеими лапами, это оказалось слишком даже для бассета. Пес забыл свое достоинство, и они с котом сплелись, словно два борца.

-- Я сейчас вам кое-что покажу.

С этими словами миссис Эйнсворт взяла с полки твердый резиновый мячик и вышла в сад. Буян кинулся за ней. Она бросила мяч на газон, и кот помчался за ним по мерзлой траве, а мышцы так и перекатывались под его глянцевой черной шкуркой. Он схватил мяч зубами, притащил назад, положил у ног хозяйки и выжидательно посмотрел на нее. Я ахнул. Кот, носящий поноску!

Бассеты взирали на все это с презрением. Ни за какие коврижки не снизошли бы они до того, чтобы гоняться за мячом. Но Буян неутомимо притаскивал мяч снова и снова.

Миссис Эйнсворт обернулась ко мне:

-- Вы когда-нибудь видели подобное?

-- Нет, -- ответил я. -- Никогда. Это необыкновенный кот.

Миссис Эйнсворт схватила Буяна на руки, и мы вернулись в дом. Она, смеясь, прижалась к нему лицом, а кот мурлыкал, изгибался и с восторгом терся о ее щеку.

Он был полон сил и здоровья, и, глядя на него, я вспомнил его мать. Неужели Дебби, чувствуя приближение смерти, собрала последние силы, чтобы отнести своего котенка в единственное известное ей место, где было тепло и уютно, надеясь, что там о нем позаботятся? Кто знает...

По-видимому, не одному мне пришло в голову такое фантастическое предположение. Миссис Эйнсворт взглянула на меня, и, хотя она улыбалась, в ее глазах мелькнула грусть.

-- Дебби была бы довольна, -- сказала она.

Я кивнул.

-- Конечно. И ведь сейчас как раз год, как она принесла его вам?

-- Да. -- Она снова прижалась к Буяну лицом. -- Это самый лучший подарок из всех, какие я получала на Рождество.

0

42

Вадим Гарднер.

Рождество.

http://s50.radikal.ru/i127/1009/af/3f68ff1c192d.jpg

Глубокий сон вокруг... Вот медный купол блещет..
Меж синих вспышек мглы все гуще снег валит,
И дальний колокол тревогою трепещет,
От вести сладостной спокойствие дрожит.

Евангелье земле — рождественский сочельник,
Мерцаешь тайной ты суровым декабрем;
В подставках крестовин мертвозеленый ельник;
Деревья в комнатах осыплют серебром.

Торжественно, тепло вокруг свечей зажженных,
И личики детей, как елочка, светлы;
А в окнах блеск огней, чудесно отраженных...
Светло! И взрослые, как дети, веселы.

0

43

Клавдия Лукашевич.  Рождественский праздник

http://s39.radikal.ru/i086/1009/98/aa2d4fc50f56.jpg

Далекий Рождественский Сочельник. Морозный день. Из окон видно, как белый, пушистый снег покрыл улицы, крыши домов и деревья. Ранние сумерки. Небо синеет.

Мы с Лидой стоим у окна и смотрим на небо.

— Няня, скоро придет звезда? — спрашиваю я.

— Скоро, скоро, — торопливо отвечает старушка. Она накрывает на стол.

— Няня, смотри, вон уже звезда пришла на небо, — радостно говорит Лида.

— Эта не та.

— Почему не та? Посмотри хорошенько.

— Та будет побольше... Эта очень маленькая, — говорит няня, едва взглянув в окно.

— Ты сказала до первой звезды, — плаксиво замечает сестра,

— Ведь мы проголодались. Очень есть хочется, — говорю я.

— Подождите, детушки... Теперь уже скоро... Потерпите.

— Дай ты им чего-нибудь перекусить... Совсем заморила девочек. — Мама услышала наш разговор, вышла из своей комнаты и крепко целует нас.

— Вот еще, что выдумала!.. Разве можно есть до звезды? Целый день постились. И вдруг не дотерпеть. Грешно ведь, -серьезно возражает няня. Нам тоже кажется, что это грешно, Ведь у нас будет "кутья”. Надо ее дождаться. Взрослые целый день постились и не едят до звезды. Мы тоже решили поститься, как и большие... Но сильно проголодались и нетерпеливо повторяем: "Ах, скорее бы, скорее пришла звезда”.

Няня и мама накрыли стол чистой скатертью и под скатерть положили сено... Нам это очень нравится. Мы знаем, что это делается в воспоминание величайшего события: Господь наш родился в пещере и был положен в ясли на сено.
Мы не обедали, как обычно, в три часа, а будем ужинать "со звездою”, т. е. когда стемнеет и на небе загорятся первые звездочки. У нас будет "кутья” из рису, "кутья” из орехов, пшеница с медом и разные постные кушанья из рыбы. Кроме того, на столе поставят в банках пучки колосьев пшеницы и овса. Все это казалось нам, детям, важным и знаменательным. В нашей квартире так было чисто прибрано, всюду горели лампады; настроение было благоговейное, и целый день поста и эта "кутья” раз в году — все говорило о наступлении великого праздника... Няня, конечно, не раз напоминала нам, что "Волхвы принесли Божественному младенцу ладан, смирну, золото и пшеницу”. Оттого в Сочельник надо есть пшеницу.

Папа наш был малоросс, и многие обряды совершались в угоду ему. Где-то далеко в маленьком хуторе Полтавской губернии жила его мать с сестрой и братом. И там они справляли свою украинскую вечерю и "кутью”. Папа нам это рассказывал и очень любил этот обычай. Но в сером домике бабушки и дедушки тоже в Рождественский Сочельник всегда справлялась "кутья”... Как у них, так и у нас непременно бывал в этот вечер приглашен какой-нибудь одинокий гость или гостья: дедушкин сослуживец или папин товарищ, которому негде было встретить праздник. Справив "кутью”, мы отправлялись ко Всенощной. Но мы с сестрой в волнении: ждем чего-то необычайного, радостного. Да и как не волноваться: ведь наступило Рождество. Может быть, будет елка... Какое детское сердце не забьется радостью при этом воспоминании. Великий праздник Рождества, окруженный духовной поэзией, особенно понятен и близок ребенку... Родился Божественный Младенец, и Ему хвала, слава и почести мира. Все ликовало и радовалось. И в память Святого Младенца в эти дни светлых воспоминаний, все дети должны веселиться и радоваться. Это их день, праздник невинного, чистого детства...

А тут еще является она — зеленая стройная елочка, с которой сохранилось столько легенд и воспоминаний... Привет тебе, милая любимая елочка!.. Ты несешь нам среди зимы смолистый запах лесов и, залитая огоньками, радуешь детские взоры, как по древней легенде обрадовала Божественные очи Святого Младенца. У нас в семье был обычай к большим праздникам делать друг другу подарки, сюрпризы, неожиданно порадовать, повеселить... Все потихоньку готовили свои рукоделия, мы учили стихи; под Новый год и на Пасху под салфетки каждому клали приготовленные подарки... Нас, детей, это очень занимало и радовало. Подарки бывали простые, дешевые, но вызывали большой восторг.

Елку показывали неожиданно, сюрпризом, и родители, няня и тетушки готовили ее, когда мы ложились спать.

За два или за три дня до Рождества мама печально говорила: "Бедные девочки, нынче им елки не будет... Денег у нас с папой нет. Да и елки дороги. В будущем году мы вам сделаем большую хорошую елку. А нынче уж проживем без елки”.,, Против таких слов ничего нельзя было возразить... Но в огорченной детской душе все-таки таилась и обида, и смутная надежда. Веришь и не веришь словам мамы и близких.

В первый день Рождества сколько счастливых детских голов поднимается ото сна с радостной грезой, в которой мерещится хвойное деревце, сколько наивных ожиданий наполняет детское воображение... И как весело, заманчиво мечтать о золотой рождественской звезде, о какой-нибудь кукле, барабане, ярких огоньках на ветвях любимого деревца. У всех детей столько мечтаний, желаний, столько надежд связано с праздником Рождества.

— Лида, Лида, понюхай, ведь елкой пахнет, — говорю я, просыпаясь в рождественское утро в самом веселом расположении духа. Румяное, полное лицо сестры отрывается от подушки. Она уморительно морщит свой маленький нос.

— Да, пахнет... Правда... Как будто бы пахнет.

— А как же говорили, что елки не будет в этом году!

— Может, и будет. В прошлом году тоже сказали: не будет. А потом все было, — вспоминает сестра. Няня уже тут как тут.

— Нянечка, отчего елкой пахнет? — серьезно спрашиваю я.

— Откуда ей пахнуть... Когда ее и в помине-то нет... Вставайте, барышни-сударышни. Сейчас "христославы” придут...

— Это дедушкины мальчишки?

— Наверно, со звездою. Дедушка им красивую склеил.

— Конечно, наш забавник старался для своих ребят... Была я у них, весь пол в кабинете замусорен, точно золотом залит... А звезда горит, переливается... Вот увидите, что это за звезда.

В то далекое время был обычай "христославам” ходить по квартирам "со звездой” и петь рождественские песни. Обыкновенно в каждом доме собиралась местная беднота: мальчики-подростки выучивали рождественские песни, делали звезду и шли по квартирам славить Христа. Не успеешь одеться, умыться, как, бывало, няня скажет: "Пришли со звездою”. Слышим топот детских ног и партия человек шесть — десять войдет в комнату. Мальчики встанут перед образами и запоют "Рождество Твое” и "Дева днесь”... Затем громко поздравят с праздником. Иногда это пение выходило очень стройно и красиво. Было что-то трогательное и праздничное в появлении "христославов”. Мы с сестрой очень это любили, радовались и с нетерпением ожидали их прихода.
"Христославы” приходили в первый день несколько раз. У нас никому не отказывали: всех оделяли копейками и пряниками... Но мы особенно ждали "дедушкиных мальчишек”. Мы бы узнали их из тысячи, они появлялись с такой прекрасной, замысловатой звездой, какой ни у кого не было. Ведь ее делал сам наш художник — дедушка. Даже нянечка и та, как-то особенно ласково и приветливо говорила:

- Ну вот, наконец-то и дедушкины ребята идут.

Мы замирали от волнения... Ребята застенчиво входят в комнату, а впереди них двигается прекрасная золотая звезда... Она на высоком древке, кругом золотое сияние — дрожит и переливается... А в середине — изображение Рождества Христова.

- Видишь, Лида, там Христос родился, — указываю я сестре на звезду.

-Вижу... Это дедушка нарисовал... Знаю…

Нам казалось, что дедушкины мальчики пели как-то особенно громко и стройно... Знакомые приветливые лица "босоногой команды” улыбались нам с сестрой... А мы конфузились и прятались за няню, за маму. "Дедушкиных мальчишек” оделяли, конечно, щедрее других. Их даже поили горячим сбитнем... Как они бывали рады и долго вспоминали об этом.

В первый день Рождества несколько омрачалось наше радостное настроение... Мы не знали, будет у нас елка или нет...

- Мама говорит, что не будет...

- А почему она смеется, — взволнованно говорю я сестре. — Отвернулась и засмеялась...

- Она всегда смеется...

- А почему дверь в их комнату закрыта? И елкой пахнет!..

- Мама сказала, что там был угар... И комнату проветривают... Холодно там.

Рассказ про угар похож на правду и начинаешь ему верить. Все-таки волнение не покидает нас. И мы таинственно советуемся:

- Можно подглядеть в щелочку.

- Нет, нянечка говорила, что нехорошо подглядывать.

Но искушение бывало так велико, что мы украдкой подглядывали в щелочку... И видели что-то прекрасное, сверкающее, зеленое... Похожее на елку... Бывало, в своем уголке мы уже переиграем в "христославов”, устроим из какого-нибудь цветка куклам елку. Но когда придут бабушка и дедушка с тетями и принесут в руках пакеты, то надежда снова наполнит наши сердца... Вскоре тетя Манюша займет нас рассказом... Заслушаешься и забудешь на время об елке... Вдруг мама запоет что-нибудь веселое... И нас торжественно введут в закрытую комнату. Дверь распахнулась — и там сияет огнями елка. Не знаю, хорош ли был старинный прием внезапно радовать детей елкой. Восторг бывал так силен, что дух захватывало от радости. Стоишь долго, рот разиня, и слова не можешь сказать. Глаза сверкают, щеки разгорятся и не знаешь, на что смотреть. А мама с папой схватят за руки и начнут кружиться вокруг елки с песнями.

Елка наша бывала скромная, маленькая, но убранная красиво, с любовью. Под елкой лежат подарки. Каждый чем-нибудь порадует другого. Тетеньки вышили нам передники. Бабушка сшила по мячику из тряпок. Папа с дедушкой сделали скамейки; мама нарисовала картинки. Няня одела наших кукол. Мы тоже всем сделали подарки: кому стихи, кому закладку, кому связали какие-то нарукавнички. Все было сделано по силам и с помощью няни. Взрослые, особенно мама и тетеньки, с нами пели и плясали кругом елки. Было весело. Но, к сожалению, в раннем детстве на наших елках и праздниках никогда не бывало детей; у нас совсем не было маленьких друзей... Помню, как-то раз няня привела детей прачки и посадила под елку. Сначала мы думали, что это огромные куклы... Но когда рассмотрели, то не было предела восторгу и радости. Мы не знали, как и чем занять, повеселить и одарить наших друзей... Ребенок все же рвется к обществу своих сверстников, к детским интересам и играм с товарищами. И кажется, та наша елка, когда у нас были в гостях дети прачки, была самая веселая и памятная.

Совсем другие елки бывали у дедушки... На них бывало слишком много детей. "Папенька для своих мальчишек старается, а вовсе не о внучках думает”, — недовольным голосом говорила тетя Саша. Но и внучки бывали в неописанном восторге от дедушкиной елки. В маленькой квартирке серого домика скрыть само деревцо бывало невозможно... И мы его видели заранее — прелестное и разукрашенное затейливыми цепочками, фонариками, звездами и бонбоньерками. Все это дедушка клеил сам, и ему помогали папа и мама...

Но, кроме елки, на празднике нас и ребят "босоногой команды”, которых в кабинете дедушки набиралось человек двенадцать—пятнадцать, всегда ожидал какой-нибудь сюрприз, который нас радовал и увлекал не менее елки. Наш затейник дедушка делал удивительные вещи: ведь он был мастер на все руки. "Что-то покажет нам дедушка? Что он еще придумал?!” -волновались мы с Лидой. Нас и других гостей отправляли в кухню, а в кабинете слышался шепот нетерпеливых голосов. Дедушка шел в залу и там сначала звонил в какие-то звонки, затем в свистульку, кричал петухом. После садился за свое фортепиано и сам играл старинный трескучий марш. Он только его и знал. Под этот марш мы выходили из кухни, а мальчишки — из кабинета. Их обыкновенно выводила мама или наш отец. Мы все под дедушкин марш обходили елку и садились на приготовленные скамейки. Сразу же начиналось представление. Каждый год оно бывало различное: однажды дедушка устроил кукольный театр, и все его бумажные актеры говорили на разные голоса, кланялись, пели, танцевали, как настоящие. В другой раз он показывал фокусы. При этом у него на голове была надета остроконечная шапка и черная мантия с золотыми звездами. Наивные зрители были поражены, как это у дедушки изо рта выходит целый десяток яблок, из носа падают монеты, исчезает в руках платок. Мы все считали его великим магом и чародеем.

Но лучше всего дедушка устраивал туманные картины. При помощи нашего отца он сам сделал великолепный волшебный фонарь, сам нарисовал на стеклах массу картин: это были вертящиеся звездочки, прыгающие друг через друга чертенята, вырастающий у старика нос необыкновенных размеров... При этом все показываемые картины старик пересыпал рассказами и прибаутками, шутками; показывая на экране какую-то тощенькую девицу, он говорил: "Вот вам девица Софья, три года на печи сохла, встала, поклонилась, да и переломилась. Хотел ее спаять, не будет стоять; хотел сколотить — не будет ходить... Я взял ее иголкой сшил и легонько пустил”.

Все, конечно, покатывались от смеха, особенно мальчики.
После представления шло веселье вокруг зажженной елки. Дедушка играл свой марш, и ребята ходили и даже плясали... Помню, что всех ребят, как и у нас, поили горячим сбитнем и чем-то угощали... Под конец бывал такой номер, против которого всегда восставали бабушка и тетки. И нам в нем строго было запрещено участвовать. Но нас он занимал и привлекал, и мы завидовали, что не можем принять участия. Елку тушили; дедушка валил ее на пол и кричал: "Разбирай, ребята!” Тут уже начиналась свалка, крики и шум. Ребята бросались на елку и очищали ее до последнего пряника... Затем со смехом выволакивали на двор и там обдирали даже ветки...

Дедушка бывал очень весел и доволен за свою босоногую команду. Он сам превращался в ребенка: пел, шутил, возился, играл свой марш... Каким светлым лучом бывал этот праздник в сереньком домике для ребят горькой бедноты, которые попадали на эту елку "советника”. Она им снилась целый год и блестела еще ярче, чем та рождественская звезда, которую клеил им дедушка и с которою они славили Христа.

0

44

Митрополит Филарет (Вознесенский). Волхвы. Слово на литургии Рождества Христова.

http://s46.radikal.ru/i111/1009/09/36b06f1f1a9f.jpg

Когда Преблагословенная Дева Мария с Своим Обручником Праведным Иосифом путешествовали в город Вифлеем, чтобы там принять участие в переписи и записаться в этом городе, то сами они едва ли могли в точности предвидеть, каков будет результат этого их путешествия в Вифлеем, не могли это знать и те, кто видел их путешествующими. И пастыри на полях Вифлеема, которые сторожили там свои стада, также не подозревали о том, что они увидят и услышат уже через самое короткое время, через несколько дней.

Но если в Палестине не знали о том великом событии, которое приближается, то оказалось, что далеко, далеко на Востоке, на реках Вавилонских, уже узнали об этом раньше и задолго оттуда отправились путники, волхвы-мудрецы Востока, чтобы придти и поклониться Царю иудейскому, звезду Которого они увидели у себя на Востоке.

Эти волхвы-мудрецы, по преданию, были одни из тех, кто там изучал тогдашнюю премудрость в течение многих сот лет, и древним основоположником этих мудрецов был некто по имени Валаам, который тоже был волхвом и мудрецом. О нем говорит Священное Писание, святая Книга Библии. Несколько загадочная фигура. С одной стороны, он не принадлежал к Ветхозаветной Церкви, а с другой стороны, Библия прямо говорит, что он удостаивался по временам получать прямые откровения от Самого Бога.

Вероятно вы слышали выражение: "Валаамова ослица заговорила." Это взято из Библии. Когда народ еврейский путешествовал в течении сорока лет, то ему пришлось проходить через одно место, в котором жили язычники, над которыми царствовал царь Валак. И вот он, испугавшись приближения многочисленного еврейского народа, послал к этому волхву Валааму, чтобы он пришел и произнес проклятие на этот народ.

Валаам отказался и раз и другой; Валак его упрашивает, тогда Валаам говорить: "я спрошу Бога - если есть Его воля - я пойду". Ему явился ангел и сказал: ты можешь идти, но говори только то, что я тебе буду внушать. Но характерно то, что когда Валаам пошел, то на него воспылал гнев Божий. Очевидно, он пошел с тайным намерением не послушаться ангела, или извлечь что-то для себя выгодное из этого посещения, почему Господь и разгневался. Валаам оседлал свою ослицу, сел на нее верхом и поехал. И вот, когда он ехал, то он не видел того, кого увидала его ослица. Это был ангел, который заградил им путь. Ослица остановилась. Валаам повернул в сторону, но ангел снова заградил путь. Ослица остановилась и легла на землю. Валаам стал ее бить палкою, и вот тут она обратилась к нему с человеческой речью: "за что ты меня бьешь? Разве когда-либо была тебе я непослушна?" Тут открылись очи у Валаама и он увидел ангела. Ангел говорит: "она видела то, чего ты не видал. Увидела меня и остановилась - не бей ее, потому что, если бы ты поехал, то я поразил бы тебя на смерть, но она остановилась." Валаам испугался и сказал, "я тогда не пойду;" но ангел сказал ему, "иди, но, повторяю, говори то, что я те6е буду говорить." Валаам пошел и три раза, вместо того, чтобы проклясть народ еврейский, как требовал царь Валак, произнес благословение на этот народ. И в особенности характерно последнее благословение - он сказал так: "так говорит Валаам сын Восоров, человек который слышит слова Бога Живаго; падает, но открыты очи его". И дальше сказал он:
"Вижу Его (это он говорил про Христа), но ныне еще нет, зрю Его, но не близко; восходить звезда от Иакова, и возсияет жезл (т.е. сила) от Израиля и поражает сынов Моавивых (язычников) и пленит всех сынов Сифовых." Так он произнес пророчество о том, что взойдет звезда от Иакова. Его потомки вавилонские мудрецы, помнили это пророчество, ждали этой звезды и наконец дождались. И вот, когда они увидали эту звезду, то поспешили в Иерусалим - поклониться Царю иудейскому. Придя в Иерусалим, они не знали куда им дальше идти. Но звезда, которую они видели у себя на вocтоке, снова появилась перед ними и указала им путь. Так и сбылось то, о чем говорит тропарь праздника: они, звездочеты, служившие звездам, от звезды научились кланяться Господу, Солнцу Правды.

Волхвы-мудрецы склонились перед Младенцем, склонили пред Ним свои мудрые головы и принесли свою мудрость для поклонения воплотившейся божественной Премудрости. В наше горькое время - как много видим мы мудрецов этого века, которые думают, что они мудрее всех, что они понимают все лучше всех, и они предлагают человечеству свои рецепты общего благополучия. Но благополучия не получается, а на деле выходит только полное неблагополучие. О, если бы эти мудрецы поступили подобно ветхозаветным мудрецам и не свою мудрость навязывали другим, а почерпнули истинную мудрость от Божественной Премудрости, склонившись перед Ней и смиренно от Неё поучаясь.

Святая Церковь, указывая на то, что волхвы принесли Богомладенцу Спасителю дары, говорит: они принесли Ему злато - как Царю, ливан, т. е. благоухающий ладан - как Богу, и смирну, благоухающий, но горький состав - как Тому, Кто имеет умереть за людей, потому что смирной помазывали тела умерших. Так же и Церковь говорит в своих песнопениях, что и мы должны, подобно этим мудрецам, принести свои дары, Богомладенцу Спасителю.

И эти наши дары есть христианские добродетели. Золото веры - её драгоценность, ибо она есть сокровище всех сокровищ; благоухание надежды христианской, которая соединяет человека с Богом, на Которого она уповает; и наконец - любовь, знаменуемая смирной, потому что Господь умер за нас по Своей безграничной любви. О, если бы действительно мы сумели к яслям Младенца Спасителя принести эти дары, драгоценные для Него! Вера наша слаба, надежда наша колеблется, а, любви нам не хватает. Если бы была любовь сейчас среди людей, совсем иная была бы жизнь. Но не о любви идет речь у теперешних мудрецов! Теперь новое мировоззрение проповедует ненависть и говорит: любовь не наше учение, а нам нужна ненависть, и благодаря ей, когда мы людей ей научим, мы достигнем и добьемся своего. Но тщетны их безумные замыслы. Слово Христово верно. Только тот, кто любит Бога и ближнего, и строить жизнь на твердом основании - учении Евангелия Христова, является истинным строителем жизни. А основа Евангельского учения - любовь.

Поэтому, склоняясь перед Богомладенцем Спасителем, и сознавая, что ты скуден этими дарами духовными, кайся и моли у Него Самого, чтобы Он восполнил эту твою скудость, и чтобы ты действительно был христианином верующим, надеющимся, и любящим Бога своего. Аминь

0

45

Оскар Уайльд. Великан-эгоист.

http://i066.radikal.ru/1009/ad/34e2277e5f3a.jpg

Каждый день, возвращаясь из школы, дети, как повелось, заходили в сад Великана поиграть. Это был большой красивый сад, и трава там была зелёная и мягкая. Из травы тут и там, словно звёзды, выглядывали венчики прекрасных цветов, а двенадцать персиковых деревьев, которые росли в этом саду, весной покрывались нежным жемчужно-розовым цветом, а осенью приносили сочные плоды. На деревьях сидели птицы и пели так сладко, что дети бросали игры, чтобы послушать их пение.

— Как хорошо нам здесь! — радостно кричали дети друг другу.

Но вот однажды Великан вернулся домой. Он навещал своего приятеля — корнуэльского Великана-людоеда и пробыл у него в гостях семь лет. За семь лет он успел поговорить обо всём, о чём ему хотелось поговорить, ибо был не слишком словоохотлив, после чего решил возвратиться в свой замок, а возвратившись, увидел детей, которые играли у него в саду.

— Что вы тут делаете? — закричал он страшным голосом, и дети разбежались.

— Мой сад — это мой сад, — сказал Великан, — и каждому это должно быть ясно, и, уж конечно, никому, кроме самого себя, я не позволю здесь играть.

И он обнёс свой сад высокой стеной и прибил объявление:

Вход воспрещен. Нарушители будут наказаны.

Он был большим эгоистом, этот Великан.

Бедным детям теперь негде было играть. Они попробовали поиграть на дороге, но там оказалось очень много острых камней и пыли, и им не понравилось там играть. Теперь после школы они обычно бродили вокруг высокой стены и вспоминали прекрасный сад, который за ней скрывался.

— Как хорошо было там, — говорили они друг другу.

А потом пришла Весна, и повсюду на деревьях появились маленькие почки и маленькие птички, и только в саду Великана-эгоиста по-прежнему была Зима. Птицы не хотели распевать там своих песен, потому что в саду не было детей, а деревья забыли, что им пора цвести. Как-то раз один хорошенький цветочек выглянул из травы, но увидел объявление и так огорчился за детей, что тут же спрятался обратно в землю и заснул. Только Снегу и Морозу всё это очень пришлось по душе.

— Весна позабыла прийти в этот сад, — воскликнули они, — и мы теперь будем царить здесь круглый год!

Снег покрыл траву своим толстым белым плащом, а Мороз расписал все деревья серебряной краской. После этого Снег и Мороз пригласили к себе в гости Северный Ветер, и он прилетел. С головы до пят он был закутан в меха и целый день бушевал в саду и завывал в печной трубе.

— Какое восхитительное местечко! — сказал Северный Ветер. — Мы должны пригласить в гости Град.

И тогда явился и Град. Изо дня в день он часами стучал по кровле замка, пока не перебил почти всей черепицы, а потом что было мочи носился по саду. На нём были серые одежды, а дыхание его было ледяным.

— Не понимаю, почему так запаздывает Весна, пора бы уж ей прийти, — сказал Великан-эгоист, сидя у окна и поглядывая на свой холодный, белый сад. — Надеюсь, погода скоро переменится.

Но Весна так и не пришла, не пришло и Лето. Осень принесла золотые плоды в каждый сад, но даже не заглянула в сад Великана.

— Он слишком большой эгоист, — сказала Осень. И в саду Великана всегда была Зима, и только Северный Ветер да Снег, Град и Мороз плясали и кружились между деревьев.

Однажды Великан, проснувшись в своей постели, услышал нежную музыку. Эта музыка показалась ему такой сладостной, что он подумал, не идут ли мимо его замка королевские музыканты. На самом-то деле это была всего лишь маленькая коноплянка, которая запела у него под окном, но Великан так давно не слышал пения птиц в своём саду, что щебет коноплянки показался ему самой прекрасной музыкой на свете. И тут Град перестал выплясывать у него над головой, и Северный Ветер прекратил свои завывания, а в приотворённое окно долетел восхитительный аромат.

— Должно быть, Весна всё-таки пришла наконец, — сказал Великан, выскочил из постели и глянул в окно.

И что же он увидел?

Он увидел совершенно необычайную картину. Дети проникли в сад сквозь небольшое отверстие в стене и залезли на деревья. Они сидели на всех деревьях. Куда бы Великан ни бросил взгляд — на каждом дереве он видел какого-нибудь ребёнка. И деревья были так рады их возвращению, что сразу зацвели и стояли, тихонько покачивая ветвями над головками детей. А птицы порхали по саду и щебетали от восторга, и цветы выглядывали из зеленой травы и улыбались. Это было очаровательное зрелище, и только в одном углу сада всё ещё стояла Зима. Это был самый укромный уголок, и Великан увидел там Маленького Мальчика. Он был так мал, что не мог дотянуться до ветвей дерева и только ходил вокруг него и горько плакал. И бедное деревце было всё до самой верхушки ещё покрыто инеем и снегом, а над ним кружился и завывал Северный Ветер.

— Взберись на меня, Мальчик! — сказало Дерево и склонило ветви почти до самой земли.

Но Мальчик не мог дотянуться до них — Он был слишком мал.

И сердце Великана растаяло, когда он глядел в окно.

— Какой же я был эгоист! — сказал он. — Теперь я знаю, почему Весна не хотела прийти в мой сад. Я посажу этого Маленького Мальчика на верхушку дерева и сломаю стену, и мой сад на веки вечные станет местом детских игр. Он и в самом деле был очень расстроен тем, что натворил.

И вот он на цыпочках спустился по лестнице, тихонько отомкнул парадную дверь своего замка и вышел в сад. Но как только дети увидели Великана, они так испугались, что тут же бросились врассыпную, и в сад снова пришла Зима. Не убежал Один только Маленький Мальчик, потому что глаза Его были полны слез, и он даже не заметил появления Великана. А Великан тихонько подкрался к Нему сзади, осторожно поднял с земли и посадил на дерево. И дерево тотчас зацвело, и к нему слетелись птицы и запели песни, порхая с ветки на ветку, а Маленький Мальчик обхватил Великана руками за шею и поцеловал. И тогда другие дети, увидав, что Великан перестал быть злым, прибежали обратно, а вместе с ними возвратилась и Весна.

— Теперь этот сад ваш, дети, — сказал Великан и взял большой топор и снёс стену.

И жители, направляясь в полдень на рынок, видели Великана, который играл с детьми в самом прекрасном саду, какой только есть на свете.

Весь день дети играли в саду, а вечером они подошли к Великану, чтобы пожелать ему доброй ночи.

— А где же ваш Маленький Приятель? — спросил Великан. — Мальчик, которого я посадил на дерево? — Он особенно пришёлся по душе Великану, потому что поцеловал Его.

— Мы не знаем, — отвечали дети. — Он куда-то ушёл.

— Непременно передайте Ему, чтобы Он не забыл прийти сюда завтра, — сказал Великан.

Но дети отвечали, что они не знают, где живёт этот Мальчик, так как ни разу не видели Его раньше, и тогда Великан очень опечалился.

Каждый день после уроков дети приходили поиграть с Великаном, но Маленький Мальчик, который так полюбился Великану, ни разу больше не пришел в сад. Великан был теперь очень добр ко всем детям, но тосковал о своём Маленьком Друге и часто о нём вспоминал.

— Как бы мне хотелось повидать Его! — то и дело говорил Великан.

Год проходил за годом, и Великан состарился и одряхлел. Он уже не мог больше играть в саду и только сидел в глубоком кресле, смотрел на детей и на их игры да любовался своим садом.

— У меня много прекрасных цветов, — говорил он, — но нет на свете цветов прекраснее, чем дети.

Как-то раз зимним утром Великан, одеваясь, выглянул в окно. Он теперь не испытывал неприязни к Зиме, — ведь он знал, что Весна просто уснула, а цветы отдыхают.

И вдруг он стал тереть глаза и всё смотрел и смотрел в окно, словно увидел чудо. А глазам его и вправду открылось волшебное зрелище. В самом укромном уголке сада стояло дерево, сплошь покрытое восхитительным белым цветом. Ветви его были из чистого золота, и на них висели серебряные плоды, а под деревом стоял маленький Мальчик, который когда-то так полюбился Великану.

Не помня себя от радости, побежал Великан вниз по лестнице и ринулся в сад. Быстрым шагом прошёл он по траве прямо к Ребёнку. Но когда он подошёл совсем близко, лицо его побагровело от гнева, и он спросил:

— Кто посмел нанести Тебе эти раны?

Ибо на ладонях Мальчика он увидел раны от двух гвоздей, и на детских Его ступнях были раны от двух гвоздей тоже.

— Кто посмел нанести Тебе эти раны? — вскричал Великан. — Скажи мне, и я возьму мой большой меч и поражу виновного.

— Нет! — ответствовало дитя. — Ведь эти раны породила Любовь.

— Скажи — кто Ты? — спросил Великан, и благоговейный страх обуял его, и он пал перед Ребёнком на колени.

А Дитя улыбнулось Великану и сказало:

— Однажды ты позволил Мне поиграть в твоём саду, а сегодня Я поведу тебя в Свой сад, который зовется Раем.

И на другой день, когда дети прибежали в сад, они нашли Великана мёртвым: он лежал под деревом, которое было всё осыпано белым цветом.

0

46

Архиепископ Иоанн (Шаховской). Слава в Вышних Богу.

http://s61.radikal.ru/i173/1009/de/6c3d5ac4c163.jpg

Мы слышим детский лепет, словно пенье
Тех ангелов, что вдруг, для всей земли,
Сквозь эту ночь и звездное горенье
К пустынным пастухам пришли.
Мы замечаем братское согласье
И ясность кроткую людей простых,
Открытых Небу, ангелам и счастью,
Что родилось в святую ночь для них.
Мы постигаем веру и терпенье
Волхвов, искавших вечной глубины,
И - снова слышим в этом мире пенье,
Которым Небеса полны.
О, Господи, Великий, Безначальный,
Творец всех звезд, былинок и людей,
Ты утешаешь этот мир печальный
Безмерной близостью Своей!
Ты видишь скорбь земли: все наше неуменье
Тебя искать, любить, принять, найти;
И оставляешь Ты средь мира это пенье,
Как исполненье всякого пути.
Горит Твоя звезда - святая человечность,
И мир идет к своей любви большой;
И если кто ее увидел, значит вечность
Остановилась над его душой.

0

47

Сергей Есенин.

http://i081.radikal.ru/1009/49/63149c9595d5.jpg

То не тучи бродят за овином
И не холод.
Замесила Божья Матерь Сыну
Колоб.
Всякой снадобью Она поила жито
В масле.
Испекла и положила тихо
В ясли.
Заигрался в радости Младенец,
Пал в дрему,
Уронил Он колоб золоченый
На солому.
Покатился колоб за ворота
Рожью.
Замутили слезы душу голубую
Божью.
Говорила Божья Матерь Сыну
Советы:
«Ты не плачь, мой лебеденочек,
Не сетуй.
На земле все люди человеки,
Чада.
Хоть одну им малую забаву
Надо.
Жутко им меж темных
Перелесиц,
Назвала я этот колоб -
Месяц».

0

48

Е. Поселянин. Николка.

http://s39.radikal.ru/i083/1009/6f/cf61c91ce35d.jpg

Все для разговенья было готово. Пирог подрумянился, и от одного вида хорошо поджаренной, промасленной корки становилось сладко; жирный кусок баранины распространял по избе заманчивый запах; из выставленного только что из печи горшка с горящими щами шел густой пар. В избе было почти все прибрано.
В святом углу с почерневшею большою иконой Скорбящей и новенькими образами в бумажных ризах засвечена была лампадка. Сквозь окна уже почти не видно было света. День быстро скрывался.
Михайла во дворе запрягал дровни. Пора было собираться ко всенощной. Ехать нужно было не в приход, а в большое село Трехбратское, лежавшее от деревни верстах в двенадцати. Там был храмовый праздник.
Хозяйка Михайлы, Марья, ухватистая, высокая румяная баба, быстро довершала уборку избы. Выставив из печи на стол жаренное и пирог, она прикрыла их и крикнула пасынку своему, Николке, мальчику лет семи, чтобы вынес в сени кошку и не пускал ее в избу, а то еще вздумает полакомиться их разговеньем.
Покончив с приготовлением к завтрашнему обеду, Марья стала обряжаться. Она была из зажиточного дома в Трехбратском и любила показать себя лицом. Не хотелось ей в такой день выезжать кое в чем. И когда надела она цветной сарафан с дутыми серебряными пуговками, голову повязала красным шелковым платком, накинула тулуп, крытый тонким синим сукном, то стала еще величавее и пригляднее.
Вошел в избу Михайла, пустив за собою клубья морозного воздуха, и тоже начал одеваться по-праздничному. Только у Николы не было ничего нового. Все же он надел вымытую рубаху и, напялил свой заплатанный полушубок, стоя в углу, бережно оправлял мятый картуз, который в обыкновенные дни надевал на голову, не заботясь об его виде. Михайла несколько раз украдкой взглянул на сынишку. Может быть, ему стало жаль, что у него нет к празднику обновы. Он мог так же думать, что было бы иначе, если бы жива была мать Николки. Сам же Николка не думал ни о мамке, ни об обновах. Он старался стоять как можно тише, чтобы чем-нибудь не рассердить мачеху. Он был очень рад, что его берут в село, и ему хотелось поскорее сесть на дровни, где его уже не за что будет бранить. В Трехбратском должны были заночевать у родных Марьи и только уже после обедни вернуться домой. Все это очень занимало Николку.
Изготовившись, Михайла поплотнее завернулся сверх полушубка в широкий армяк и покрепче подпоясался. Марья устроила у себя на груди своего годовалого ребенка, загасила огонь, оставив одну лампадку, и все вышли наружу, Михайла с Марьей поместились спереди, а Николка с большим удобством прилег сзади, и так поехали.
Сытая, сильная лошадь бежала весело. Схваченный суровым морозом снег визжал под полозом, дровни скользили ровно и плавно. На густом ворохе соломы и покрытым еще сверху старым отцовским кафтаном Николке было тепло. Сперва он долго глядел то вверх, на небо, сверкавшее безчисленными , все продолжавшими высыпать звездами, то на огоньки в избах встречных деревень, то в темноватую даль, и с боков, и спереди, и сзади обступавшую дровни. Потом от ровной езды и от той тишины, в которой они ехали, Николка стал дремать. Сквозь забытье чувствовал он, что дровни въезжали уже в лес, и, что, если б он был один, ему бы тут стало страшно, а со своей семье на дровнях здесь было еще лучше, чем в поле. С обеих сторон точно обнимали узкую дорогу громадные сосны и редкие лиственные деревья и прежняя тишина сменилась каким-то странным и загадочным непрерывным шепотом.
Бог весть, о чем думал Николка. Хотелось бы ему лета, когда в этом самом лесу, на полянках, в траве, распускались цветы и зрели ягоды. , а близ кочек подымались грибы, или думал он о селе, горящей огнями Церкви с громким пением и праздничным народом, или хотелось ему, чтобы кто-нибудь приласкал его. Но сладко было в этот вечер Николке дремать на дровнях, среди леса, под убаюкивающее визжание полозьев. Вдруг что-то потянуло его оглянуться назад. Высвободив голову из под кафтана, он посмотрел на дорогу. Не очень далеко от дровней бежало что-то разбросанное, черное, и из этого черного светились как будто прыгающие огоньки. Николке стало страшно. Он быстро поднялся в дровнях на колени и заглянул через отца на лошадь. Лошадь дрожала, уши ея поднялись, и она трусливо водила ими.
- Чего ворочаешься-то? – спросила недовольно мачеха. В ее голосе слышалась тревога. Николка обернулся еще раз назад. Огоньки приближались. Уже ясно слышался шум надвигающейся массы.
- Тятька, волки! – закричал Николка. Михайла видел все. Он почувствовал опасность, когда лошадь насторожила уши, и, зная, что делать тут нечего, только молил Бога унести их от беды. Он надеялся лишь на одно, что волков мало или что кто-нибудь подъедет сзади, и они отобьются вместе. Погоняя лошадь, он оглянулся назад: целая стая волков гналась за ними. Лошадь бежала изо всех сил, но расстояние между стаей и дровнями становилось все меньше.
- Держись, - закричал Михайла, - все кучкой сидите. Бог милостив, може уедем!
И, приподнявшись, он стал неистово, до крови, нахлестывать лошадь. Высоко забросив голову, лошадь точно стлалась над землей. В смертельном ужасе прижимая к себе ребенка, Марья смотрела вперед. Михайла то и дело оборачивался. За спиной Марьи, лицом к волкам, стоял на коленях Николка. Ему уже было слышно дыхание зверей. Он понимал, что, когда волки совсем нагонят, они бросятся на него первого. Он не плакал, не кричал, не бился, но весь замер. «Николку, Николку держи», - кричал Марье Михайла.
Но Марья все сидела неподвижно. Волки настигали. Морда переднего волка касалась уже дровней. Через мгновенье он бежал с ними в уровень. Скоро дровни должны были очутиться в самой середине стаи. Ужасные огоньки волчьих глаз мелькали со всех сторон, слышалось тяжелое дыхание страшных зверей.
Вдруг Марья поднялась и, одной рукой продолжая придерживать своего ребенка, другою со страшной силой подняла за полушубок Николку и с безумным криком швырнула им в волков.
«Тятька, тятька!» - раздалось в воздухе. Но дровни летели дальше. Обезумевшая лошадь несла их неудержимо. Был ли затемнен ум Михайлы, не слыхал ли он, как зовет его сынишка, но он все хлестал бесившуюся лошадь. А там, сзади, чернела на белом снегу стая, окружившая сброшенного с дровней мальчишку.

Когда мачеха сбросила Николку волкам, кроме безграничного ужаса, мертвящим холодом прохватившего его до костей, он ясно осознавал: «съедят». И, закрыв глаза, лежал на земле, не пытаясь встать.
Между тем все было тихо. От того что волки не бросились на него сразу, ему стало еще страшнее. Со страшным усилием, как бы ожидая воочию увидеть свою смерть, он осмелился открыть глаза. Волков не было. На снегу было тепло.
И вдруг что-то радостное, такое, чего он не испытывал еще никогда в жизни, охватило мальчика. Почему-то ему стало ясно, что он спасен.
Какая-то сила стояла вокруг него в лесу, меж деревьев, лилась с высокого неба, и эта сила ласкала и оживляла его. Эта сила смела куда-то страшную стаю волков и торжествующая наполняла благоволением и радостью весь лес. То была какая-то безплотная сила. Она неслась над землей и разливала вокруг себя успокоение и отраду. И там, куда приближалась она, белее стлалась снежная пелена, горячей и приветливей светили с неба звезды, и все с ликованием встречало сошествие чудного Младенца.
Землю чуяла эту животворящую силу.
И пред ее шествием седые сосны склоняли свои гордые вершины, а под снежным саваном та сила совершала невыразимые вещи.
По деревьям от корней потекли живые соки, на лучах снег покрывался зеленой свежей травой, зацветали цветы. Нежный подснежник, чистый ландыш, белая ромашка, голубая незабудка, полная благоухающей влаги фиалка, - прорастали там, где за минуту лежал мерзлый снег, и в лиловых чашечках колокольчиков слышался веселый тоненький звон…
Рои легких стрекоз с прозрачными крыльями и легких бабочек кружились над расцветшими вокруг цветами… Подняв ледяную, мгновенно растаявшую кору, журчали светлые ручьи, спеша скорее добежать до больших рек, до дальнего теплого моря… И всюду, где проходила та сила, была торжествующая безсмертная жизнь, и не было там ни смерти, ни горя, ни сожаления… И над всем этим просветлением и радостью шла она, всепрощающая, победоносная сила…
Вокруг нее слышался тихий полет чьих-то легких крыльев, доносились отголоски какой-то песни, когда-то давно, в такую же ночь, спетой с неба бедной освобожденной земле и услышанной тогда несколькими пастухами…
В больших городах суетою были заглушены те отголоски, но в лесу им внимала пробужденная природа, вторившая им радостным ропотом жизни, да спасенный тою силою деревенский мальчик.
И, когда прошла она, снова холодно, тихо и грозно было в лесу. Не стало в нем ни журчащего ручья, ни только что расцветших цветов, ни порхающих бабочек… Не было так же мальчика… Только следы полозьев, да волчьих лап были по-прежнему на снегу, да весело мигали с неба ясные звезды, да старые сосны неспешно завели непонятную речь о том, что они видели…

Ускакав от волков, Михайла и Марья были в самом ужасном положении. Страшное пустое место в дровнях, где лежал, когда они выехали со двора, Николка, зияло перед ними грозным обличением.
Они не смели вернуться назад высвобождать Николку.
И страшно было ехать вперед, страшно подумать о Церкви. В головах у них было туманно. Они не перемолвились ни одним словом и сумрачные въехали в село.
Издали в ночной морозной тишине доносился благовест звучного колокола. Скоро открылась Церковь, расположенная поодаль барского дома на высоком, издали видном месте. Около Церкви стоял гул еще не успевшего войти внутрь народа. Здравствование и перебрасывание словами, окрики на лошадей, визг полозьев и шагов по затвердевшему снегу отчетливо раздавались в застывшем и неподвижном от холода воздухе. Мальчики плясали по снегу, чтобы согреться, и дули в пальцы; пришедшие пешком присаживались отдохнуть на выступ каменной ограды; входившие в Церковь снимали на паперти с высокою крышей шапки и крестились. Сквозь стеклянные широкие двери виден был изнутри яркий свет и колыхающаяся толпа.
Только Михайла и Марья без радости, с тяжелым сердцем, вошли в Церковь. Еще на селе им показалось, что парень во дворе у родных, которому они сдали лошадь, смотрит
на них подозрительно. Не могли они отвечать никому, кто здоровался с ними; не смели никому глядеть в глаза, не смели пройти вперед и остановились неподалеку от дверей.
Прямо перед ними был алтарь.
Много свечей пылало перед местными иконами, к ним прибавлялись все новые, а они не смели и подать на свечу.
Михайла тосковал по сынишке, а Марья терзалась жгучим раскаянием. Ей чудилась другая женщина, мать Николки, и эта женщина смотрела на нее неотступно грустными глазами, и в ушах Марьи слышался ужасный шепот: «Что ты с ним сделала?»
Служба шла. Отчитали шестопсалмие; открылись потом царские врата; притч вышел к иконе на середину Церкви, и раздалось величание родившемуся Младенцу. Потом пошли кадить в алтарь, и голоса детей из сельской школы тихо и стройно стали повторять слова величания. В это время Марья, широко раскрытыми глазами смотревшая вперед, дернула мужа.
- Видишь, - сказала она, чуть не задыхаясь, - Николки душенька по Церкви ходит.
- Вижу, отозвался Михайла.
Действительно, Николка в старом полушубке и валенках, держал в руках старый кортузишко, видимо, только для Михайлы и Марьи, ходил по Церкви. Он шел за священником, входил за ним в алтарь, вышел назад и пошел за ним по Церкви. И, когда священник, недалеко от Михайлы и Марьи, покадил в их сторону, шедший за священником Николка низко им поклонился.
- Поедем домой. Мочи нет моей, - шепнула Марья мужу, и они вышли из Церкви и поехали домой другим путем.
Не смела Марья молиться, но в уме ее стояла одна мысль, - что Бог велик и что Он мог бы сделать так, как будто ничего этого не было.
С сокрушенною душой, сознавая себя последнею из грешниц, входила она в избу.
Лампада теплилась перед иконой Скорбящей и образами в золотых бумажках. На лавке под образами тихо спал в полушубке, картузишке и валенках живой, невредимый Николка…
А по всей вселенной всю ту ночь ходила великая Божия сила

0

49

О. Чумин. Три волхва.

http://s60.radikal.ru/i169/1009/10/184811f33dac.jpg

Три мудреца из дальних стран Востока
Шли в Вифлеем: Гаспар и Мельхиор
И Валтасар. Их путь лежал далеко
И ко звезде, что в небесах высоко
Сияла им — прикован был их взор.
И та звезда казалась так прекрасна,
Среди небес таинственно горя,
Что путникам тут сделалося ясно:
Пророчества вещали не напрасно,
И близок час рождения Царя.
Три ларчика везли они с собою
Из золота и с золотым ключом,
Пурпурный шелк их одевал волною,
Под белою повязкой головною
Их взор горел восторженным огнем.
«Где юный Царь и с Матерью Своею?»
Так вопрошали старцы у людей:
«Его звезду увидев, мы за нею
Последовать спешили в Иудею.
Дабы узреть Царя из всех царей».
«Не ведаем доселе мы такого, —
По всей земле звучало им в ответ. —
Здесь Ирод — царь и нет царя иного!»
И мудрецы вперед спешили снова,
И молча те глядели им вослед.
Но Ирод сам, о них оповещенный,
Тут повелел волхвов к себе привесть
И молвил им с тревогой затаенной:
«Идите в град, где Царь новорожденный
И мне о Нем вы принесите весть».
В обычный путь они ночной порою
Пустилися, и скоро им пришлось
Остановиться вместе со звездою
Там, где лежал, окутан легкой мглою,
Тот Вифлеем, где родился Христос.
Пройдя врата, пройдя ряд улиц длинный,
Где им никто не встретился, они
Вошли на двор гостиницы старинной;
Там было все безмолвно и пустынно,
И лишь в хлеву светилися огни...
И в яслях там лежал под сенью
Крова убогого, в величии Своем,
Христос-Дитя, принесший людям
Снова прощенье, Он,
Что царства не земного —
Небесного — явился к ним Царем!
Младенца лик с любовью созерцая,
И Дева тут сидела Пресвятая.
Над Господом склонилася Она,
В душе то скорбь, то радость ощущая
И тайного предчувствия полна...
И пали ниц волхвы в благоговенье...
Их ладан в дар назначен был Христу,
Их золото — Царю для приношенья,
А смирна их — Тому на погребены
Кто обречен идти был ко Кресту.

0

50

А. Куприн. Жизнь.

http://s60.radikal.ru/i170/1009/f1/26478136f087.jpg

I

В глухой чаще старого мрачного леса, над серым, мшистым, кочковатым болотом, стояла сосна. Солнце почти никогда не заглядывало в это сырое место. Лишенная с детства живительного света и тепла, всегда окутанная ядовитыми болотными испарениями, она выросла уродливым деревом, с искривленным корявым стволом, с пожелтевшей, иссыхающей хвоей. Днем у ее кривых корней скользили бурые ящерицы, а ночью под ее жидкой сенью бесшумно пролетали хищные совы. Часто зимней ночью, когда деревья, занесенные сплошной пеленой снега, трещали от жестокой стужи, сосна слышала голодный вой волков и видела их яркие глаза. Когда ветер стонал и рыдал по вершинам старого мрачного леса, в унылом скрипе сосны слышалась накопленная годами жалоба: "Как скучно, как страшно жить!"
В том же лесу, на опушке, вблизи оживленной дороги у прохладного журчащего ручья, красовалась стройная зеленая елочка. Привольно и весело росла она, то ласкаемая горячими поцелуями летнего солнца, то сверкая каждым алмазом своего снежного убора в лунные зимние ночи. С утра до вечера в ее ароматных, смолистых ветвях звонко перекликалось пернатое царство, а ночью чутко дремало, дожидаясь рассвета. Дорога, возле которой стояла елочка, никогда не пустела. То и дело по ней тянулись длинные обозы, двигались пешеходы, изредка пролетали нарядные экипажи. Ни от чьих глаз не ускользала красавица елочка. Каждый с удовольствием любовался ею и говорил: "Какое прелестное деревцо", а елочка вместе с ними, трепеща от избытка жизни и ласки, шептала: "О, как прекрасна жизнь! Как хороши люди!"

II

Светлый, жаркий полдень. По пыльной раскаленной дороге бредет усталыми старческими шагами богомолец. Его разбитое тело просит отдыха, обожженные солнцем глаза ищут тени, запекшиеся губы жаждут воды. Завидев приветливую тень елочки, он ускоряет шаги. Еще минута - и берестяной ковшик богомольца уже зачерпывает студеную воду ручья. Старик долго и жадно пьет, не отрываясь от ковшика, и потом сладкая дремота на мягкой и сочной траве охватывает его обессилевшее тело. Чувствует он, засыпая, смолистый аромат тенистых еловых ветвей, слышит над собою точно уходящий вдаль птичий щебет, и губы его умиленно шепчут: "Вся премудростию сотворил..." А елочка, ласково простирая над спящим свой прохладный шатер, точно заботливая мать, склонившаяся над любимым ребенком, баюкает старика тихим шелестом... Благоуханная, теплая весенняя ночь. Точно заколдованный, замер лес, весь облитый, весь посеребренный сияющим небом. Страстная, торжествующая, гремит и рассыпается над лесом соловьиная песнь. И звуки, и аромат, и сиянье, и тени o все слилось в одну общую гармонию весенней любви. Под стройной елочкой прижались друг к другу двое влюбленных. Охваченные красотой этой чудной ночи, они боятся нарушить словом или даже поцелуем ее очарованье. Их мысли, их чувства, каждое биение их переполненных сердец сливается в одном аккорде с весенней гармонией. Молодая стройная елочка слышит и понимает эту вечно юную, вечно прекрасную гармонию и, задыхаясь от счастья, шепчет: "О, как прекрасна жизнь! Как хороши люди!"
Нет! Уродливая, искривленная сосна ничего подобного не видела в своем сыром углу. Редко, очень редко заглядывал туда человек, а если и заглядывал, то с нехорошими мыслями и недобрым лицом. Приходили иногда в черные ненастные ночи, во время проливного дождя, мужики-лесокрады, и сосне казалось, что они своими трусливыми, воровскими движениями и ухватками - родные братья хищным волкам. Иногда пробирался сквозь чащу бродяга. Преступление и боязнь погони заставляли его искать убежища в этом мрачном месте.

III

Однажды, в холодное осеннее утро, через серую пелену тяжелого тумана донеслись до сосны незнакомые ей до сих пор оживленные, веселые звуки: топот и ржанье коней, звонкий, задыхающийся лай собак, возбужденные крики, резкие ноты рожков. Звуки приближались, и сосна вся обратилась в тревожное ожидание. Вдруг из лесной чащи выскочил олень, прекрасное животное на длинных, стройных ногах, дрожащее от испуга и бешеной скачки; следом за ним, в сотне шагов, виднелись собаки, зарьявшие от бега, с красными высунутыми языками. Благородное животное на секунду остановилось у корней сосны. В то же мгновение навстречу ему, прорезав плотную завесу тумана, сверкнул красный огонь. Лес встрепенулся от раската выстрела, и олень, сделав несколько судорожных скачков, повалился на бок. Он дрожал всем телом. В его черных больших глазах, полных слез, выражалось столько страданий, мольбы и упрека, что рука охотника, занесенная над его жертвой, дрогнула пред ударом. Поздно вечером по запаху кровавых следов сбежалась к сосне стая отощавших волков. Они не нашли ничего и завыли, подняв свои головы кверху. Когда же ветер застонал и зарыдал по верхушкам старого мрачного бора, в унылом скрипе сосны послышалась накопленная годами жалоба:
- Как скучно, как страшно жить!

IV

Так шли года. По-прежнему сосна и елочка повторяли свою песню, по-прежнему сосна, склоняясь все ниже и ниже к ядовитому болоту, видела только мрачную жизнь непросветной лесной чащи, по-прежнему елочка радовалась солнцу, теплу, воздуху и простору.
В один сверкающий зимний день на опушку леса пришло два человека в полушубках с топорами в руках.
- Вот славное деревцо! - сказал один из них.
Другой, не говоря ни слова, сбросил с себя полушубок. Блеснул топор... Елочка вся затряслась от сильного удара, и с ветвей ее плавно посыпались хлопья снега. Елочка лишилась сознания.
Вечером она очнулась в роскошном двухсветном зале. Гигантские люстры и бесчисленные канделябры бросали от себя потоки света. Елочка стояла посредине всего этого блеска, украшенная сотнями свечей, золотыми и серебряными лентами, сверкающими погремушками, дорогими подарками, китайскими фонариками и целой коллекцией плюшевых птиц, жуков из фольги, стрекоз, пестрых бабочек и рыбок. Вокруг елки сновала, под веселые звуки музыки, тысячная толпа разряженных детей, с разгоревшимися от восторга глазками, со звонким хохотом и громкими восклицаниями... Детский праздник с каждой минутой становился шумнее и веселее. Дети составили хоровод и с шумным восторгом танцевали вокруг елочки, и она шептала, сияя огнями:
- О, как прекрасна жизнь! Как хороши люди!..

V

В ту же ночь, когда елочка была царицей детского праздника, в мрачной чаще старого леса произошло ужасное дело: на корявых сучьях уродливой сосны покончил свою печальную жизнь какой-то бесприютный скиталец.
С тех пор это место зовется в народе проклятым и люди далеко обходят его. Все ниже и ниже склоняется над болотом, покрываясь красной ржавчиной от его испарений, старая сосна; ее листва совсем высохла и пожелтела, ствол стал еще уродливее.
- Как скучно, как страшно жить! - неумолчно ропщет она...
А на месте срубленной елочки вырастают уже молодые, свежие побеги.

0

51

Е. Поселянин. Христос рождается!

http://s45.radikal.ru/i107/1009/0d/eaedbfc082d5.jpg

Всякий раз, как звон колоколов в Святочной всенощной возвестит сошествие в мир Христа-Младенца, тихая, безмятежная радость охватывает душу; что-то давно забытое, бесследно, казалось, стертое жизнию, встает в ней4 изумленно чувствуешь в себе какую-то детскую свежесть, точно вновь стал ребенком.
Да, это праздник детей, который и взрослым, изверившимся в жизнь, расстроенным, утомленным, способен хоть на несколько часов возвращать заветную пору дества6 тоже незлобие, ту же простоту, ту же непосредственность и искренность радости.

О. кто не испытал на себе обаяния Евангельского сказания о Рождестве Христа! Это темнота и холод ночи, эти пронзительно сверкающие в небе звезды, чистыя серебряныя звезды, эта тишина, спустившаяся на мир, не знавший, что в этот час изменяется его судьба…

Эта пещера для скота, и в ней два укрывшихся путника, Пречистая Дева и Обручник Иосиф. Лишь здесь нашли они приют – «зане не бе им места в обители»… И тихо, тихо – ничто не выдает совершившийся тайны, величайшей в течение прошедших и будущих веков; ветер притаил свое дыхание, звезды, кажется, умеряют свой блеск. Природа умилилась и сосредоточилась. И в этой тишине, столь же великой, как та, которая чрез 33 года обнимала Голгофу пред последним криком родившагося здесь Младенца: - «Отче, в руки Твои предаю дух Мой», - в этой тишине совершается пречудное дело…
Сколько великих художников напрягали все силы своего гения, чтобы передать поэзию этой единственной Святой ночи. И никто лучше не умел изобразить ее, как средневековые художники, с их безбрежною теплою верою!
Предо мною старинная картина одного фламандского мастера, Пречистая Дева, сидя у яслей, поддерживает одной рукой головку Божественнаго Младенца, а другою сдернула с лица Его белое покрывало. Сзади их стоит Обручник, а за ним воздух полон теснящимися тут Ангелами. У изголовья виднеется несколько быков с наивно-добрым выражением головы.

Ближе всех к Младенцу стоит на коленях со сожженными на груди руками старая крестьянка-фламандка. Ибо в то время события Священной истории художники вставляли в современные бытовые рамки. С какою любовию, с каким сосредоточенным выражением она склонилась пред Младенцем. Какое глубокое, серьезное умиление разлито на этом простом и добром лице, с темной, как пергамент, кожей.
Около нея, на земле, усердно и простосердечно принесенные ею «дары» – кошолка с яйцами, курица и петух… Сзади нея молодая девушка с кувшином на голове; сзади несколько пастухов; все трепетно и любовно смотрят на лежащаго в яслях Младенца. Вся картина проникнута такою простотою веры, такою свежестью и теплотою чувства. И самаго тянет на колени пред Этим лежащем на соломе Младенцем.
И, когда вспомнишь о явлении Ангелов, слетевшихся с неба к пастухам в поле, когда зазвучит в ушах серебристое пение этих драгоценных слов «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение»… Когда почувствуешь сияние этой таинственной «звезды на востоце», и увидишь торжественный мерный ход каравана волхвов «со звездою путешествующих»; тогда еще слаще и умиленнее станет на душе.

Слышите ли чвакание верблюдов, крики погонщиков, звон колокольчиков на верблюдах, ясно отдающихся в воздухе пустыни… Видите ли эти величественные фигуры в тюрбанах, блестящую и покорную свиту и, заботливо везомые в разукрашенных ящиках, которые они откроют там, в заветной пещере, чтоб принести родившемуся на земле Богу дары; золото, ладаг и смирну…

Чувствуете ли это явление Ангела с повелением бежать в Египет; видите ли Богоматерь с Младенцем на руках сидящую «на осляти», котораго ведет верный Иосиф – помните ли чудное сказание о пленении путниов и о том, как Богоматерь накормила грудью Своею умиравшаго сына разбойника, и как таинственная капля среди всей преступной жизни поддерживала в нем смутное стремление к лучшему, и как, уже казненный, на кресте, он узнал Того, по Ком тосковал, и первый во Вселенной исповедал Христа Распятого, и первый входил в Рай, заслужил в веках наименование «разбойника благоразумнаго»…
Господи, как все это действует на душу, как все это покоряет ее во власти веры.

Земля и небо побратались. Чудныя, светлыя нити спустились, как какая-то лестница, с неба на землю, и Ангелы нисходят с высоты, и вся неизмеримая бездна между землею и небом заполнена одними ликующими словами: «Слава, слава, слава в вышних Богу и на земле мир, в человецех благоволение!»
Приникнем же всею душою к этим яслям, и в них найдем обновление. В них вечно торжествующая юность, в них греющая любовь, в них невыразимая возрождающая Святыня.

Приникнем к этим яслям, со всеми сокровищами, скрыто спящими в душе нашей, как та простодушная голландская крестьянка со своими наивными дарами… все силы духа, все умиление веры, все надежды, весь пыл вдохновения, и молитвы сердца, и восторг души – Ему, Ему, Христу – Младенцу. И Он примет наше поклонение, и нам ответит: «Слава, слава в вышних Богу, на земле мир, среди людей – благоволение».1

0

52

Чарльз Диккенс. Сверчок за очагом.

http://s43.radikal.ru/i099/1009/e6/5886b99ce48a.jpg

Песенка первая.

Начал чайник! И не говорите мне о том, что сказала миссис Пирибингл. Мне лучше знать. Пусть миссис Пирибингл твердит хоть до скончания века, что она не может сказать, кто начал первый, а я скажу, что — чайник. Мне ли не знать! Начал чайник на целых пять минут — по маленьким голландским часам с глянцевитым циферблатом, что стояли в углу, — на целых пять минут раньше, чем застрекотал сверчок.

Да, да, часы уже кончили бить, и маленький косец с косой в руках, судорожно дергающийся вправо и влево на их верхушке перед мавританским дворцом, успел скосить добрый акр воображаемой травы, прежде чем сверчок начал вторить чайнику!

Я вовсе не упрям. Это всем известно. И не будь я убежден в своей правоте, я ни в коем случае не стал бы спорить с миссис Пирибингл. Ни за что не стал бы. Но надо знать, как было дело. А дело было так: чайник начал не меньше чем за пять минут, до того, как сверчок подал признаки жизни. И, пожалуйста, не спорьте, а то я скажу — за десять!

Позвольте, я объясню, как все произошло. Это давно бы надо сделать, с первых же слов, — но ведь когда о чем-то рассказываешь, полагается начинать с самого начала; а как начать с начала, не начав с чайника?

Дело, видите ли, в том, что чайник и сверчок вздумали устроить своего рода соревнование — посостязаться в искусстве пения. И вот что их к этому побудило и как все произошло.

Под вечер — а вечер был ненастный — миссис Пирибингл вышла из дому и, стуча по мокрым камням деревянными сандалиями, оставлявшими по всему двору бесчисленные следы, похожие на неясный чертеж первой теоремы Эвклида, направилась к кадке и налила из нее воды в чайник. Затем она вернулась в дом, уже без деревянных сандалий (при этом она намного уменьшилась в росте, потому что сандалии были высокие, а миссис Пирибингл маленькая), и поставила чайник на огонь. Тут она потеряла душевное равновесие или, может быть, только засунула его куда-то на минутку, потому что вода была ужас какая холодная и находилась в том скользком, слизистом, слякотном состоянии, когда она как будто приобретает способность просачиваться решительно всюду, и даже за металлические кольца деревянных сандалий; так вот, значит, вода замочила ножки миссис Пирибингл и даже забрызгала ей икры. А если мы гордимся, и не без оснований, нашими ножками и любим, чтобы чулочки у нас всегда были чистенькие и опрятные, то перенести такое огорчение нам очень трудно.

А тут еще чайник упрямился и кобенился. Он не давал повесить себя на верхнюю перекладину; он и слышать не хотел о том, чтобы послушно усесться на груде угольков; он все время клевал носом, как пьяный, и заливал очаг, ну прямо болван, а не чайник! Он брюзжал, и шипел, и сердито плевал в огонь. В довершение всего и крышка, увильнув от пальчиков миссис Пирибингл, сначала перевернулась, а потом с удивительным упорством, достойным лучшего применения, боком нырнула в воду и ушла на самое дно чайника. Даже корпус корабля «Ройал Джордж»[1] и тот сопротивлялся не так отчаянно, когда его тащили из воды, как упиралась крышка этого чайника, когда миссис Пирибингл вытаскивала ее наверх.

А чайник по-прежнему злился и упрямился; он вызывающе подбоченился ручкой и с дерзкой насмешкой задрал носик на миссис Пирибингл, как бы говоря: «А я не закиплю! Ни за что не закиплю!»

Но миссис Пирибингл к тому времени уже снова повеселела, смахнула золу со своих пухленьких ручек, похлопав их одной о другую, и, рассмеявшись, уселась против чайника. Между тем веселое пламя так вскидывалось и опадало, вспыхивая и заливая светом маленького косца на верхушке голландских часов, что чудилось, будто он стоит как вкопанный перед мавританским дворцом, да и все вокруг недвижно, кроме пламени.

Тем не менее косец двигался, — его сводило судорогой дважды в секунду, точно и неуклонно. Когда же часы собрались бить, тут на страдания его стало прямо-таки страшно смотреть, а когда кукушка выглянула из-за дверцы, ведущей во дворец, и прокуковала шесть раз, он так содрогался при каждом «ку-ку!», словно слышал некий загробный голос или словно что-то острое кололо ему икры.

Перепуганный косец пришел в себя только тогда, когда часы перестали трястись под ним, а скрежет и лязг их цепей и гирь окончательно прекратился. Немудрено, что он так разволновался: ведь эти дребезжащие, костлявые часы — не часы, а сущий скелет! — способны на кого угодно нагнать страху, когда начнут щелкать костями, и я не понимаю, как это людям, а в особенности голландцам, пришла охота изобрести такие часы. Говорят, что голландцы любят облекать свои нижние конечности в просторные «футляры», для которых не жалеют ткани, значит им безусловно не следовало бы оставлять свои часы столь неприкрытыми и незащищенными.

Тогда-то, заметьте себе, чайник и решил приятно провести вечерок. Тогда-то и выяснилось, что чайник немножко навеселе и ему захотелось блеснуть своими музыкальными талантами; что-то неудержимо заклокотало у него в горле, и он уже начал издавать отрывистое звонкое фырканье, которое тотчас обрывал, словно еще не решив окончательно, стоит ли ему сейчас показать себя компанейским малым. Тогда-то, после двух-трех тщетных попыток заглушить в себе стремление к общительности, он отбросил всю свою угрюмость, всю свою сдержанность и залился такой уютной, такой веселой песенкой, что никакой плакса-соловей не мог бы за ним угнаться.

И такой простой песенкой! Да вы поняли бы ее не хуже, чем любую книжку — быть может, даже лучше, чем кое-какие известные нам с вами книги. Теплое его дыхание вырывалось легким облачком, весело и грациозно поднималось на несколько футов вверх и плавало там, под сводом очага, словно по своим родным, домашним небесам, и чайник пел свою песенку так весело и бодро, что все его железное тельце гудело и подпрыгивало над огнем; и даже сама крышка, эта недавняя бунтовщица-крышка — вот как влияют хорошие примеры! — стала выплясывать что-то вроде жиги и стучать по чайнику, словно юная и неопытная тарелочка, не уразумевшая еще, для чего существует в оркестре ее собственный близнец.

То, что песня чайника была песней призыва и привета, обращенной к кому-то, кто ушел из дому и кто сейчас возвращался в свой уютный маленький домик к потрескивающему огоньку, в этом нет никакого сомнения. Миссис Пирибингл знала это, отлично знала, когда сидела в задумчивости у очага.

Нынче ночь темна, пел чайник, на дороге груды прелого листа, и внизу — только грязь и глина, а вверху — туман и темнота; во влажной и унылой мгле одно лишь светлое пятно, но это отблески зари — обманчиво оно; небеса алеют в гневе; это солнце с ветром вместе там клеймо на тучках выжгли, на виновницах ненастья; длинной черной пеленою убегают вдаль поля, вехи инеем покрылись, но оттаяла земля; лед не лед, с водой он смешан, и вода и лед — одно; все вокруг преобразилось, все не то, чем быть должно; но едет, едет, едет он!

Вот тут-то, если хотите, сверчок и вправду начал вторить чайнику! Он так громко подхватил припев на свой собственный стрекочущий лад — стрек, стрек, стрек! — голос его был столь поразительно несоразмерен с его ростом по сравнению с чайником (какой там рост! вы даже не могли бы разглядеть этого сверчка!), что если бы он тут же разорвался, как ружье, в которое заложен чересчур большой заряд, если бы он погиб на этом самом месте, дострекотавшись до того, что тельце его разлетелось бы на сотню кусочков, это показалось бы вам естественным и неизбежным концом, к которому он сам изо всех сил стремился.

Чайнику больше уже не пришлось петь соло. Он продолжал исполнять свою партию с неослабным рвением, но сверчок захватил роль первой скрипки и удержал ее. Боже ты мой, как он стрекотал! Тонкий, резкий, пронзительный голосок его звенел по всему дому и, наверное, даже мерцал, как звезда во мраке, за стенами. Иногда на самых громких звуках он пускал вдруг такую неописуемую трель, что невольно казалось — сам он высоко подпрыгивает в порыве вдохновения, а затем снова падает на ножки. Тем не менее они пели в полном согласии, и сверчок и чайник. Тема песенки оставалась все та же, и соревнуясь, они распевали все громче, и громче, и громче.

Прелестная маленькая слушательница (она действительно была прелестная и молоденькая, хоть и похожая на пышку, но это, на мой вкус, не беда), прелестная маленькая слушательница зажгла свечку, бросила взгляд на косца, успевшего скосить целую копну минут на верхушке часов, и стала смотреть в окно, но ничего не увидела в темноте, кроме своего личика, отраженного в стекле. Впрочем, по-моему (да и по-вашему, будь вы на моем месте), сколько бы она ни смотрела, она не увидела бы ничего более приятного. Когда она вернулась и села на прежнее место, сверчок и чайник все еще продолжали петь, неистово состязаясь друг с другом. У чайника, по-видимому, была одна слабость: он ни за что не желал признать себя побежденным.

Оба они были взволнованы, как на гонках. Стрек, сгрек, стрек! — Сверчок вырвался на целую милю вперед. Гу, гу, гу-у-у-у! — Отставший чайник гудит вдали, как большой волчок. Стрек, стрек, стрек! — Сверчок завернул за угол. Гу, гу, гу-у-у! — Чайник гонится за ним по пятам, он и не думает сдаваться. Стрек, стрек, стрек! — Сверчок бодр, как никогда. Гу, гу, гу-у-у! — Чайник медлителен, но упорен. Стрек! стрек, стрек! — Сверчок вот-вот обгонит его. Гу, гу, гу-у-у! — Чайника не обгонишь.

Наконец они совсем запутались в суматохе и суете состязания, и понадобилась бы голова более ясная, чем моя или ваша, чтобы разобрать, чайник ли это стрекотал, а сверчок гудел, или стрекотал сверчок, а гудел чайник, или они оба вместе стрекотали и гудели. Но в одном усомниться нельзя: и чайник и сверчок как бы слили воедино каким-то лишь им известным способом свои уютные домашние песенки и оба вместе послали их вдаль на луче свечи, проникавшем через окно на дорогу. И свет этот упал на человека, который в то время направлялся к нему в темноте, и буквально во мгновение ока объяснил ему все, воскликнув: «Добро пожаловать домой, старина! Добро пожаловать домой, дружок!»

Добившись этого, чайник изнемог и сложил оружие — он вскипел, проливая воду через край, и его сняли с огня. Миссис Пирибингл побежала к дверям, и тут поднялась немыслимая суматоха: застучали колеса повозки, раздался топот копыт, послышался мужской голос, взволнованный пес заметался взад и вперед, и откуда-то таинственным образом появился младенец.

Откуда он взялся, когда успела миссис Пирибингл его подхватить, я не знаю. Но — так или иначе, а на руках у миссис Пирибингл был младенец, и она смотрела на него с немалой гордостью, когда ее нежно вел к очагу крепкий человек гораздо старше ее и гораздо выше ростом — настолько выше, что ему пришлось нагнуться, чтобы ее поцеловать. Но она стоила такого труда. Любой верзила, будь он даже шести футов и шести дюймов ростом и вдобавок страдай прострелом, охотно бы нагнулся.

— Боже мой! — воскликнула миссис Пирибингл. — Джон! В каком ты виде! Ну и погодка!

Нельзя отрицать — погода худо обошлась с Джоном. Густой иней опушил его ресницы, превратив их в ледяные сосульки, и огонь, отражаясь в каплях влаги, зажег маленькие радуги в его бакенбардах.

— Видишь ли, Крошка, — не сразу отозвался Джон, разматывая свой шарф и грея руки перед огнем, — погода стоит не… не совсем летняя. Значит, удивляться нечему.

— Пожалуйста, Джон, не называй меня Крошкой. Мне это не нравится, — сказала миссис Пирибингл, надувая губки; однако по всему было видно, что это прозвище ей нравится, и даже очень.

— А кто же ты, как не Крошка? — возразил Джон, с улыбкой глядя на нее сверху вниз и легонько, насколько это было возможно для его могучей руки, обнимая жену за талию. — Ты крошка и, — тут он взглянул на младенца, — ты крошка и держишь… нет, не скажу, все равно ничего не выйдет… — но я чуть было не сострил. Прямо-таки совсем собрался сострить!

По его словам, он частенько собирался сказать что-нибудь очень умное, этот неповоротливый, медлительный честный Джон, этот Джон, такой тяжеловесный, но одаренный таким легким характером; такой грубый с виду и такой мягкий в душе; такой, казалось бы, непонятливый, а на самом деле такой чуткий; такой флегматичный, но зато такой добрый! О Мать Природа! Когда ты одариваешь своих детей той истинной поэзией сердца, какая таилась в груди этого бедного возчика, — кстати сказать, Джон был простым возчиком, — мы миримся с тем, что они говорят на прозаические темы и ведут прозаическую жизнь, и благословляем тебя за общение с ними!

Приятно было видеть Крошку, такую маленькую, с ребенком, словно с куклой, на руках, когда она в кокетливой задумчивости смотрела на огонь, склонив хорошенькую головку набок ровно настолько, чтобы эта головка естественно и вместе с тем чуть-чуть жеманно, но уютно и мило прислонилась к широкому плечу возчика. Приятно было видеть Джона, когда он с неуклюжей нежностью старался поддерживать свою легкую как перышко жену так, чтобы ей было поудобней, и его крепкая зрелость была надежной опорой ее цветущей молодости. Приятно было наблюдать за Тилли Слоубой, когда она, стоя поодаль, дожидалась, пока ей передадут ребенка, и, с глубочайшим вниманием, хотя ей было всего лет двенадцать — тринадцать, созерцала семейную группу, широко раскрыв рот и глаза, вытянув шею и словно вдыхая, как воздух, все, что видела. Не менее приятно было видеть, как возчик Джон после одного замечания, сделанного Крошкой насчет упомянутого младенца, хотел было его потрогать, но тотчас отдернул руку, как бы опасаясь раздавить его, и, нагнувшись, стал любоваться сыном с безопасного расстояния, преисполненный той недоуменной гордости, с какой добродушный огромный дог, вероятно, разглядывал бы маленькую канарейку, если бы вдруг узнал, что он ее отец.

— До чего он хорошенький, Джон, правда? До чего миленький, когда спит!

— Очень миленький, — сказал Джон, — очень! Он ведь постоянно спит, да?

— Что ты, Джон! Конечно, нет!

— Вот как! — проговорил Джон в раздумье. — А мне казалось, что глазки у него всегда закрыты… Эй! Смотри!

— Да ну тебя, Джон! Разве можно так пугать!

— Видишь, как он закатывает глазки, а? — удивленно проговорил возчик. — Что это с ним? Он не болен? Смотри, как моргает обоими зараз! А на ротик-то погляди! Разевает ротик, словно золотая или серебряная рыбка!

— Недостоин ты быть отцом, недостоин! — с важностью сказала Крошка тоном опытной мамаши. — Ну, как тебе знать, чем хворают дети, Джон! Ты даже не знаешь, как называются их болезни, глупый! — И, перевернув ребенка, лежавшего у него на левой руке, она похлопала его по спинке, чтобы подбодрить, рассмеялась и ущипнула мужа за ухо.

— Правильно! — согласился Джон, стаскивая с себя пальто. — Твоя правда, Крошка. Насчет этого я почти ничего не знаю. Знаю только, что нынче мне здорово досталось от ветра. Всю дорогу до дому он дул с северо-востока, прямо мне в повозку.

— Бедняжка ты мой, ветер и правда сильный! — вскричала миссис Пирибингл и тотчас засуетилась. — Эй, Тилли, возьми нашего дорогого малыша, а я пока займусь делом. Миленький! Так бы и зацеловала его. Право! Уйди, песик! Уйди, Боксер, не приставай… Дай мне только сначала приготовить чай, Джон, а потом я помогу тебе с посылками не хуже хлопотливой пчелки. «Как маленькая пчелка…» и так далее, помнишь, Джон, эту песенку? А ты выучил на память «Маленькую пчелку», когда ходил в школу, Джон?

— Не совсем, — ответил Джон. — Как-то раз я ее чуть было не выучил. Но у меня, конечно, все равно ничего бы не вышло.

— Ха-ха-ха! — засмеялась Крошка. Смех у нее был очень веселый; вы такого никогда и не слыхивали. — Какой ты у меня миленький, славный дурачок!

Ничуть не оспаривая этого утверждения, Джон вышел из дому последить за тем, чтобы мальчик, метавшийся с фонарем в руках, как блуждающий огонек, перед окном и дверью, получше позаботился о лошади, которая была так толста, что вы не поверите, если я покажу вам ее мерку, и так стара, что день ее рождения затерялся во тьме веков. Боксер, чувствуя, что он должен оказать внимание всей семье в целом и беспристрастно распределить его между всеми ее членами, то врывался в дом, то выбегал на двор с удивительным непостоянством. Отрывисто лая, он то носился вокруг лошади, которую чистили у входа в конюшню; то как дикий бросался на свою хозяйку, но вдруг останавливался, показывая, что это только шутка, то неожиданно тыкался влажным носом в лицо Тилли Слоубой, сидевшей в низком кресле-качалке у огня, так что девочка даже взвизгивала от испуга; то назойливо интересовался младенцем; то, покружив перед очагом, укладывался с таким видом, точно решил устроиться тут на всю ночь; то снова вскакивал и, задрав крохотный обрубок хвоста, вылетал наружу, словно вдруг вспомнив, что у него назначено свидание и надо бежать во весь дух, чтобы попасть вовремя!

— Ну вот! Вот и чайник готов! — сказала Крошка, суетясь, как девочка, играющая в домашнюю хозяйку. — Вот холодная ветчина, вот масло; вот хлеб с поджаристой корочкой и все прочее! Если ты привез маленькие посылки, Джон, вот тебе для них бельевая корзина… Где ты, Джон? Тилли, осторожно! Ты уронишь нашего дорогого малютку в огонь!

Следует заметить, что хотя мисс Слоубой с жаром отвергла это предположение, она отличалась редкой и удивительной способностью навлекать на малыша разные беды и со свойственным ей невозмутимым спокойствием не раз подвергала опасности его молодую жизнь. Она была такая тощая и прямая, эта молодая девица, что платье висело на ее плечах как на вешалке и постоянно грозило с них соскользнуть. Костюм ее был замечателен тем, что из-под него неизменно торчало некое фланелевое одеяние странного покроя, а в прореху на спине виднелся корсет или какая-то шнуровка тускло-зеленого цвета. Мисс Слоубой вечно ходила с разинутым ртом, восхищаясь всем на свете, и, кроме того, была постоянно поглощена восторженным созерцанием совершенств своей хозяйки и ее малыша, так что, если она и ошибалась порой в своих суждениях, то эти промахи делали честь в равной мере и сердцу ее и голове; и хотя это не приносило пользы головке ребенка, которая то и дело стукалась о двери, комоды, лестничные перила, столбики кроватей и другие чуждые ей предметы, все же промахи Тилли Слоубой были только закономерным последствием ее непрестанного изумления при мысли о том, что с нею так хорошо обращаются и что она живет в таком уютном доме. Надо сказать, что о мамаше и папаше Слоубой не имелось никаких сведений, и Тилли воспитывалась на средства общественной благотворительности как подкидыш, а это слово сильно отличается от слова «любимчик» и по своим звукам и по значению.

Если бы вы только видели маленькую миссис Пирибингл, когда она возвращалась в дом вместе с мужем, держась за ручку бельевой корзины и всеми силами показывая, что помогает ее тащить (хотя корзину нес муж), это позабавило бы вас почти так же, как забавляло его. Пожалуй, это понравилось даже сверчку, — так мне по крайней мере кажется; во всяком случае, он снова начал стрекотать с большим рвением.

— Ну и ну! — проговорил Джон, по обыкновению растягивая слова. — Нынче вечером он развеселился, как никогда.

— И он обязательно принесет нам счастье, Джон! Так всегда бывало. Когда за очагом заведется сверчок, это самая хорошая примета!

Джон взглянул на нее с таким видом, словно чуть было не подумал, что она сама для него сверчок, который приносит ему счастье, и потому он вполне с нею согласен. Но, очевидно, у него, по обыкновению, ничего не получилось, ибо он так ничего и не сказал.

— В первый раз я услышала его веселую песепку в тот вечер, когда ты, Джон, привел меня сюда в мой новый дом, как хозяйку. Почти год назад. Помнишь, Джон?

О да! Джон помнит. Еще бы не помнить!

— Он стрекотал, словно приветствуя меня своей песенкой! Мне казалось, что он обещает мне так много хорошего, и мне стало так легко на душе. Он словно говорил, что ты будешь добрым и ласковым со мной и не станешь требовать (я тогда очень боялась этого, Джон), чтобы на плечах твоей глупенькой маленькой женушки сидела голова мудрой старухи.

Джон задумчиво потрепал ее по плечу, потом погладил по головке, как бы желая сказать: «Нет, нет! Этого я не требую, и плечи и головка очень нравятся мне такими, какие они есть». И немудрено! Они были очень милы.

— И сверчок говорил правду, Джон, потому что ты самый лучший, самый внимательный, самый любящий из всех мужей на свете. Наш дом — счастливый дом, Джон, и потому я так люблю сверчка!

— Да и я тоже, — сказал возчик. — И я тоже, Крошка.

— Я люблю его за то, что слушала его столько раз, и за все те мысли, что посещали меня под его безобидную песенку. Иной раз, в сумерки, когда я сидела тут одна, мне становилось так грустно, Джон, — это было еще до рождения малыша, ведь малыш, тот всегда развлекает меня и веселит весь дом, — но когда я думала о том, как ты будешь грустить, если я умру, и как грустно мне будет Знать, что ты потерял меня, дорогой, сверчок все стрекотал, стрекотал и стрекотал за очагом, и мне казалось, будто я уже слышу другой голосок, такой нежный, такой милый, и в ожидании его печаль моя проходила как сон. А когда меня охватывал страх — вначале это бывало, я ведь была еще так молода, Джон, — когда я начинала бояться, что брак наш окажется неудачным, оттого что мы не подойдем друг другу — ведь я была совсем ребенком, а ты годился мне скорей в опекуны, чем в мужья, — и что ты, сколько ни старайся, пожалуй, не сможешь полюбить меня так, как надеялся и желал, стрекотанье его опять подбодряло меня, и я снова начинала верить и радоваться. Я думала обо всем этом сегодня вечером, милый, когда сидела здесь и ждала тебя, и я люблю нашего сверчка за эти мысли!

— И я тоже, — сказал Джон. — Но что это значит, Крошка? Ты сказала, будто я надеюсь и хочу полюбить тебя? И что ты только болтаешь! Я полюбил тебя, Крошка, задолго до того, как привел сюда, чтобы ты стала хозяюшкой сверчка!

Она на миг взяла его за руку и, волнуясь, взглянула на него снизу вверх, словно хотела что-то сказать ему. Но спустя мгновение очутилась на коленях перед корзиной и, оживленно лепеча, занялась посылками.

— Сегодня их не очень много, Джон, но я только что видела в повозке разные товары; правда, с ними больше хлопот, но возить их так же выгодно, как и мелочь; значит, нам не на что роптать, ведь так? Кроме того, ты по пути, наверное, раздавал посылки?

— Еще бы! — сказал Джон. — Целую кучу роздал.

— А что там такое в круглой коробке? Ай-ай-ай, Джон, да ведь это свадебный пирог!

— Догадалась! Ну, да на то ты и женщина, — сказал Джон в восхищении. — Мужчине это и в голову не пришло бы. — Попробуй запрятать свадебный пирог хоть в шкатулку для чая, или в складную кровать, или в бочонок из-под маринованной лососины, или вообще в самое неподходящее место, и бьюсь об заклад, что женщина непременно найдет его сию же минуту! Да, это пирог; я за ним заезжал в кондитерскую.

— А тяжелый-то какой… фунтов сто весит! — воскликнула Крошка, притворяясь, что у нее не хватает сил поднять коробку. — От кого это, Джон? Кому его посылают?

— Прочитай надпись на той стороне, — ответил Джон.

— Ох, Джон! Как же это, Джон?

— Да! Кто бы мог подумать! — откликнулся Джон.

— Так, значит, — продолжала Крошка, сидя на полу и качая головой, — это Грубб и Теклтон, фабрикант игрушек!

Джон кивнул.

Миссис Пирибингл тоже кивнула — раз сто, не меньше, — но не одобрительно, а с видом безмолвного и жалостливого удивления; при этом она изо всех своих силенок поджала губки (а они не для того были созданы, в этом я уверен) и рассеянно словно в пространство смотрела на доброго возчика. Между тем мисс Слоубой, одаренная способностью машинально воспроизводить для забавы малыша обрывки любого услышанного ею разговора, лишая их при этом всякого смысла и употребляя все имена существительные во множественном числе, громко вопрошала своего юного питомца, действительна ли это Груббы и Теклтоны, фабриканты игрушек, и не заедут ли малыши в кондитерские за свадебными пирогами и догадываются ли мамы о том, что находится в коробках, когда папы привозят их домой, и так далее.

— Значит, это все-таки будет! — промолвила Крошка — …Да ведь мы с нею еще девчонками вместе в школу ходили, Джон!

Быть может, он в эту минуту вспоминал ее или собирался вспомнить такой, какой она была в свои школьные годы. Он смотрел на нее задумчиво и радостно, но не отвечал ни слова.

— И он такой старый! Так не подходит к ней!.. Слушай, на сколько лет он старше тебя, Джон, этот Грубб и Теклтон?

— Скажи лучше, на сколько чашек чаю больше я выпью сегодня за один присест, чем Грубб и Теклтон одолеет за четыре! — добродушно отозвался Джон, придвинув стул к круглому столу и принимаясь за ветчину. — Что касается еды, то ем я мало, Крошка, но хоть и мало, зато с удовольствием.

Но даже эти слова, которые он неизменно повторял за едою, невольно обманывая сам себя (ибо аппетит у него был на славу и начисто опровергал их), даже эти слова не вызвали улыбки на лице его маленькой жены, — Крошка недвижно стояла среди посылок, тихонько отпихивая от себя ногой коробку со свадебным пирогом, и хотя глаза ее были опущены, ни разу даже не взглянула на свой изящный башмачок, который обычно так привлекал ее внимание. Погруженная в свои мысли, она стояла, позабыв и о чае и о Джоне (хотя он позвал ее и даже постучал ножом по столу, чтобы привлечь ее внимание), так что ему, наконец, пришлось встать и положить руку ей на плечо, — только тогда она бросила на него быстрый взгляд и поспешила занять свое место за чайным столом, смеясь над своей рассеянностью. Но не так, как смеялась всегда. И звук и тон ее смеха — все было теперь совсем иным!

Сверчок тоже замолчал. В комнате стало что-то не так весело, как было. Совсем не так.

— Значит, все посылки тут, правда, Джон? — спросила Крошка, прерывая долгое молчание, во время которого честный возчик наглядно доказывал правильность по крайней мере второй части своего любимого изречения, ибо ел он с большим удовольствием, хотя отнюдь не мало. — Значит, все посылки тут, правда, Джон?

— Все тут, — сказал Джон. — Только… нет… я… — Он положил на стол нож и вилку и глубоко вздохнул. — Я хочу сказать… я совсем позабыл про старого джентльмена!

— Про какого джентльмена?

— В повозке, — ответил Джон. — В последний раз, что я его видел, он спал там на соломе. Я чуть не вспомнил о нем два раза, с тех пор как вошел сюда; но он снова выскочил у меня из головы. Эй? вы! Вставайте! Ах ты грех какой!

— Последние слова Джон выкрикнул уже во дворе, куда поспешил со свечой в руках.

Мисс Слоубой, заслышав какие-то таинственные упоминания о «старом джентльмене» и связав с ними в своем озадаченном воображении некоторые представления суеверного характера[2], пришла в полное замешательство и, поспешно вскочив с низкого кресла у очага, бросилась искать убежища за юбками своей хозяйки, но, столкнувшись у двери с каким-то престарелым незнакомцем, инстинктивно обратила против него единственное наступательное оружие, которое было у нее под рукой. Таковым оружием оказался младенец, вследствие чего немедленно поднялся великий шум и крик, а проницательность Боксера только усилила общий переполох, ибо этот усердный пес, более заботливый, чем его хозяин, как выяснилось, все время сторожил спящего старика, — боясь, как бы тот не удрал, захватив с собой два-три тополевых саженца, привязанных к задку повозки, — и теперь счел долгом уделить ему особое внимание, хватая его за гетры и стараясь оторвать от них пуговицы.

— Вы, сэр, как видно, мастер спать, — сказал Джон, когда спокойствие восстановилось, обращаясь к старику, который недвижно стоял с непокрытой головой посреди комнаты, — так что я даже чуть было не спросил вас: «А где остальные шестеро?»[3] — но это значило бы сострить и уж конечно у меня бы все равно ничего путного не вышло. Но я уже совсем было собрался спросить вас об этом, — пробормотал возчик, посмеиваясь, — чуть было не спросил!

Незнакомец, у которого волосы были длинные и белые, черты лица красивые и какие-то слишком четкие для старика, а глаза темные, блестящие и проницательные, с улыбкой оглянулся кругом и, степенно поклонившись, поздоровался с женой возчика.

Одет он был очень своеобразно и странно — слишком уж старомодно. Все на старике было коричневое. В руке он держал толстую коричневую палку или дубинку, и, когда ударил ею об пол, она раскрылась и оказалась складным стулом. Незнакомец невозмутимо сел на него.

— Вот, пожалуйста! — сказал возчик, обращаясь к жене. — Так вот он и сидел на обочине, когда я его увидел! Прямой как придорожный столб. И почти такой же глухой.

— Так и сидел, под открытым небом, Джон?

— Под открытым небом, — подтвердил возчик, — а уже стемнело. «Плачу за проезд», сказал он и протянул мне восемнадцать пенсов. Потом влез в повозку. И вот он здесь.

— Он, кажется, хочет уходить, Джон!

Вовсе нет. Старик только хотел сказать что-то.

— Если позволите, я побуду здесь, пока за мной не придут, — мягко проговорил незнакомец. — Не обращайте на меня внимания.

Сказав это он из одного своего широкого кармана извлек очки, из другого книгу и спокойно принялся за чтение. На Боксера он обращал не больше внимания, чем на ручного ягненка!

Возчик с женой удивленно переглянулись. Незнакомец поднял голову и, переведя глаза с хозяина на хозяйку, проговорил:

— Ваша дочь, любезный?

— Жена, — ответил Джон.

— Племянница? — переспросил незнакомец.

— Жена! — проревел Джон.

— В самом деле? — заметил незнакомец. — Неужели правда? Очень уж она молоденькая!

Он спокойно отвернулся и снова начал читать. Но не прочел и двух строчек, как опять оторвался от книги и спросил:

— Ребенок ваш?

Джон кивнул столь внушительно, что внушительней и быть не могло, даже крикни он утвердительный ответ в переговорную трубу.

— Девочка?

— Ма-а-альчик! — проревел Джон.

— Тоже очень молоденький, а?

Миссис Пирибингл тотчас же вмешалась в разговор:

— Два месяца и три дня-а! Прививали оспу шесть недель тому наза-ад! Принялась очень хорошо-о! Доктор считает замечательно красивым ребе-онком! Не уступит любому пятиме-есячному! Все понимает, прямо на удивленье! Не поверите, уже хватает себя за но-ожки!

Маленькая мамаша так громко выкрикивала эти короткие фразы ему на ухо, что хорошенькое личико ее раскраснелось, и, совсем запыхавшись, ока поднесла ребенка к гостю в качестве неопровержимого и торжественного доказательства, в то время как Тилли Слоубой, издавая какие-то непонятные звуки, вроде чиханья, прыгала, как телка, вокруг этого невинного, ни о чем не ведающего существа.

— Слушайте! Наверное, это пришли за ним, — сказал Джон. — Кто-то идет к нам. Открой, Тилли!

Однако, прежде чем Тилли добралась до двери, кто-то уже открыл ее снаружи, так как это была самая простая дверь со щеколдой, которую каждый мог поднять, если хотел, а хотели этого очень многие, потому что все соседи были охотники перемолвиться добрым словом с возчиком, хоть сам он и был неразговорчив. Когда дверь открылась, в комнату вошел маленький, тощий человек с землистым лицом; он был в пальто, сшитом, очевидно, из холщовой покрышки какого-то старого ящика: когда он обернулся и закрыл дверь, чтобы холод не проник в комнату, оказалось, что на спине у него черной краской начерчены огромные заглавные буквы «Г» и «Т», а кроме того написано крупным почерком слово: СТЕКЛО.

— Добрый вечер, Джон! — сказал маленький человек. — Добрый вечер, сударыня! Добрый вечер, Тилли! Добрый вечер, господин, не знаю, как вас звать! Как поживает малыш, сударыня? Надеюсь, Боксер здоров?

— Все в добром здоровье, Калеб, — ответила Крошка. — Да стоит вам только взглянуть хотя бы на малыша, и вы сами это увидите.

— А по-моему, стоит только взглянуть на вас, — сказал Калеб.

Однако он не взглянул на нее; что бы он ни говорил, его блуждающий озабоченный взгляд, казалось, вечно устремлялся куда-то в другое пространство и время, и то же самое можно было сказать о его голосе.

— Или взглянуть хотя бы на Джона, — сказал Калеб. — Либо на Тилли, коли на то пошло. И уж конечно на Боксера.

— Много работаете теперь, Калеб? — спросил возчик.

— Порядочно, Джон, — ответил тот с рассеянным видом, как человек, который ищет что-то весьма важное, по меньшей мере — философский камень. — И даже очень порядочно. Теперь пошла мода на ноевы ковчеги. Мне очень хотелось бы усовершенствовать детей Ноя, но не знаю, как это сделать за ту же цену. Приятно было бы смастерить их так, чтобы можно было отличить, кто из них Сим, кто Хам, а кто их жены. Вот и мухи, надо сознаться, выходят совсем не того размера, какой нужен по сравнению со слонами. Ну, ладно! Нет ли у вас для меня посылки, Джон?

Возчик пошарил рукой в кармане пальто, которое снял, придя домой, и вынул крошечный горшок с цветком, тщательно обернутый мхом и бумагой.

— Вот! — сказал он, очень осторожно расправляя цветок. — Ни один листочек не попорчен. Весь в бутонах!

Тусклые глаза Калеба заблестели. Он взял цветок и поблагодарил возчика.

— Дорого обошелся, Калеб, — сказал возчик. — В это время года цветы очень уж дороги.

— Ничего. Для меня он дешев, сколько бы ни стоил, — отозвался маленький человек. — А еще что-нибудь есть, Джон?

— Небольшой ящик, — ответил возчик. — Вот он.

— «Для Калеба Пламмера», — проговорил маленький человек, читая адрес по складам. — «Денежное». Денежное, Джон? Это, наверное, не мне.

— «Бережно», — поправил возчик, заглядывая ему через плечо. — «Обращаться бережно». Откуда вы взяли, что «денежное»?

— Ну да! Конечно! — сказал Калеб. — Все правильно. «Бережно». Да, да, это мне. А ведь я мог бы получить и денежную посылку, если бы мой дорогой мальчик не погиб в золотой Южной Америке! Вы любили его, как сына, правда? Да вам это и говорить незачем. Я и так знаю. «Калебу Пламмеру. Обращаться бережно». Да, да, все правильно. Это ящик с глазами для кукол — для тех, которые мастерит моя дочь. Хотел бы я, Джон, чтобы в этом ящике были зрячие глаза для нее самой!

— И я бы хотел, будь это возможно! — воскликнул возчик.

— Благодарю вас, — отозвался маленький человек. — Ваши слова идут от сердца. Подумать только, что она даже не видит своих кукол… а они-то таращат на нее глаза весь день напролет! Вот что обидно! Сколько за доставку, Джон?

— Вот я вас самого доставлю куда-нибудь подальше, если будете спрашивать! — сказал Джон. — Крошка! Чуть было не сострил, а?

— Ну, это на вас похоже, — заметил маленький человек. — Добрая вы душа! Постойте, нет ли еще чего… Нет, кажется, все.

— А мне кажется, что не все, — сказал возчик. — Подумайте хорошенько.

— Что-нибудь для нашего хозяина, а? — спросил Калеб, немного подумав. — Ну, конечно! За этим-то я и пришел; но голова у меня забита этими ковчегами и вообще всякой всячиной! Я и позабыл. А он сюда не заходил, нет?

— Ну, нет! — ответил возчик. — Он занят — за невестой ухаживает.

— Однако он хотел сюда заехать, — сказал Калеб, — он велел мне идти по этой стороне дороги, когда я буду возвращаться домой, и сказал, что почти наверное меня нагонит. Ну, пора мне уходить… Будьте добры, сударыня, разрешите мне ущипнуть Боксера за хвост?

— Калеб! Что за странная просьба!

— Впрочем, лучше не надо, сударыня, — сказал маленький человек. — Может, это ему не понравится. Но мы только что получили небольшой заказ на лающих собак, и мне хотелось бы сделать их как можно больше похожими на живых — насколько это удастся за шесть пенсов. Вот и все. Не беспокойтесь, сударыня.

К счастью, вышло так, что Боксер и без этого стимула начал лаять с великим усердием. Но лай его возвещал о появлении нового посетителя, и потому Калеб, отложив изучение живых собак до более удобного времени, взвалил на плечо круглую коробку и поспешно распрощался со всеми. Он мог бы избавить себя от этого труда, так как на пороге столкнулся с хозяином.

— О! Так вы здесь, вот как? Подождите немного. Я подвезу вас домой. Джон Пирибингл, мое почтение! И нижайшее почтение вашей прелестной жене! День ото дня хорошеет! Все лучше становится, если только можно быть лучше! И все моложе, — задумчиво добавил посетитель, понизив голос, — как это ни странно!

— Что это вы вздумали говорить комплименты, мистер Теклтон? — сказала Крошка далеко не любезно. — Впрочем, не удивляюсь — ведь я слыхала о вашей помолвке.

— Так, значит, вы о ней знаете?

— Едва поверила, — ответила Крошка.

— Нелегко вам было поверить, да?

— Очень.

Фабрикант игрушек Теклтон, — его зачастую называли «Грубб и Теклтон», ибо так называлась его фирма, хотя Грубб давно продал свой пай в предприятии и оставил в нем только свою фамилию, а по мнению некоторых, и ту черту своего характера, которая ей соответствует, — фабрикант игрушек Теклтон имел призвание, которого не разгадали ни его родители, ни опекуны. Сделайся он при их помощи ростовщиком или въедливым юристом, или судебным исполнителем, или оценщиком описанного за долги имущества, он перебесился бы еще в юности и, вполне удовлетворив свою склонность творить людям неприятности, возможно, превратился бы к концу жизни в любезного человека, — хотя бы ради некоторого разнообразия и новизны. Но, угнетенный и раздраженный своим мирным занятием — изготовлением игрушек, он сделался чем-то вроде людоеда и, хотя дети были источником его благополучия, стал их непримиримым врагом. Он презирал игрушки; он ни за что на свете сам не купил бы ни одной; он злобно наслаждался, придавая выражение жестокости физиономиям картонных фермеров, ведущих свиней на рынок, глашатаев, объявляющих о пропаже совести у юристов, заводных старушек, штопающих чулки или разрезающих паштеты, и вообще лицам всех своих изделий. Он приходил в восторг от страшных масок, от противных лохматых красноглазых чертей, выскакивающих из коробочек, от бумажных змеев с рожами вампиров, от демонических акробатов, не желающих лежать спокойно и вечно проделывающих огромные прыжки, до смерти пугая детей. Только эти игрушки приносили ему некоторое облегчение и служили для него отдушиной. На такие штуки он был великий мастер. Все, что напоминало кошмар, доставляло ему наслаждение. Дошло до того, что он однажды просадил уйму денег (хотя очень дорожил этими «игрушками»), фабрикуя, себе в убыток, жуткие диапозитивы для волшебного фонаря, на которых нечистая сила была изображена в виде сверхъестественных крабов с человеческими лицами. Немало денег потратил он, стараясь придать особую выразительность фигурам игрушечных великанов, и хоть сам не был живописцем, сумел все-таки при помощи куска мела показать своим художникам, как изобразить на мордах этих чудовищ зловещую усмешку, способную нарушить душевное спокойствие любого юного джентльмена в возрасте от шести до одиннадцати лет на весь период рождественских или летних каникул.

Каким он был в своем деле — торговле игрушками, — таким (подобно большинству людей) был и во всем прочем. Поэтому вы легко можете догадаться, что под широким зеленым плащом, доходившим ему до икр, скрывался застегнутый на все пуговицы исключительно приятный субъект и что ни один человек, носивший такие же сапоги с тупыми носками и темно-красными отворотами, не обладал столь изысканным умом и не был столь обаятельным собеседником.

Тем не менее фабрикант игрушек Теклтон собирался жениться. Несмотря на все это, он собирался жениться. И даже — на молодой девушке, на красивой молодой девушке.

Не очень-то он был похож на жениха, когда, весь скрючившись, стоял в кухне возчика с гримасой на сухом лице, надвинув шляпу на нос и глубоко засунув руки в карманы, до самого их дна, а его язвительная, злобная душа выглядывала из крошечного уголка его крошечного глаза, вещая всем недоброе, словно целая сотня воронов, слитая воедино. Но женихом он решил стать.

— Через три дня. В четверг. В последний день первого месяца в году. В этот день будет моя свадьба, — проговорил Теклтон.

Не помню, сказал ли я, что один глаз у него был всегда широко открыт, а другой почти закрыт и что этот полузакрытый глаз как раз и выражал его подлинную сущность? Как будто не сказал.

— В этот день будет моя свадьба! — повторил Теклтон, побрякивая деньгами.

— Да ведь в этот день годовщина нашей свадьбы! — воскликнул возчик.

— Ха-ха! — расхохотался Теклтон. — Странно! Вы точь-в-точь такая же пара, как мы. Точь-в-точь!

Невозможно описать, как возмутилась Крошка, услышав эти самоуверенные слова! Что же он еще скажет? Пожалуй, он способен вообразить, что у него родится точь-в-точь такой же малыш. Да он с ума сошел!

— Слушайте! На одно слово! — пробормотал Теклтон, слегка толкнув локтем возчика и отводя его в сторону. — Вы придете на свадьбу? Ведь мы с вами, знаете ли, в одинаковом положении.

— То есть как это — в одинаковом положении? — осведомился возчик.

— Оба мы годимся в отцы своим женам, — объяснил Теклтон, снова толкнув его локтем. — Приходите провести с нами вечерок перед свадьбой.

— Зачем? — спросил Джон, удивленный столь настойчивым радушием.

— Зачем? — повторил тот. — Странно вы относитесь к приглашениям. Да просто так, ради удовольствия — посидеть в приятной компании, знаете ли, и все такое.

— Я думал, вы не охотник до приятной компании, — сказал Джон со свойственной ему прямотой.

— Тьфу! Я вижу, с вами ничего не поделаешь, придется говорить начистоту, — заметил Теклтон. — Так вот, сказать правду, у вас с женой, когда вы вместе, такой… как выражаются кумушки за чаепитием, такой уютный вид. Мы-то с вами знаем, что под этим кроется, но…

— Нет, я не знаю, что под этим кроется, — перебил его Джон. — О чем вы толкуете?

— Ладно! Пускай мы не знаем, что под этим кроется, — ответил Теклтон. — Допустим, что не знаем, — какое это имеет значение? Я хотел сказать, что если у вас такой уютный вид, значит общество ваше произведет благоприятное впечатление на будущую миссис Теклтон. И хоть я и не думаю, что ваша супруга очень сочувствует моему браку, все же она невольно мне посодействует, потому что от нее веет семейным счастьем и уютом, а это всегда влияет даже на самых равнодушных. Так, значит, придете?

— Сказать по правде, мы уговорились провести годовщину нашей свадьбы дома, — сказал Джон. — Мы обещали это друг другу еще полгода назад. Мы думаем, что у себя дома…

— Э-э! Что такое дом? — вскричал Теклтон. — Четыре стены и потолок! (Отчего вы не прихлопнете своего сверчка? Я бы его убил. Я их всегда убиваю. Терпеть не могу их треска!) В моем доме тоже четыре стены и потолок. Приходите!

— Неужто вы убиваете своих сверчков? — спросил Джон.

— Я давлю их, сэр, — ответил тот, с силой топнув каблуком. — Так, значит, придете? Это, знаете ли, столько же в ваших интересах, сколько в моих, — женщины убедят друг друга, что они спокойны и довольны и ничего лучшего им не надо. Знаю я их! Что бы ни сказала одна женщина, другая обязательно начнет ей вторить. Они так любят соперничать, сэр, что, если ваша жена скажет моей жене: «Я самая счастливая женщина на свете, а муж мой самый лучший муж на свете, и я его обожаю», моя жена скажет то же самое вашей да еще подбавит от себя и наполовину поверит в это.

— Неужто вы хотите сказать, что она не… — спросил возчик.

— Что? — вскричал Теклтон с отрывистым резким смехом. — Что «не»?

Возчик хотел было сказать: «Не обожает вас». Но, взглянув на полузакрытый глаз, подмигивающий ему над поднятым воротником плаща (еще немного, и уголок воротника выколол бы этот глаз), понял, что Теклтон — совершенно неподходящий предмет для обожания, и потому, заменив эту фразу другой, проговорил:

— Что она не верит в это?

— Ах вы проказник! Вы шутите! — сказал Теклтон.

Но возчик, хоть он с трудом понимал истинный смысл всех речей Теклтона, с таким серьезным видом уставился на собеседника, что тому пришлось объясниться несколько подробнее.

— Мне пришла блажь, — начал Теклтон и, раскрыв левую руку, постучал правой по указательному пальцу, как бы давая этим понять, что «вот это, мол, я, Теклтон, имейте в виду», — мне пришла блажь, сэр, жениться на молодой девушке, на хорошенькой девушке, — тут он стукнул по мизинцу, подразумевая под ним невесту; не легонько, но резко стукнул, как бы утверждая свою власть. — Я имею возможность потворствовать этой блажи, и я ей потворствую. Такая уж у меня причуда. Но… взгляните сюда!

Он показал пальцем на Крошку, которая в раздумье сидела у очага, подперев рукой украшенный ямочкой подбородок и глядя на яркое пламя. Возчик взглянул на нее, потом на Теклтона, потом на нее, потом снова на Теклтона.

— Конечно, она почитает мужа и повинуется ему, — сказал Теклтон, — и поскольку я не сентиментальный человек, этого для меня вполне довольно. Но неужели вы думаете, что в ее отношении к мужу есть нечто большее?

— Я думаю, — заметил возчик, — что выброшу из окна любого, кто вздумает отрицать это.

— Совершенно верно, — с необыкновенной поспешностью согласился Теклтон. — Безусловно! Вы несомненно так и сделаете. Конечно. Я в этом уверен. Спокойной ночи. Приятных сновидений!

Возчик, совсем сбитый с толку, невольно почувствовал себя как-то неспокойно, неуверенно. И не смог это скрыть.

— Спокойной ночи, любезный друг! — сочувственно проговорил Теклтон. — Я ухожу. Я вижу, что мы с вами в сущности совершенно одинаковы. Вы не зайдете к нам завтра вечером? Ну что ж! Мне известно, что послезавтра вы будете в гостях. Там я встречусь с вами и приведу туда свою будущую жену. Это ей пойдет на пользу. Вы согласны? Благодарю вас… Что такое?

Жена возчика вскрикнула, и от этого громкого, резкого, внезапного крика вся комната словно зазвенела, как стеклянная. Миссис Пирибингл вскочила с места и стояла, оцепенев от ужаса и удивления. Незнакомец, подошедший поближе к огню погреться, стоял рядом с ее креслом. Но он был совершенно спокоен.

— Крошка! — вскричал возчик. — Мэри! Милая! Что с тобой?

Все тотчас окружили ее. Калеб, дремавший на коробке со свадебным пирогом, очнулся и спросонья схватил мисс Слоубой за волосы, но немедленно извинился.

— Мэри! — воскликнул возчик, поддерживая жену. — Ты больна? Что с тобой? Скажи мне, дорогая!

Она не ответила, только всплеснула руками и залилась безудержным смехом. Потом, выскользнув из мужниных объятий, опустилась на пол и, закрыв лицо передником, горько заплакала. Потом снова расхохоталась, потом снова расплакалась, а потом сказала, что ей очень холодно, позволила мужу подвести ее к очагу и села на свое место. Старик по-прежнему стоял совершенно спокойно.

— Мне лучше, Джон, — сказала она, — мне сейчас совсем хорошо… я… Джон!

Но Джон стоял с другого бока. Почему же она повернулась к старику, словно говорила это ему? Или все перепуталось у нее в голове?

— Пустяки, милый Джон… я чего-то испугалась… что-то вдруг встало у меня перед глазами… не знаю, что это было. Но теперь все прошло, совсем прошло.

— Я рад, что прошло, — пробормотал Теклтон, обводя комнату выразительным взглядом. — Интересно только, куда оно прошло и что это было. Хм! Калеб, подойдите поближе. Кто этот седой человек?

— Не знаю, сэр, — шепотом ответил Калеб. — Я никогда в жизни его не видел. Превосходная фигура для щелкунчика, совершенно новая модель. Приделать ему челюсть, спадающую до самого жилета, и прямо чудно получится.

— Недостаточно уродлив, — сказал Теклтон.

— И для спичечницы годится, — заметил Калеб, погруженный в созерцание. — Какая модель! Отвинтить ему голову, положить туда спички, а чиркать можно о подошвы, перевернув его вверх ногами, отличная будет спичечница! Хоть сейчас ставь ее на каминную полку в комнате любого джентльмена, — вот как он теперь стоит!

— Все-таки он недостаточно уродлив, — сказал Теклтон. — Ничего в нем нет интересного! Пойдемте! Возьмите коробку!.. Ну, а у вас теперь все в порядке, надеюсь?

— Да, совсем прошло! Совсем прошло! — ответила маленькая женщина, торопливо махнув рукой, чтобы он поскорей уходил. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — сказал Теклтон. — Спокойной ночи, Джон Пирибингл! Осторожней несите коробку, Калеб. Посмейте только ее уронить — я вас убью! Ни зги не видно, а погода еще хуже прежнего, а? Спокойной ночи!

Еще раз окинув комнату острыми глазами, он вышел за дверь, а за ним последовал Калеб, неся свадебный пирог на голове.

Возчик был так поражен поведением своей маленькой жены и так занят старанием ее успокоить и уходом за нею, что вряд ли замечал присутствие незнакомца до этой самой минуты; но тут он вдруг спохватился, что старик остался их единственным гостем.

— Он, видишь ли, не из их компании, — объяснил Джон. — Надо намекнуть ему, чтобы уходил.

— Прошу прощенья, любезный, — проговорил старик, подойдя к нему, — прошу в особенности потому, что ваша жена, к сожалению, почувствовала себя нехорошо; но провожатый, без которого я почти не могу обойтись из-за своего убожества, — он тронул себя за уши и покачал головой, — провожатый мой не явился, и я боюсь, что вышло какое-то недоразумение. Погода плохая — потому-то ваша удобная повозка (от души себе желаю никогда не ездить на худшей!) и показалась мне таким желанным убежищем, — погода все еще очень плохая, так разрешите мне переночевать у вас, а за койку я заплачу.

— Да, да, — вскричала Крошка. — Да, конечно, останьтесь!

— Вот как, — произнес возчик, изумленный тем, что она так быстро согласилась. — Ну что ж; ничего не имею против; но все-таки я не совсем уверен, что…

— Тише! — перебила его жена. — Милый Джон!

— Да ведь он глухой, как камень, — заметил Джон.

— Я знаю, что он глухой, но… Да, сэр, конечно. Да! Конечно! Я сию минуту постелю ему постель, Джон.

Торопясь приготовить постель незнакомцу, она убежала, а возчик стоял как вкопанный, глядя ей вслед в полном замешательстве — ее волнение и беспокойная суетливость показались ему очень странными.

— Так, значит, мамы стелют постели! — залепетала мисс Слоубой, обращаясь к малышу, — и, значит, волосики у них сделались темными и кудрявыми, когда с них сняли шапочки, и, значит, они напугали бесценных милочек, когда те сидели у огоньков!

Когда человек в сомнении и замешательстве, мысль его зачастую ни с того ни с сего цепляется за пустяки, и возчик, медленно прохаживаясь взад и вперед, поймал себя на том, что мысленно повторяет дурацкие слова Тилли. Он столько раз повторял их, что выучил наизусть, и продолжал твердить все вновь и вновь, как урок, когда Тилли (по обыкновению всех нянек) уже растерла рукой безволосую головенку малыша, — насколько она это считала полезным, — и снова напялила на него чепчик.

«И напугали бесценных милочек, когда те сидели у огоньков! Удивляюсь, чего испугалась Крошка!» — раздумывал возчик, прохаживаясь взад и вперед.

Он всей душой хотел забыть клеветнические намеки фабриканта игрушек, но они тем не менее вызывали в нем какое-то смутное неопределенное беспокойство. Ведь Теклтон был сметлив и хитер, а Джон с горечью сознавал, что соображает туго, и любой даже случайно оброненный намек всегда волновал его. Ему, конечно, и в голову не приходило связывать слова Теклтона с необычным поведением жены, но обе эти темы его размышлений сливались в его уме, и он не мог их разделить.

Вскоре постель была приготовлена, посетитель выпил чашку чаю, отказавшись от всякого другого угощения, и удалился. Тогда Крошка — она совсем оправилась, по ее словам, совсем оправилась — передвинула большое мужнино кресло к очагу, набила и подала Джону трубку, а сама, по обыкновению, села на свою скамеечку рядом с ним.

Она всегда сидела на этой скамеечке. И ей, вероятно, казалось, что скамеечка у нее очень ласковая и милая.

Тут я должен сказать, что ни один человек на свете не умел так превосходно набивать трубку, как она. Видеть, как она совала свой пухлый пальчик в головку трубки, потом продувала ее, чтобы прочистить, а покончив с этим, делала вид, будто в трубке остался нагар, и еще раз десять продувала ее и прикладывала к глазу, как подзорную трубу, причем хорошенькое личико ее задорно морщилось, — видеть все это было несказанно приятно! Да, она была настоящая мастерица набивать трубку табаком, а когда зажигала ее бумажным жгутиком, в то время как возчик держал трубку в зубах, и подносила огонь к самому носу мужа, не обжигая его, — это было искусство, высокое искусство!

Признавали это и сверчок с чайником, снова распевавшие свою песенку! Признавал это и яркий огонь, разгоревшийся вновь! Признавал это и маленький косец на часах, продолжавший свою незаметную работу! Признавал это и возчик, у которого морщины на лбу разгладились, а лицо прояснилось; он признавал это даже с большей готовностью, чем все прочие.

И пока он степенно и задумчиво попыхивал своей старой трубкой, а голландские часы тикали, а красный огонь пламенел, а сверчок стрекотал, гений его домашнего очага (ибо сверчок и был этим гением) возник, словно сказочный призрак, в комнате и вызвал в уме Джона множество образов его семейного счастья. Крошки всех возрастов и всех видов толпились в доме. Крошки — веселые девочки — бежали по полю впереди него и собирали цветы; застенчивые Крошки колебались, не зная, отвергнуть им мольбы его неуклюжего двойника или уступить им; новобрачные Крошки выходили из повозки у дверей и в смущении принимали ключи от хозяйства; маленькие Крошки-матери несли малышей крестить в сопровождении призрачных нянек Слоубой; зрелые, но все еще моложавые и цветущие Крошки следили глазами за Крошками-дочерьми, пляшущими на деревенских вечеринках; пополневшие Крошки сидели, окруженные и осаждаемые кучками румяных внучат; дряхлые Крошки тихо плелись, пошатываясь и опираясь на палочку. Появились и старые возчики со слепыми старыми Боксерами, лежащими у их ног, и новые повозки с молодыми возницами и надписью «Братья Пирибингл», на верхе, и больные старые возчики, обласканные нежнейшими руками, и могилы усопших старых возчиков, зеленеющие на кладбище. И когда сверчок показал ему все эти образы, — а Джон видел их ясно, хотя глаза его не отрывались от огня, — на сердце у возчика стало легко и радостно, и он от всей души возблагодарил своих домашних богов и совсем позабыл о Груббе и Теклтоне.

Но что это за призрак молодого человека, вызванный тем же самым волшебным сверчком — молодого человека, что стоит совсем один у самой Крошкиной скамеечки? Почему он медлит уходить и стоит почти рядом с Крошкой, опираясь на полку очага и непрестанно повторяя: «Вышла замуж! И не за меня!»

О Крошка! О неверная Крошка! Этому всему нет места ни в одном из видений твоего мужа. Так зачем же такая тень упала на его домашний очаг?

0

53

Песенка вторая.

Жили-были Калеб Пламмер и его слепая дочь, одни-одинешеньки, как говорится в сказках, — а я благословляю сказки, надеюсь, вы тоже, за то, что они хоть как-то скрашивают наш будничный мир! — жили-были Калеб Пламмер и его слепая дочь одни-одинешеньки в маленьком деревянном домишке, — не домишке, а потрескавшейся скорлупке какой-то, которая, по правде говоря, казалась всего лишь прыщиком на огромном краснокирпичном носу фабрики «Грубб и Теклтон». Обиталище Грубба и Теклтона было самым роскошным на этой улице, зато жилище Калеба Пламмера можно было свалить одним-двумя ударами молотка и увезти обломки на телеге.

Если бы после такого разгрома кто-нибудь оказал честь лачуге Калеба Пламмера и заметил ее отсутствие, он несомненно одобрил бы, что ее снесли, ибо это послужило к вящему украшению улицы. Лачуга прилепилась к владениям Грубба и Теклтона, как ракушка к килю корабля, как улитка к двери, как пучок поганок к стволу дерева. Но именно она была семенем, из которого выросло мощное древо Грубба и Теклтона, и под ее покосившейся кровлей Грубб еще не так давно скромно изготовлял игрушки для целого поколения мальчиков и девочек, которые играли в эти игрушки, рассматривали, что у них внутри, ломали их, а со временем, состарившись, засыпали вечным сном.

Я сказал, что здесь жили Калеб и его бедная слепая дочь. Но мне следовало бы сказать, что только сам Калеб здесь жил, а его бедная слепая дочь жила совсем в другом месте — в украшенном Калебом волшебном доме, не знавшем ни нужды, ни старости, в доме, куда горе не имело доступа. Калеб не был колдуном, но тому единственному колдовскому искусству, которым мы еще владеем — колдовству преданной, неумирающей любви, его учила Природа, и плодами ее уроков были все эти чудеса.

Слепая девушка не знала, что потолки в доме закопчены, а стены покрыты грязными пятнами; что там и сям с них обвалилась штукатурка и трещины без помехи ширятся день ото дня; что потолочные балки крошатся и прогибаются. Слепая девушка не знала, что железо здесь ржавеет, дерево гниет, обои отстают от стен; не знала истинного размера, вида и формы этой ветшающей лачуги. Слепая девушка не знала, что на обеденном столе стоит безобразная фаянсовая и глиняная посуда, а в доме поселились горе и уныние; не знала, что редкие волосы Калеба все больше и больше седеют у нее на незрячих глазах. Слепая девушка не знала, что хозяин у них холодный, придирчивый, равнодушный к ним человек, — короче говоря, не знала, что Теклтон — это Теклтон, — но была убеждена, что он чудаковатый остряк, охотник пошутить с ними и хотя для них он истинный ангел-хранитель, он не хочет слышать от них ни слова благодарности.

И все это было делом рук Калеба, делом рук ее простодушного отца! Но у него за очагом тоже обитал сверчок; Калеб с грустью слушал его песенки в те дни, когда его слепая дочка, совсем еще маленькой, потеряла мать, и этот сверчок-волшебник тогда внушил ему мысль, что и тяжкое убожество может послужить ко благу и что девочку можно сделать счастливой при помощи столь несложных уловок. Ибо все сверчки — могущественные волшебники, хотя люди обычно не знают этого (они очень часто этого не знают), и нет в невидимом мире голосов, более нежных и правдивых, голосов, более достойных беспредельного доверия и способных давать более добрые советы, чем голоса этих Духов Огня и Домашнего очага, когда они обращаются к людям.

Калеб с дочерью вместе трудились в своей рабочей каморке, служившей им также гостиной и столовой. Странная это была комната. В ней стояли дома, оконченные и неоконченные, для кукол любого общественного положения. Были тут пригородные домики для кукол среднего достатка; квартирки в одну комнату с кухней для кукол из простонародья; великолепные столичные апартаменты для высокопоставленных кукол. Некоторые из этих помещений были уже омеблированы на средства, которыми располагали куклы не очень богатые; другие можно было по первому требованию обставить на самую широкую ногу, сняв для них мебель с полок, заваленных креслами, столами, диванами, кроватями и драпировками. Знатные аристократы, дворяне и прочие куклы, для которых предназначались эти дома, лежали тут же в корзинах, тараща глаза на потолок; но, определяя их положение в обществе и помещая каждую особу в отведенные ей общественные границы (что, как показывает опыт в действительной жизни, к прискорбию, очень трудно), создатели этих кукол намного перегнали природу, — которая частенько бывает своенравной и коварной — и, не полагаясь на такие второстепенные отличительные признаки, как платья из атласа, ситца или тряпичных лоскутков, они вдобавок сделали свои произведения столь разительно не похожими друг на друга, что ошибиться было невозможно. Так, кукла — благородная леди обладала идеально сложенным восковым телом, но — только она и равные ей. Куклы, стоящие на более низкой ступени общественной лестницы, были сделаны из лайки, а на следующей — из грубого холста. Что касается простолюдинов, то для изготовления их рук и ног брались лучинки из ящика с трутом, по одной на каждую конечность, и куклы эти тотчас же входили в отведенные для них границы, навсегда лишаясь возможности выбраться оттуда.

Кроме кукол, в комнате Калеба Пламмера можно было увидеть и другие образцы его ремесла. Тут были ноевы ковчеги, в которые звери и птицы еле-еле влезали; впрочем, их можно было пропихнуть через крышу, а потом хорошенько встряхнуть ковчег так, чтобы они утряслись получше. Образец поэтической вольности: к дверям почти всех этих ноевых ковчегов были подвешены дверные молотки — неуместная, быть может, принадлежность, напоминающая об утренних визитерах и почтальоне, но все же премилое украшение для фасада этих сооружений. Тут были десятки унылых тележек, колеса которых, вращаясь, исполняли очень жалобную музыку, множество маленьких скрипок, барабанов и других таких орудий пытки; бесконечное количество пушек, щитов, мечей, копий и ружей. Тут были маленькие акробаты в красных шароварах, непрестанно перепрыгивающие через высокие барьеры из красной тесьмы и свергающиеся вниз головой с другой стороны; были тут и бесчисленные пожилые джентльмены вполне приличной, чтобы не сказать почтенной наружности, которые очертя голову скакали через палки, горизонтально вставленные для этой цели во входные двери их собственных домов. Тут были разные животные; в частности, лошади любой породы, начиная от пегого бочонка на четырех колышках с меховым лоскутком вместо гривы и кончая чистокровным конем-качалкой, рьяно встающим на дыбы. Сосчитать эти смешные фигурки, вечно готовые совершать всевозможные нелепости, — как только повернешь заводной ключик, — было бы так же трудно, как назвать человеческую глупость, порок или слабость, которые не нашли своего игрушечного воплощения в комнате Калеба Пламмера. И ничто тут не было преувеличено: ведь и в жизни случается, что крошечные ключики заставляют людей проделывать такие штуки, на какие не способна ни одна игрушка.

Окруженные всеми этими предметами, Калеб с дочерью сидели за работой. Слепая девушка шила платье для куклы, Калеб красил восьмиоконный фасад красивого особняка и вставлял стекла в его окна.

Забота, наложившая свой отпечаток на морщинистое лицо Калеба, его сосредоточенный и отсутствующий вид были бы под стать какому-нибудь алхимику или ученому, углубившемуся в дебри науки, и, на первый взгляд, представляли странный контраст с его занятием и окружающими его безделушками. Но безделушки, когда их изобретают и выделывают ради хлеба насущного, имеют очень важное значение. К тому же, я не берусь утверждать, что, будь Калеб министром двора, или членом парламента, или юристом, или даже крупным спекулянтом, он имел бы дело с менее нелепыми игрушками; но те игрушки вряд ли были бы такими же безобидными, как эти.

— Так, значит, отец, ты вчера вечером ходил по дождю в своем красивом новом пальто? — сказала дочь Калеба.

— Да, в моем красивом новом пальто, — ответил Калеб, бросив взгляд на протянутую веревку; описанное выше холщовое одеяние было аккуратно развешено на. ней для просушки.

— Как я рада, что ты заказал его, отец!

— И такому хорошему портному! — сказал Калеб. — Это самый модный портной. Для меня пальто даже слишком хорошо.

Слепая девушка оторвалась от работы и радостно засмеялась.

— Слишком хорошо, отец! Что может быть слишком хорошо для тебя?

— Мне почти стыдно носить это пальто, — продолжал Калеб, следя за тем, какое впечатление производят на нее эти слова и как светлеет от них ее лицо. — Ведь когда я слышу, как мальчишки и вообще разные люди говорят у меня за спиной: «Глядите! Вот так щеголь!», я прямо не знаю куда деваться. А вчера вечером от меня не отставал какой-то нищий. Я ему говорю, что я сам бедный человек, а он говорит: «Нет, ваша честь, не извольте так говорить, ваша честь!» Я чуть со стыда не сгорел. Почувствовал, что не имею права носить такое пальто.

Счастливая слепая девушка! Как ей было весело, в какой восторг она пришла!

— Я тебя вижу, отец, — сказала она, сжимая руки, — вижу так же ясно, как если бы у меня были зрячие глаза; но когда ты со мной, они мне не нужны. Синее пальто…

— Ярко-синее, — сказал Калеб.

— Да, да! Ярко-синее! — воскликнула девушка, поднимая сияющее личико. — Оно, кажется, того же цвета, что и небо! Ты уже говорил мне, что небо — оно синее! Ярко-синее пальто…

— Широкое, сидит свободно, — ввернул Калеб.

— Да! Широкое, сидит свободно! — вскричала слепая девушка, смеясь от всего сердца. — А у тебя, милый отец, веселые глаза, улыбающееся лицо, легкая походка, темные волосы, и в этом пальто ты выглядишь таким молодым и красивым!

— Ну, полно, полно, — сказал Калеб, — еще немного, и я возгоржусь.

— По-моему, ты уже возгордился! — воскликнула слепая девушка, в полном восторге показывая на него пальцем. — Знаю я тебя, отец! Ха-ха-ха! Я тебя уже раскусила!

Как резко отличался образ, живший в ее душе, от того Калеба, который сейчас смотрел на нее! Она назвала его походку легкой. В этом она была права. Много лет он ни разу не переступал этого порога свойственным ему медлительным шагом, но старался изменить походку ради нее; и ни разу, даже когда на сердце у него было очень тяжко, не забыл он, что нужно ступать легко, чтобы вселить в нее бодрость и мужество!

Кто знает, так это было или нет, но мне кажется, что растерянный, отсутствующий вид Калеба отчасти объяснялся тем, что старик, движимый любовью к своей слепой дочери, мало-помалу совсем отучился видеть все — в том числе и себя — таким, каким оно выглядело на самом деле. Да и как было этому маленькому человеку не запутаться, если он уже столько лет старался предать забвению собственный свой облик, а с ним — истинный облик окружающих предметов?

— Ну, готово! — сказал Калеб, отступив шага на два, чтобы лучше оценить свое произведение. — Так же похож на настоящий дом, как дюжина полупенсов на один шестипенсовик. Какая жалость, что весь фасад откидывается сразу! Вот если бы в доме была лестница и настоящие двери из комнаты в комнату! Но то-то и худо в моем любимом деле — я постоянно заблуждаюсь и надуваю сам себя.

— Ты говоришь очень тихо. Ты не устал, отец?

— Устал? — подхватил Калеб, внезапно оживляясь. — С чего мне уставать, Берта? Я в жизни не знал усталости. Что это за штука?

Желая еще сильнее подчеркнуть свои слова, он удержался от невольного подражания двум поясным статуэткам, которые потягивались и зевали на каминной полке и чье тело, от пояса и выше, казалось, вечно пребывает в состоянии полного изнеможения, и стал напевать песенку. Это была застольная песня — что-то насчет «пенного кубка». Старик пел ее с напускной лихостью, и от этого лицо его казалось еще более изнуренным и озабоченным.

— Как! Да вы, оказывается, поете? — проговорил Теклтон, просовывая голову в дверь. — Валяйте дальше! А вот я петь не умею.

Никто и не заподозрил бы этого. Лицо у него было, что называется, отнюдь не лицом певца.

— Я не могу позволить себе петь, — сказал Теклтон, — но очень рад, что вы можете. Надеюсь, вы можете также позволить себе работать. Но вряд ли хватит времени на то и на другое, сдается мне.

— Если бы ты только видела, Берта, как он мне подмигивает! — прошептал Калеб. — Ну и шутник! Кто его не знает, подумает, что он это всерьез… ведь правда?

Слепая девушка улыбнулась и кивнула.

— Говорят, если птица может петь, но не хочет, ее надо заставить петь, — проворчал Теклтон. — А что прикажете делать с совой, которая не умеет петь — да и незачем ей петь, — а все-таки поет? Может, заставить ее делать что-нибудь другое?

— С каким видом он мне сейчас подмигивает! — шепнул Калеб дочери. — Сил нет!

— Он всегда весел и оживлен, когда он с нами! — воскликнула Берта, улыбаясь.

— Ах, и вы здесь, вот как? — отозвался Теклтон. — Несчастная идиотка!

Он в самом деле считал ее идиоткой, основываясь на том — не знаю только, сознательно или бессознательно, — что она его любила.

— Так! Ну, раз уж вы здесь, как поживаете? — буркнул Теклтон.

— Ах, отлично; очень хорошо! Я так счастлива, что даже вы не могли бы пожелать мне большего счастья. Я ведь знаю — вы бы весь мир сделали счастливым, будь это в вашей власти.

— Несчастная идиотка, — пробормотал Теклтон. — Ни проблеска разума! Ни малейшего!

Слепая девушка взяла его руку и поцеловала; задержала ее на мгновение в своих руках и, прежде чем выпустить, нежно прикоснулась к ней щекой. В этом движении было столько невыразимой любви, столько горячей благодарности, что даже Теклтон был слегка тронут, и проворчал чуть мягче, чем обычно:

— Что еще такое?

— Вчера я поставила его у своего изголовья, когда ложилась спать, и я видела его во сне. А когда рассвело и великолепное красное солнце… Оно красное, отец?

— Оно красное по утрам и по вечерам, Берта, — промолвил бедный Калеб, бросив скорбный взгляд на хозяина.

— Когда солнце взошло и яркий свет — я почти боюсь наткнуться на него, когда хожу, — проник в мою комнату, я повернула горшочек с цветком в сторону, откуда шел свет, и возблагодарила небо за то, что оно создает такие чудесные цветы, и благословила вас за то, что вы посылаете их мне, чтобы подбодрить меня!

— Сумасшедшие прямехонько из Бедлама! — пробурчал себе под нос Теклтон. — Скоро придется надевать на них смирительную рубашку и завязывать им рот полотенцем. Чем дальше, тем хуже!

Слушая слова дочери, Калеб с отсутствующим видом смотрел перед собой, как будто сомневался (мне кажется, он действительно сомневался) в том, что Теклтон заслужил подобную благодарность. Если бы в эту минуту от него потребовали под страхом смерти либо пнуть ногой фабриканта игрушек, либо пасть ему в ноги — соответственно его заслугам, — и предоставили бы ему свободу выбора, — неизвестно, на что решился бы Калеб, и мне кажется, шансы разделились бы поровну. А ведь Калеб сам, своими руками и так осторожно, принес вчера домой кустик роз для дочери и своими устами произнес слова невинного обмана, чтобы она не могла даже заподозрить, как самоотверженно, с каким самоотречением он изо дня в день во всем отказывал себе ради того, чтобы ее порадовать.

— Берта, — сказал Теклтон, стараясь на этот раз говорить несколько более сердечным тоном, — подойдите поближе. Вот сюда.

— Ах! Я могу сама подойти к вам. Вам не нужно указывать мне путь! — откликнулась она.

— Открыть вам один секрет, Берта?

— Пожалуйста! — с любопытством воскликнула она. Как просветлело ее незрячее лицо! Как внутренний свет озарял ее, когда она вслушивалась в его слова!

— Сегодня тот день, когда эта маленькая… как ее там зовут… эта балованная девчонка, жена Пирибингла, обычно приходит к вам в гости — устраивает здесь какую-то нелепую пирушку. Сегодня, так или нет? — спросил фабрикант игрушек тоном, выражавшим глубокое отвращение к подобным затеям.

— Да, — ответила Берта, — сегодня.

— Так я и думал, — сказал Теклтон. — Я сам не прочь зайти к вам.

— Ты слышишь, отец? — воскликнула слепая девушка в полном восторге.

— Да, да, слышу, — пробормотал про себя Калеб, устремив в пространство недвижный взгляд лунатика, — но не верю. Конечно, это обман, вроде тех, что я всегда сочиняю.

— Видите ли, я… я хочу несколько ближе познакомить Пирибинглов с Мэй Филдинг, — объяснил Теклтон. — Я собираюсь жениться на Мэй.

— Жениться! — вскричала слепая девушка, отшатываясь от него.

— Фор-мен-ная идиотка! — пробормотал Теклтон. — Она, чего доброго, не поймет меня. Да, Берта! Жениться! Церковь, священник, причетник, карета с зеркальными стеклами, колокольный звон, завтрак, свадебный пирог, бантики, бутоньерки, трещотки, колокольцы и прочая чепуховина. Свадьба, понимаете? Свадьба. Неужели вы не знаете, что такое свадьба?

— Знаю, — кротко ответила слепая девушка. — Понимаю!

— В самом деле? — буркнул Теклтон. — Это превосходит мои ожидания. Прекрасно! По этому случаю я хочу прийти к вам в гости и привести Мэй с ее матерью. Я вам кое-чего пришлю. Холодную баранью ногу или там еще что-нибудь, посытнее. Вы будете ждать меня?

— Да, — отозвалась она.

Она опустила голову, отвернулась и стояла так, сложив руки и задумавшись.

— Вряд ли будете, — пробормотал Теклтон, взглянув на нее, — вы, должно быть, уже успели все перезабыть. Калеб!

«Вероятно, мне нужно сказать, что я здесь», — подумал Калеб.

— Да, сэр?

— Смотрите, чтобы она не забыла того, что я говорил ей.

— Она ничего не забывает, — ответил Калеб. — Это, пожалуй, единственное, чего она не умеет.

— Всяк, своих гусей принимает за лебедей, — заметил фабрикант игрушек, пожав плечами. — Жалкий старик!

Высказав это замечание чрезвычайно презрительным тоном, старый Грубб и Теклтон удалился.

Берта так задумалась, что не тронулась с места, когда он ушел. Радость покинула ее поникшее лицо, и оно сделалось очень печальным. Раза три-четыре она качнула головой, как бы оплакивая какое-то воспоминание или утрату, но скорбные мысли ее не находили выхода в словах.

Калеб начал потихоньку запрягать пару лошадей в фургон самым несложным способом, то есть попросту приколачивая сбрую к различным частям их тела; только тогда девушка подошла к его рабочей скамейке и, присев рядом с ним, промолвила:

— Отец, мне так грустно во мраке. Мне нужны мои глаза, мои терпеливые, послушные глаза.

— Они тут, — сказал Калеб. — Всегда готовы служить. Они больше твои, чем мои, Берта, и готовы служить тебе в любой час суток, хотя часов этих целых двадцать четыре! Что им сделать для тебя, милая?

— Осмотри комнату, отец.

— Хорошо, — промолвил Калеб. — Сказано — сделано, Берта.

— Расскажи мне о ней.

— Она — такая же, как и всегда, — начал Калеб. — Простенькая, но очень уютная. Стены окрашены в светлую краску, на тарелках и блюдах яркие цветы; дерево на балках и стенной обшивке блестит; комната веселая и чистенькая, как и весь дом; это ее очень украшает.

Веселой и чистенькой она была лишь там, куда Берта могла приложить свои руки. Но во всех прочих углах старой покосившейся конуры, которую Калеб так преображал своей фантазией, не было ни веселых красок, ни чистоты.

— Ты в своем рабочем платье и не такой нарядный, как в красивом пальто? — спросила Берта, дотрагиваясь до него.

— Не такой нарядный, — ответил Калеб, — но все-таки недурен.

— Отец, — сказала слепая девушка, придвигаясь к нему и обвивая рукой его шею, — расскажи мне о Мэй. Она очень красивая?

— Очень, — ответил Калеб.

Мэй и правда была очень красива. Редкий случай в жизни Калеба — ему не пришлось ничего выдумывать.

— Волосы у нее темные, — задумчиво проговорила Берта, — темнее моих. Голос нежный и звонкий, это я знаю. Я часто с наслаждением слушала ее. Ее фигура…

— Ни одна кукла в этой комнате не сравнится с нею, — сказал Калеб. — А глаза у нее!..

Он умолк, потому что рука Берты крепче обняла его за шею, и он со скорбью понял, что значит это предостерегающее движение.

Он кашлянул, постучал молотком, потом снова принялся напевать песню о пенном кубке — верное средство, к которому он неизменно прибегал в подобных затруднениях.

— Теперь о нашем друге, отец, о нашем благодетеле… Ты знаешь, мне никогда не надоедает слушать твои рассказы о нем… Ведь правда? — торопливо проговорила она.

— Ну, конечно, — ответил Калеб. — И это понятно.

— Ах! Да еще как понятно-то! — воскликнула слепая девушка с таким жаром, что Кадеб, как ни чисты были его намерения, не решился поглядеть ей в лицо и смущенно опустил глаза, как будто она могла догадаться по ним о его невинном обмане.

— Так расскажи мне о нем еще раз, милый отец, — сказала Берта. — Много, много раз! Лицо у него ласковое, доброе и нежное. Оно честное и правдивое, в этом я уверена! Он так добр, что пытается скрыть свои благодеяния, притворяясь грубым и недоброжелательным, но доброта сквозит в каждом его движении, в каждом взгляде.

— И придает им благородство! — добавил Калеб в тихом отчаянии.

— И придает им благородство! — воскликнула слепая девушка. — Он старше Мэй, отец?

— Д-да, — нехотя протянул Калеб. — Он немного старше Мэй. Но это неважно.

— Ах, отец, конечно! Быть его терпеливой спутницей в немощи и старости; быть его кроткой сиделкой в болезни и верной подругой в страдании и горе; не знать усталости, работая для него; сторожить его сон, ухаживать за ним, сидеть у его постели, говорить с ним, когда ему не спится, молиться за него, когда он уснет, — какое это счастье! Сколько у нее будет поводов доказать ему свою верность и преданность! Она будет делать все это, отец?

— Конечно, — ответил Калеб.

— Я люблю ее, отец! Я чувствую, что могу любить ее всей душой! — воскликнула слепая девушка. Она прижалась бедным своим слепым лицом к плечу Калеба, заплакала и плакала так долго, что он готов был пожалеть, что дал ей это счастье, орошенное слезами.

Между тем в доме Джона Пирибингла поднялась суматоха, потому что маленькая миссис Пирибингл, естественно, не могла и помыслить о том, чтобы отправиться куда-нибудь без малыша, а снарядить малыша в путь-дорогу требовало времени. Нельзя сказать, чтобы малыш представлял собой нечто крупное в смысле веса и объема, но возни с ним было очень много, и все надо было проделывать с передышками и не торопясь. Так, например, когда малыш ценою немалых усилий был уже до известной степени одет и можно было бы предположить, что еще одно-два движения — и туалет его будет закончен, а сам он превращен в отменного маленького щеголя, которому сам черт не брат, на него неожиданно нахлобучили фланелевый чепчик и спешно засунули его в постель, где он, если можно так выразиться, парился между двумя одеяльцами добрый час. Затем его, румяного до блеска и пронзительно вопящего, вывели из состояния неподвижности, чтобы предложить ему… что? Так и быть, скажу, если вы позволите мне выражаться общими словами: чтобы предложить ему легкое угощение. После этого он снова заснул. Миссис Пирибингл воспользовалась этим промежутком времени, чтобы скромно принарядиться, и сделалась такой хорошенькой, каких и свет не видывал. В течение той же небольшой передышки мисс Слоубой впихивала себя в короткую кофту самого удивительного и хитроумного покроя — это одеяние не вязалось ни с нею, ни с чем-либо другим во всей вселенной, но представляло собою сморщенный, с загнувшимися углами независимый предмет, который существовал самостоятельно, не обращая ни на кого ни малейшего внимания. К тому времени малыш снова оживился и соединенными усилиями миссис Пирибингл и мисс Слоубой тельце его было облачено в пелерину кремового цвета, а голова — в своего рода пышный пирог из бязи. И вот в должное время они все трое вышли во двор, где старая лошадь так нетерпеливо перебирала ногами, оставляя на дороге свои автографы, что будь это во время деловой поездки, она, наверное, успела бы с избытком отработать всю сумму пошлин, которые уплатил за день ее хозяин у городских застав, а Боксер смутно маячил вдали и, непрестанно оглядываясь, соблазнял лошадь двинуться в путь, не дожидаясь приказа.

Что касается стула или другого предмета, став на который миссис Пирибингл могла бы влезть в повозку, то вы, очевидно, плохо знаете Джона, если думаете, что такой предмет был нужен. Вы и глазом бы моргнуть не успели, а Джон уже поднял Крошку с земли, и она очутилась в повозке на своем месте, свежая и румяная, и сказала:

— Джон! Как тебе не стыдно! Подумай о Тилли!

Если бы мне разрешили, хотя бы в самых деликатных выражениях, упоминать об икрах молодых девиц, я сказал бы, что в икрах мисс Слоубой таилось нечто роковое, так как они были странным образом подвержены ранениям, и она ни разу не поднялась и не спустилась хоть на один шаг без того, чтобы не отметить этого события ссадиной на икрах, подобно тому как Робинзон Крузо зарубками отмечал дни на своем древесном календаре. Но, возможно, это сочтут не совсем приличным, и потому я не стану пускаться в подобные рассуждения.

— Джон! Ты взял корзину, в которой паштет из телятины и ветчины и прочая снедь, а также бутылки с пивом? — спросила Крошка. — Если нет, сию минуту поворачивай домой.

— Хороша, нечего сказать! — отозвался возчик. — Сама задержала меня на целую четверть часа, а теперь говорит: поворачивай домой!

— Прости, пожалуйста, Джон, — сказала Крошка в большом волнении, — но я, право же, не могу ехать к Берте — и не поеду, Джон, ни в коем случае — без паштета из телятины с ветчиной, и прочей снеди, и пива, Стой!

Этот приказ относился к лошади, но та не обратила на него никакого внимания.

— Ох, да остановись же, Джон! — взмолилась миссис Пирибингл. — Пожалуйста!

— Когда я начну забывать вещи дома, тогда и остановлюсь, — сказал Джон. — Корзина здесь, в целости и сохранности!

— Какое ты жестокосердое чудовище, Джон, что не сказал этого сразу, — ведь я так испугалась! Я бы ни за какие деньги не поехала к Берте без паштета из телятины с ветчиной и прочей снеди, а также без бутылок с пивом, это я прямо говорю. Ведь с тех пор как мы поженились, Джон, мы аккуратно раз в две недели устраиваем у нее маленькую пирушку. А если это у нас разладится, я, право же, подумаю, что мы никогда уже не будем счастливы.

— Ты очень добрая, что с самого начала придумала эти пирушки, — сказал возчик, — и я уважаю тебя за это, женушка.

— Милый Джон, — ответила Крошка, густо краснея, — не надо меня уважать. Вот уж нет!

— Кстати, — заметил возчик, — тот старик…

Опять она смутилась, и так ясно это было видно!

— Он какой-то чудной, — сказал возчик, глядя прямо перед собой на дорогу. — Не могу я его раскусить. Впрочем, не думаю, что он плохой человек.

— Конечно, нет… Я… я уверена, что он не плохой.

— Вот-вот! — продолжал возчик, невольно переводя на нее глаза, потому что она говорила таким тоном, словно была твердо убеждена в своей правоте. — Я рад, что ты в этом так уверена, потому что я и сам так думаю. Любопытно, почему он вздумал проситься к нам в жильцы, правда? Это что-то странно.

— Да, очень странно, — подтвердила она едва слышно.

— Однако он очень добродушный старикан, — сказал Джон, — и платит, как джентльмен, и я думаю, что слову его можно верить, как слову джентльмена. Я долго беседовал с ним сегодня утром, — он говорит, что теперь лучше понимает меня, потому что привык к моему голосу. Он много рассказывал о себе, и я много рассказывал ему о себе, и он задал мне кучу всяких вопросов. Я сказал ему, что, как тебе известно, мне приходится ездить по двум дорогам, один день — направо от нашего дома и обратно; другой день — налево от нашего дома и обратно (он нездешний, и я не стал объяснять ему, как называются здешние места), и он этому как будто очень обрадовался. «Так, значит, сегодня вечером я буду возвращаться домой той же дорогой, что и вы, говорит, а я думал, вы поедете в другую сторону. Вот это удача! Пожалуй, я попрошу вас опять подвезти меня, но на этот раз обещаю не засыпать так крепко». А в тот раз он спал действительно крепко, уж это верно!.. Крошка! О чем ты думаешь?

— О чем думаю, Джон? Я… я слушала тебя.

— Ах, так! Прекрасно, — сказал честный возчик. — А я поглядел сейчас на твое лицо и спохватился, что я-то все говорю, говорю, а ты уж, кажется, думаешь о чем-то другом. Спохватился все-таки, честное слово!

Крошка не ответила, и некоторое время они ехали молча. Но нелегко было долго молчать в повозке Джона Пирибингла, потому что каждый встречный на дороге хотел как-то приветствовать семейство возчика. Пусть это было только «здравствуйте» — да зачастую ничего другого и не говорили, — тем не менее ответное сердечное «Здравствуйте» требовало не только кивка и улыбки, но и такого же напряжения легких, как длиннейшая речь в парламенте. Иногда пешие или конные путники некоторое время двигались рядом с повозкой Джона специально для того, чтобы поболтать с ним и Крошкой, и тогда уж разговор завязывался самый оживленный.

Надо сказать, что Боксер лучше всех содействовал этим дружеским разговорам. Ведь благодаря ему возчик издалека узнавал приятелей, а приятели узнавали его.

Боксера знали все, кто встречался по дороге, особенно куры и свиньи, и, завидев, как он бочком подкрадывается, с любопытством насторожив уши и ожесточенно размахивая обрубком хвоста, все встречные немедленно отступали на самые отдаленные задворки, отказываясь от чести познакомиться с ним поближе. Ему до всего было дело — он шмыгал за угол на каждом перекрестке; заглядывал во все колодцы; проникал во все дома; врывался в самую гущу школьниц, вышедших на прогулку; вспугивал всех голубей; устрашал всех кошек, отчего их хвосты пушились и раздувались, и, как завсегдатай, забегал в трактиры. Где бы он ни появился, кто-нибудь обязательно восклицал: «Эй, глядите! Да ведь это Боксер», и этот «кто-нибудь» в сопровождении двух-трех других тотчас выходил на дорогу поздороваться с Джоном Пирибинглом и его хорошенькой женой.

В повозке лежало множество пакетов и свертков, так что приходилось часто останавливаться, чтобы выдавать их и принимать новые. И эти остановки были едва ли не самым приятным развлечением во время путешествия. Одни люди с таким пылким нетерпением ожидали предназначенных им посылок, другие так пылко изумлялись полученным посылкам, третьи с таким пылом и так пространно давали указания насчет посылок, которые отправляли, а Джон так живо интересовался каждой посылкой, что всем было весело, как во время игры. Приходилось везти и такие грузы, о которых надо было подумать и поговорить, извозчик держал совет с отправителями о том, как укладывать и размещать эти посылки; а Боксер, который обычно присутствовал на подобных, совещаниях, то прислушивался к ним в коротком приступе глубочайшего внимания, то носился вокруг собравшихся мудрецов в длительном приступе энергии и лаял до хрипоты. Крошка, свидетельница всех этих маленьких происшествий, с интересом наблюдала за ними со своего места, широко раскрыв глаза и напоминая очаровательный портрет, обрамленный верхом повозки, а молодые люди частенько заглядывались на нее, подталкивая друг друга локтем, шептались и завидовали возчику. Джону это доставляло безмерное удовольствие. Ведь он гордился тем, что его маленькой женушкой так восхищаются, и знал, что сама она не против этого; пожалуй, это ей даже нравится.

Правда, все вокруг заволокло туманом, как тому и подобает бить в январе месяце, а погода стояла холодная и сырая. Но кого могли смутить подобные пустяки? Конечно, не Крошку. И не Тилли Слоубой, считавшую, что ехать в повозке в любую погоду — это предел доступной людям радости и венец всех земных желаний. И не малыша, ручаюсь головой — никакой малыш не мог бы всю дорогу оставаться таким тепленьким и спать так крепко (хотя все младенцы — мастера на то и на другое), как спал этот блаженный юный Пирибингл.

Конечно, в тумане нельзя было видеть на большое расстояние, однако удавалось все-таки видеть очень многое! Поразительно, чего только не увидишь и в более густом тумане, если получше присмотреться к окружающему! Да что там — приятно было просто сидеть в повозке и смотреть на «кольца фей»[4] в полях и на иней, еще не растаявший в тени изгородей и деревьев, не говоря уж о том, какие неожиданно причудливые формы принимали деревья, когда выступали из тумана и потом снова скрывались в нем. Живые изгороди с перепутавшимися сучьями растеряли все свои листья, и промерзшие ветви качались на ветру; но они не вызывали уныния. На них было приятно смотреть, потому что при виде их желанный огонь домашнего очага казался еще более горячим, чем он был на самом деле, а зелень будущего лета — еще более яркой. Речка как будто застыла, но она все-таки текла, текла довольно быстро, и то уже было хорошо. Вода в канале скорее ползла, чем текла, и казалась стоячей — это надо признать. Но ничего! Тем скорее она замерзнет, думали все, когда морозная погода установится окончательно, и можно будет кататься по льду на коньках и на санках, а грузные старые баржи, вмерзшие в лед где-нибудь в затоне, будут целыми днями дымить своими заржавленными железными трубами, отдыхая на досуге.

В одном месте пылала большая куча сорной травы или соломы, и путники смотрели на огонь, такой бледный при дневном свете и лишь кое-где прорывающийся вспышками красного пламени; но в конце концов мисс Слоубой заявила, что дым «забивается ей в нос», поперхнулась — что случалось с нею по малейшему поводу — и разбудила малыша, который уже больше не мог заснуть. Теперь Боксер, бежавший на четверть мили впереди, миновал окраину городка и достиг поворота на ту улицу, где жили Калеб с дочерью, так что слепая девушка вышла с отцом из дому навстречу путникам задолго до того, как они подъехали.

Кстати сказать, обращение Боксера с Бертой отличалось кое-какими тонкими оттенками, которые неопровержимо убеждают меня в том, что он знал о ее слепоте. Он никогда не старался привлечь ее внимание, глядя ей в лицо, как делал с другими, но непременно прикасался к ней. Не знаю, кто мог рассказать ему о слепых людях и слепых собаках. Он никогда не жил у слепого хозяина, и, насколько мне известно, ни мистер Боксер-старший, ни миссис Боксер, ни кто-либо другой из почтенных родственников Боксера-младшего с отцовской и материнской стороны не страдал слепотой. Быть может, он сам догадался о том, что Берта слепая; во всяком случае, он как-то чувствовал это и потому теперь поймал ее за юбку и держал в зубах эту юбку до тех пор, пока миссис Пирибингл, малыш, мисс Слоубой и корзина не были благополучно переправлены в дом.

Мэй Филдинг уже пришла, пришла и мать ее, маленькая сварливая старушка с недовольным лицом, которая слыла необычайно важной дамой — по той простой причине, что сохранила талию, тонкую, как кроватный столбик, — и держалась очень по-светски и покровительственно, потому что некогда была богатой или воображала, что могла бы разбогатеть, если бы случилось что-то, чего не случилось и, очевидно, не могло случиться. Грубб и Теклтон тоже находился здесь и занимал общество, явно чувствуя себя так же уютно и в своей стихии, как чувствовал бы себя молодой лосось на вершине Большой египетской пирамиды.

— Мэй! Милая моя подружка! — вскричала Крошка, бросаясь навстречу девушке. — Как я рада тебя видеть!

Подружка была так же рада и довольна, как сама Крошка, и можете мне поверить, что, когда они обнялись, на них было очень приятно смотреть. Теклтон несомненно обладал тонким вкусом — Мэй была прехорошенькая.

Бывает, знаете ли, что вы привыкнете к какому-нибудь хорошенькому личику и вам случится увидеть его рядом с другим хорошеньким личиком; и первое лицо в сравнении со вторым покажется вам тогда некрасивым, увядшим и, пожалуй, не заслуживающим вашего высокого мнения о нем. Но тут этого не случилось, потому что красота Мэй только подчеркивала красоту Крошки, а красота Крошки — красоту Мэй; и это казалось естественным и приятным, и жаль было — чуть не сказал Джон Пирибингл, входя в комнату, — что они не родные сестры, — только этого и оставалось еще пожелать.

Теклтон принес баранью ногу и, ко всеобщему удивлению, еще торт (но маленькая расточительность — не беда, когда дело идет о нашей невесте: ведь женимся мы не каждый день), а вдобавок к этим лакомствам появились паштет из телятины с ветчиной и «прочая снедь», как выражалась миссис Пирибингл, а именно: орехи, апельсины, пирожные и тому подобная мелочь. Когда на стол было поставлено угощение, в том числе и доля участия самого Калеба — огромная деревянная миска с дымящимся картофелем (с Калеба взяли торжественное обещание никогда не подавать никаких других яств), Теклтон отвел свою будущую тещу на почетное место. Стремясь к вящему украшению высокоторжественного пиршества, величавая старушка нацепила на себя чепец, долженствовавший внушать благоговейный ужас легкомысленной молодежи. Кроме того, на руках у нее были перчатки. Хоть умри, но соблюдай приличия!

Калеб сидел рядом с дочерью, Крошка — рядом со своей школьной подругой, а славный возчик сел в конце стола. Мисс Слоубой поместили вдали от всякой мебели — кроме того стула, на котором она сидела, — чтоб она ни обо что не могла ушибить голову малыша.

Тилли все время таращила глаза на игрушки и куклы, но и они таращили глаза на нее и всех гостей. Почтенные пожилые джентльмены у подъездов (все они проявляли кипучую деятельность), горячо интересовались собравшимся обществом и потому иногда приостанавливались перед прыжком, как бы прислушиваясь к беседе, а потом лихо перескакивали через палку все вновь и вновь, великое множество раз, не задерживаясь, чтобы перевести дыхание, и, видимо, бурно наслаждаясь всем происходящим.

Если бы эти пожилые джентльмены были склонны злорадствовать при виде разочарования Теклтона, они на этот раз получили бы полное удовлетворение. Теклтону было очень не по себе, и чем больше оживлялась его будущая жена в обществе Крошки, тем меньше ему это нравилось, хотя именно для этого он устроил их встречу. Он был настоящей собакой на сене, этот Теклтон, и когда женщины смеялись, а он не знал — чему, он тотчас забирал себе в голову, что они, наверное, смеются над ним.

— Ах, Мэй! — промолвила Крошка. — Подумать только, до чего все изменилось! Вот поболтаешь о веселых школьных временах и сразу помолодеешь.

— Но ведь вы не так уж стары! — проговорил Теклтон.

— А вы посмотрите на моего степенного, работящего супруга, — возразила Крошка. — Он меня старит лет на двадцать, не меньше. Ведь правда, Джон?

— На сорок, — ответил Джон.

— Не знаю уж, на сколько вы будете старить Мэй! — со смехом сказала Крошка. — Пожалуй, в следующий день ее рождения ей стукнет сто лет.

— Ха-ха! — засмеялся Теклтон. Но смех его звучал пусто, как барабан. И лицо у него было такое, как будто он с удовольствием свернул бы шею Крошке.

— Подумать только! — продолжала Крошка. — Помнишь, Мэй, как мы болтали в школе о том, каких мужей мы себе выберем? Своего мужа я воображала таким молодым, таким красивым, таким веселым, таким пылким! А мужа Мэй!.. Подумать только! Прямо не знаешь, плакать или смеяться, когда вспомнишь, какими мы были глупыми девчонками.

Мэй, очевидно, знала, что делать ей: она вспыхнула, и слезы показались у нее на глазах.

— Иногда мы даже прочили себе кое-кого в женихи — настоящих, не выдуманных молодых людей, — сказала Крошка, — но нам и во сне не снилось, как все выйдет на самом деле. Я никогда не прочила себе Джона, ну нет, я о нем и не думала! А скажи я тебе, что ты выйдешь замуж за мистера Теклтона, да ты бы, конечно, меня побила! Ведь побила бы, а, Мэй?

Мэй, правда, не сказала «да», но во всяком случае не сказала и «нет», да и никаким иным способом не дала отрицательного ответа.

Теклтон захохотал очень громко, прямо-таки загрохотал. Джон Пирибингл тоже рассмеялся, по обыкновению добродушно, с довольным видом, но смех его казался шепотом по сравнению с хохотом Теклтона.

— И, несмотря на это, вы ничего не смогли поделать, вы не смогли устоять против нас, да! — сказал Теклтон. — Мы здесь! Мы здесь! А где теперь ваши молодые женихи?

— Одни умерли, — ответила Крошка, — другие забыты. Некоторые, стой они здесь в эту минуту, не поверили бы, что мы — это мы. Не поверили бы своим ушам и глазам, не поверили бы, что мы могли их забыть. Нет, скажи им об этом кто-нибудь, они не поверили бы ни одному слову!

— Крошка! — воскликнул возчик. — Что это ты так, женушка?

Она говорила так горячо, так страстно, что ее несомненно следовало призвать к порядку. Муж остановил ее очень мягко, ведь ему только хотелось заступиться за старика Теклтона, — так по крайней мере казалось ему самому, — но его замечание подействовало, и Крошка, умолкнув, не сказала ни слова больше. Но даже в ее молчании чувствовалось необычное беспокойство, и проницательный Теклтон, покосившись на нее своим полузакрытым глазом, заметил это и запомнил для каких-то своих целей.

Мэй не вымолвила ни слова, ни хорошего, ни плохого; она сидела очень тихо, опустив глаза и не выказывая никакого интереса ко всему происходящему. Тут вмешалась ее почтенная мамаша, заметив, что, во-первых, девушки по-девичьи и думают, а что было, то прошло, и пока молодые люди молоды и беспечны, они, уж конечно, будут вести себя как молодые и беспечные люди, и к этому добавила еще два-три не менее здравых и неоспоримых суждения. После этого она в порыве благочестия возблагодарила небо за то, что ее дочь Мэй была неизменно почтительной и послушной дочерью, но этого она, мать, не ставит себе в заслугу, хотя имеет все основания полагать, что Мэй стала такой дочерью только благодаря материнскому воспитанию. О мистере Теклтоне она сказала, что в отношении нравственности он безупречен, а с точки зрения годности его для брака он очень завидный зять, в чем не может усомниться ни один разумный человек. (Это она проговорила с большим воодушевлением.) Касательно же семьи, в которую он скоро должен будет войти после того, как долго этого добивался, то мистеру Теклтону известно, — как полагает миссис Филдинг, — что хотя у этой семьи средства ограниченные, но она имеет основания считаться благородной, и если бы некоторые обстоятельства, до известной степени связанные с торговлей индиго — так и быть, она упомянет об этом, но говорить о них более подробно не будет, — если бы некоторые обстоятельства сложились иначе, семья эта, возможно, была бы весьма богатой. Затем она сказала, что не будет намекать на прошлое и упоминать о том, что дочь ее некоторое время отвергала ухаживания мистера Теклтона, а также не будет говорить целого ряда других вещей, которые тем не менее высказала, и весьма пространно. В конце концов она заявила, что опыт и наблюдения привели ее к следующему выводу: те браки, в которых недостает того, что глупо и романтично называют любовью, неизменно оказываются самыми счастливыми, так что она предвидит в грядущем брачном союзе величайшее блаженство для супругов, — не страстное блаженство, но прочное и устойчивое. Речь свою она заключила, оповестив все общество о том, что завтрашний день есть тот день, ради которого она только и жила, а когда он минует, ей останется лишь пожелать, чтобы ее положили в гроб и отправили на кладбище для избранных покойников.

На эти речи отвечать было нечего — счастливая особенность всех речей, не относящихся к делу, — и общество, изменив тему разговора, перенесло свое внимание на паштет из телятины с ветчиной, холодную баранину, картофель и торт. Заботясь о том, чтобы пирующие не забыли про пиво, Джон Пирибингл предложил тост в честь завтрашнего дня — дня свадьбы — и пригласил всех выпить по полному бокалу, до того как сам он отправится в путь.

Надо вам знать, что Джон обычно только отдыхал у Калеба и кормил здесь свою старую лошадь. Ему приходилось ехать дальше, еще четыре или пять миль, а вечером на обратном пути он заезжал за Крошкой и еще раз отдыхал перед отъездом домой. Таков был распорядок дня на всех этих пирушках, с тех пор как они были установлены.

Из числа присутствующих двое, не считая жениха и невесты, отнеслись к его тосту без особого сочувствия. Это были: Крошка, слишком взволнованная и расстроенная, чтобы принимать участие в мелких событиях этого дня, и Берта, которая поспешно встала и вышла из-за стола.

— До свидания! — решительно проговорил Джон Пирибингл, надевая толстое суконное пальто. — Я вернусь в обычное время. До свидания.

— До свидания, Джон! — откликнулся Калеб.

Он произнес это машинально и так же машинально помахал рукой — в это время он смотрел на Берту, и на лице у него застыло тревожное, недоуменное выражение.

— До свидания, малец! — шутливо сказал возчик и, наклонившись, поцеловал спящего ребенка. Тилли Слоубой уже орудовала ножом и вилкой, а своего питомца положила (как ни странно, не ушибив его) в постельку, приготовленную Бертой. — До свидания! Наступит день, так я полагаю, когда ты сам выйдешь на холод, дружок, а твой старик отец останется покуривать трубку и греть свои ревматические кости у очага. Как думаешь? А где Крошка?

— Я здесь, Джон! — вздрогнув, откликнулась та.

— Ну-ка, — заметил возчик, громко хлопнув в ладоши, — где трубка?

— О трубке я забыла, Джон.

Забыла о трубке! Вот так чудеса! Она! Забыла о трубке!

— Я… я сейчас набью ее. Это быстро делается.

Однако сделала она это не очень быстро. Трубка, как всегда, лежала в кармане суконного пальто, вместе со сшитым Крошкой маленьким кисетом, из которого она брала табак; но теперь руки молодой женщины так дрожали, что запутались в завязках (хотя ручки у нее были очень маленькие и, конечно, могли бы высвободиться без труда), и возилась она очень долго. Трубку она набила и зажгла из рук вон плохо; а я-то всегда так расхваливал Крошку за эти маленькие услуги мужу! Теклтон зловеще следил за всей процедурой полузакрытым глазом, и всякий раз как взгляд его встречался со взглядом Крошки (или ловил его, ибо едва ли можно утверждать, что глаз Теклтона встречался когда-нибудь с глазами других людей; лучше сказать, что он был своего рода капканом, перехватывающим чужие взгляды), это чрезвычайно смущало миссис Пирибингл.

— Какая ты сегодня неловкая, Крошка! — сказал Джон. — Откровенно говоря, я сам набил бы трубку лучше тебя.

С этими добродушными словами он вышел, и вскоре целый оркестр в составе Джона, Боксера, старой лошади и повозки заиграл веселую музыку на дороге. Все это время Калеб стоял как во сне, глядя все с тем же растерянным выражением лица на свою слепую дочь.

— Берта! — мягко проговорил Калеб. — Что случилось? Как ты переменилась, милая, и — всего за несколько часов… с сегодняшнего утра. Ты была такой молчаливой и хмурой весь день! Что с тобой! Скажи!

— Ах, отец, отец! — воскликнула слепая девушка, заливаясь слезами. — Как жестока моя доля!

Прежде чем ей ответить, Калеб провел рукою по глазам.

— Но вспомни, какой бодрой и счастливой ты была раньше, Берта! Какая ты хорошая, и сколько людей крепко любят тебя!

— Это-то и огорчает меня до глубины сердца, милый отец! Все обо мне так заботятся! Всегда так добры ко мне! Калеб никак не мог понять ее.

— Быть… быть слепой, Берта, милая моя бедняжка, — запинаясь, проговорил он, — большое несчастье, но…

— Я никогда не чувствовала, что это несчастье! — вскричала слепая девушка. — Никогда не чувствовала этого вполне. Никогда! Вот только мне иногда хотелось увидеть тебя, увидеть его — только раз, милый отец, на одну минуточку, — чтобы узнать, какие они, те, кто мне так дорог, — она положила руки на грудь, — и кто хранится здесь! Чтобы узнать их и увериться в том, что я правильно их себе представляю. По временам (но тогда я была еще ребенком) я читала молитвы ночью и плакала при мысли о том, что твой образ и его образ, когда они поднимаются из моего сердца к небесам, может быть, не похожи на вас обоих. Но это горе жило во мне недолго. Оно проходило, и я снова была спокойной и довольной.

— И опять пройдет, — сказал Калеб.

— Отец! О мой добрый, кроткий отец, будь ко мне снисходителен, если я недобрая! — воскликнула слепая девушка. — Не это горе так тяготит меня теперь!

Отец ее не мог сдержать слез; девушка говорила с такой искренностью и страстностью, но он все еще не понимал ее.

— Подведи ее ко мне, — сказала Берта. — Я не могу больше скрывать и таить это в себе. Подведи ее ко мне, отец!

Она догадалась, что он медлит, не понимая ее, и сказала:

— Мэй. Подведи Мэй!

Мэй услышала свое имя и, тихонько подойдя к Берте, дотронулась до ее плеча. Слепая девушка тотчас же повернулась и взяла ее за руки.

— Посмотри мне в лицо, милая моя, дорогая! — сказала Берта. — Прочти его, как книгу, своими прекрасными глазами. Скажи мне — ведь оно говорит только правду, да?

— Да, милая Берта.

Не опуская неподвижного, незрячего лица, по которому быстро текли слезы, слепая девушка обратилась к Мэй с такими словами:

— Всей душой своей, всеми своими мыслями я желаю тебе добра, милая Мэй! Из всех дорогих воспоминаний, какие сохранились в моей душе, ни одного нет дороже, чем память о тех многих-многих случаях, когда ты, зрячая, во всем блеске своей красоты, заботилась о слепой Берте, а это было еще в нашем детстве, если только слепая Берта могла когда-нибудь быть ребенком! Да благословит тебя небо! Да осветит счастье твой жизненный путь! Тем более, милая моя Мэй, — и Берта, придвинувшись к девушке, крепче прижалась к ней, — тем более, моя птичка, что сегодня весть о том, что ты будешь его женой, чуть не разбила мне сердце! Отец, Мэй, Мэри! О, простите меня ради всего, что он сделал, чтобы облегчить тоску моей темной жизни, и верьте мне — ведь бог свидетель, что я не могла бы пожелать ему жены, более достойной его!

Тут она выпустила руки Мэй Филдинг и ухватилась за ее платье движением, в котором мольба сочеталась с любовью. Во время своей исповеди она опускалась все ниже и, наконец, упала к ногам подруги и спрятала слепое лицо в складках ее платья.

— Силы небесные! — воскликнул отец, сраженный правдой, которую он теперь узнал. — Неужто я обманывал ее с колыбели только для того, чтобы под конец разбить ей сердце!

Хорошо было для всех присутствующих, что Крошка, сияющая, услужливая, хлопотливая Крошка (ибо такой она и была при всех своих недостатках, хотя впоследствии вы, быть может, и возненавидите ее), хорошо было для всех присутствующих, говорю я, что Крошка находилась здесь, иначе трудно сказать, чем бы все это кончилось. Но Крошка, овладев собой, вмешалась в разговор, прежде чем Мри успела ответить, а Калеб вымолвить хоть слово.

— Успокойся, милая Берта! Пойдем со мною! Возьми ее под руку, Мэй. Так! Видите, она уже успокоилась, и какая же она милая, что так заботится о нас, — говорила бодрая маленькая женщина, целуя Берту в лоб. — Пойдем, милая Берта. Пойдем! А добрый отец ее пойдет с нею: правда, Калеб? Ну, конечно!

Да, в подобных случаях маленькая Крошка вела себя поистине благородно, и лишь закоренелые упрямцы могли бы ей противостоять. Заставив бедного Калеба и его Берту уйти в другую комнату, чтобы утешить и успокоить друг друга так, как на это были способны лишь они сами, она вскоре примчалась назад (по пословице, «свежая, как ромашка», но я скажу: еще свежее) и стала на страже около важной особы в чепце и перчатках, чтобы милая старушка ни о чем не догадалась.

— Принеси-ка мне нашего бесценного малыша, Тилли, — сказала Крошка, придвигая стул к очагу, — а пока он будет лежать у меня на коленях, миссис Филдинг расскажет мне, как лучше ухаживать за грудными младенцами, и объяснит всякие вещи, в которых я совершенно не разбираюсь. Не правда ли, миссис Филдинг?

Даже Уэльский великан, который, согласно народному выражению, был такой «простак», что проделал сам над собой роковую хирургическую операцию, подражая фокусу, исполненному во время завтрака его злейшим врагом[5], — даже этот простодушный великан и тот не попался бы в расставленную ему западню с такой легкостью, как попалась наша старушка в этот хитроумный капкан. Дело в том, что Теклтон к тому времени куда-то вышел, а все остальные минуты две разговаривали, предоставив старушку самой себе, и этого было совершенно достаточно, чтобы она потом целые сутки предавалась размышлениям о своем достоинстве и оплакивала упомянутый таинственный кризис в торговле индиго. Однако столь подобающее уважение к ее опыту со стороны молодой матери было так неотразимо, что, слегка поскромничав, старушка начала самым любезным тоном просвещать собеседницу и, сидя прямо, как палка, против лукавой Крошки, за полчаса перечислила столько верных домашних средств и рецептов, что, если бы их применить, они могли бы прикончить и вконец уничтожить юного Пирибингла, даже будь он младенцем Самсоном.

Желая переменить тему разговора, Крошка занялась шитьем (она носила в кармане содержимое целой рабочей корзинки, но как ей это удавалось, я не знаю), потом понянчила ребенка, потом еще немного пошила, потом немного пошепталась с Мэй (в то время как почтенная старушка дремала) и, таким образом, занятая по своему обыкновению то тем, то другим, даже не заметила, как прошел день. А когда стемнело и пришла пора выполнить один важный пункт устава этих пирушек а именно: взять на себя хозяйственные обязанности Берты, Крошка помешала огонь, вымела очаг, накрыла стол к чаю, опустила занавеску и зажгла свечу. Потом она сыграла одну-две песни на самодельной арфе, которую Калеб смастерил для Берты, и сыграла прекрасно, потому что природа так устроила ее нежные маленькие ушки, что они были в дружбе с музыкой, как подружились бы и с драгоценными серьгами, если бы подобные серьги у Крошки были. Тем временем пробил час, назначенный для чаепития, и Теклтон вернулся, намереваясь принять участие в трапезе и общей беседе.

Калеб с Бертой незадолго перед тем возвратились, и Калеб сел за вечернюю работу. Но бедняга не мог сосредоточиться на ней, так тревожился он за дочь и так терзался угрызениями совести. Жаль было смотреть, как он сидел, праздный, на своей рабочей скамейке, грустно глядя на Берту, а лицо его, казалось, говорило: «Неужто я обманывал ее с колыбели только для того, чтобы под конец разбить ей сердце?»

Когда же наступил вечер и чаепитие кончилось, а Крошка уже успела перемыть все чашки и блюдца, короче говоря (я все-таки должен перейти к этому — откладывать бесполезно), когда подошло время возчику вернуться, а всем — прислушиваться к любому отдаленному стуку колес, она снова переменилась: она то краснела, то бледнела и очень волновалась. Но не так, как волнуются примерные жены, прислушиваясь, не идут ли их мужья. Нет, нет и нет! Это было совсем другое волнение.

Стук колес. Топот копыт. Лай собаки. Звуки постепенно приближаются. Боксер царапает лапой дверь!

— Чьи это шаги? — вскрикнула Берта, вскочив с места.

— Чьи шаги? — отозвался возчик, стоя в дверях; загорелое лицо его было красно от резкого ночного ветра, словно ягода остролиста. — Мои, конечно!

— Другие шаги! — сказала Берта. — Шаги человека, что идет за вами!

— Ее не проведешь, — со смехом заметил возчик. — Входите, сэр. Вас примут радушно, не бойтесь!

Он говорил очень громко, и тут в комнату вошел глухой джентльмен.

— Вам он немножко знаком, Калеб, вы его один раз видели, — сказал возчик. — Вы, конечно, позволите ему передохнуть здесь, пока мы не тронемся в путь?

— Конечно, Джон, пожалуйста!

— Вот при ком совершенно безопасно говорить секреты, — сказал Джон. — У меня здоровые легкие, но можете мне поверить, трудненько им приходится, когда я с ним говорю. Садитесь, сэр! Все здесь — ваши друзья и рады видеть вас!

Сделав это заверение таким громким голосом, что не приходилось сомневаться в том, что легкие у него и впрямь здоровые, Джон добавил обычным тоном:

— Все, что ему нужно, это кресло у очага — будет себе сидеть и благодушно посматривать по сторонам. Ему угодить легко.

Берта напряженно прислушивалась к разговору. Когда Калеб подвинул гостю кресло, она подозвала отца к себе и тихо попросила описать наружность посетителя. Отец исполнил ее просьбу (на этот раз, не погрешив против истины — описание его было совершенно точным), и тогда она впервые после прихода незнакомца пошевельнулась, вздохнула и, по-видимому, перестала им интересоваться.

Добрый возчик был в прекрасном расположении духа и больше чем когда-либо влюблен в свою жену.

— Нынче Крошка была нерасторопная! — сказал он, становясь рядом с нею, поодаль от остальных, и обнимая ее здоровенной рукой. — И все-таки я почему-то люблю ее. Взгляни туда, Крошка!

Он показал пальцем на старика. Она опустила глаза. Мне кажется, она задрожала.

— Он — ха-ха-ха! — он в восторге от тебя! — сказал возчик. — Всю дорогу ни о чем другом не говорил. Ну, что ж, он славный старикан. За то он мне и нравится.

— Желала бы я, чтобы он подыскал себе лучший предмет для восхищения, — проговорила она, беспокойно оглядывая комнату, а Теклтона в особенности.

— Лучший предмет для восхищения! — жизнерадостно вскричал Джон. — Но такого не найдется. Ну, долой пальто, долой толстый шарф, долой всю теплую одежду, — и давайте уютно проведем полчасика у огонька! Я к вашим услугам, миссис. Не хотите ли сыграть со мной партию в криббедж? Вот и прекрасно! Крошка, карты и доску![6] И стакан пива, женушка, если еще осталось.

Приглашение поиграть в карты относилось к почтенной старушке, которая приняла его весьма милостиво и с готовностью, и они вскоре занялись игрой. Вначале возчик то и дело с улыбкой оглядывался вокруг, а по временам, в затруднительных случаях, подзывал к себе Крошку, чтобы она заглянула ему через плечо в карты, и советовался с нею. Но его противница настаивала на строгой дисциплине в игре и вдобавок частенько поддавалась свойственной ей слабости — втыкать в доску больше шпеньков, чем ей полагалось, а все это требовало с его стороны такой бдительности, что он уже ничего другого не видел и не слышал. Таким образом, карты постепенно поглотили все внимание Джона, и он ни о чем другом не думал, как вдруг чья-то рука легла на его плечо, и, вернувшись к действительности, он увидел Теклтона.

— Простите за беспокойство… но прошу вас… на одно слово. Немедленно!

— Мне ходить, — ответил возчик. — Решительная минута!

— Это верно, что решительная, — сказал Теклтон. — Пойдемте-ка!

В лице его было нечто такое, что заставило возчика немедленно встать и поспешно спросить, в чем дело.

— Тише! — сказал Теклтон. — Джон Пирибингл, все это очень огорчает меня. Искренне огорчает. Я опасался этого. Я с самого начала подозревал это.

— Что такое? — спросил возчик испуганно.

— Тише! Пойдемте, и я вам покажу.

Возчик последовал за ним, не говоря ни слова. Они пересекли двор под сияющими звездами и через маленькую боковую дверь прошли в контору Теклтона, где было оконце, которое выходило в склад, запертый на ночь. В конторе было темно, но в длинном, узком складе горели лампы, и потому оконце было ярко освещено.

— Одну минуту! — проговорил Теклтон. — Вы можете заглянуть в это окно, как вы думаете?

— Почему же нет? — спросил Джон.

— Еще минутку! — сказал Теклтон. — Не применяйте насилия. Это бесполезно. И это опасно. Вы сильный человек и не успеете оглянуться, как совершите убийство.

Возчик взглянул ему в лицо и отпрянул назад, как будто его ударили. Одним прыжком он очутился у окна и увидел…

О тень, омрачившая домашний очаг! О правдивый сверчок! О вероломная жена!

Джон увидел ее рядом со стариком, но это был уже не старик — он держался прямо, молодцевато, и в руках у него был парик с седыми волосами, при помощи которого он проник в осиротевший теперь, несчастный дом. Джон увидел, что Крошка слушает незнакомца, а тот наклонил голову и шепчет ей что-то на ухо; и она позволила ему обнять ее за талию, когда они медленно направлялись по тускло освещенной деревянной галерее к двери, через которую вошли. Он увидел, как они остановились, увидел, как она повернулась (это лицо, которое он так любил, в какой страшный час довелось Джону смотреть на него!), увидел, как обманщица своими руками надела парик на голову спутника и при этом смеялась над доверчивым мужем!

В первый миг он сжал в кулак могучую правую руку, точно готовясь свалить с ног льва. Но сейчас же разжал ее и заслонил ладонью глаза Теклтону (ибо он все еще любил Крошку, даже теперь), а когда Крошка и незнакомец ушли, ослабел, как ребенок, и рухнул на конторский стол.

Закутанный до подбородка, он потом долго возился с лошадью и с посылками, и вот, наконец, Крошка, готовая к отъезду, вошла в комнату.

— Едем, милый Джон! Спокойной ночи, Мэй! Спокойной ночи, Берта.

Как могла она расцеловаться с ними? Как могла она быть радостной и веселой при прощании? Как могла смотреть им в лицо, не краснея? Оказывается, могла. Теклтон внимательно наблюдал за нею, и она все это проделала.

Тилли, укачивая малыша, раз десять прошла мимо Теклтона, повторяя сонным голосом:

— Значит, вести о том, что они будут их женами, чуть не разбили им сердце, и, значит, отцы обманывали их с колыбелей, чтобы под конец разбить им сердца!

— Ну, Тилли, давай мне малыша! Спокойной ночи, мистер Теклтон. А где Джон, куда же он запропастился?

— Он пойдет пешком, поведет лошадь под уздцы, — сказал Теклтон, подсаживая ее в повозку.

— Что ты выдумал, Джон? Идти пешком? Ночью?

Закутанный возчик торопливо кивнул, а коварный незнакомец и маленькая нянька уже уселись на свои места, и старая лошадка тронулась. Боксер, ни о чем не подозревающий Боксер, убегал вперед, отбегал назад, бегал вокруг повозки и лаял торжествующе и весело, как всегда.

Теклтон тоже ушел — провожать Мэй и ее мать, а бедный Калеб сел у огня рядом с дочерью, встревоженный до глубины души, полный раскаяния, и, грустно глядя на девушку, твердил про себя: «Неужто я обманывал ее с колыбели только для того, чтобы под конец разбить ей сердце!»

Игрушки, которые были заведены ради забавы малыша, давно уже остановились, так как завод их кончился. В этой тишине, освещенные слабым светом, невозмутимо спокойные куклы, борзые кони-качалки с выпученными глазами и раздутыми ноздрями, пожилые джентльмены с подгибающимися коленями, стоящие скрючившись у подъездов, щелкунчики, строящие рожи, даже звери, попарно шествующие в ковчег, точно пансионерки на прогулке, — все они как будто оцепенели от изумления; неужели могло так случиться, что Крошка оказалась неверной, а Теклтон любимым!

0

54

Песенка третья.

Голландские часы в углу пробили десять, а возчик все еще сидел у очага. Он был так потрясен и подавлен горем, что, должно быть, напугал кукушку, и та, поспешив прокуковать свои десять мелодичных возгласов, снова скрылась в мавританском дворце и захлопнула за собою дверцу, словно не выдержав этого неприятного зрелища.

Если бы маленький косец вооружился острейшей из кос и с каждым ударом часов пронзал ею сердце возчика, он и то не мог бы нанести ему такие глубокие раны, какие нанесла Крошка.

Это сердце было так полно любви к ней, так связано с нею бесчисленными нитями чудесных воспоминаний, сплетавшихся день за днем из повседневных и разнообразных проявлений ее нежности; в это сердце она внедрилась так мягко и крепко; это сердце было так цельно, так искренне в своей верности, в нем таилась такая сила добра и неспособность ко злу, что вначале оно не могло питать ни гнева, ни мести, а могло лишь вмещать образ своего разбитого кумира.

Но медленно, очень медленно, в то время как возчик сидел, задумавшись, у своего очага, теперь холодного и потухшего, другие, гневные мысли начали подниматься в нем, подобно тому как резкий ветер поднимается к ночи. Незнакомец сейчас находится под его опозоренным кровом. Три шага — и Джон очутится у двери в его комнату. Один удар выбьет ее. «Вы не успеете оглянуться, как совершите убийство», — сказал Теклтон. Но какое же это убийство, если он даст возможность подлому негодяю схватиться с ним врукопашную? Ведь тот моложе.

Не вовремя пришла ему на ум эта мысль, нехороша она была для него. Злая эта была мысль, и она влекла его к мести, а месть способна была превратить его уютный дом в обитель привидений, мимо которой одинокие путники будут бояться идти ночью и где при свете затуманенной луны робкие люди увидят в разбитых окнах тени дерущихся и в бурю услышат дикие крики.

Тот моложе! Да, да! Тот любит ее и завоевал сердце, которое он, ее муж, не смог разбудить. Тот любит ее, и она избрала его еще в юности, она думала и мечтала о нем, она тосковала по нем, когда муж считал ее такой счастливой. Какая мука узнать об этом!

В это время она была наверху и укладывала спать малыша. Потом спустилась вниз и, видя, что Джон сидит, Задумавшись, у очага, близко подошла к нему, и — хотя он не услышал ее шагов, ибо душевные терзания сделали его глухим ко всем звукам, — придвинула свою скамеечку к его ногам. Он увидел ее только тогда, когда она коснулась его руки и заглянула ему в лицо.

Удивленно? Нет. Так ему показалось сначала, и он снова взглянул на нее, чтобы убедиться в этом. Нет, не удивленно. Внимательно, заботливо, но не удивленно. Потом лицо ее стало тревожным и серьезным, потом снова изменилось, и на нем заиграла странная, дикая, страшная улыбка. — Крошка угадала его мысли, стиснула руками лоб, опустила голову, и Джон уже ничего не видел, кроме ее распустившихся волос.

Будь он в этот миг всемогущим, он все равно пальцем не тронул бы ее, так живо в нем было возвышенное чувство милосердия. Но он не в силах был видеть, как она сжалась на скамеечке у его ног, там, где так часто сидела невинная и веселая, а он смотрел на нее с любовью и гордостью; и когда она встала и, всхлипывая, ушла, ему стало легче оттого, что место рядом с ним опустело и не нужно больше выносить ее присутствия, некогда столь желанного. Уже одно это было жесточайшей мукой, напоминавшей ему о том, каким, несчастным он стал теперь, когда порвались крепчайшие узы его жизни.

Чем сильнее он это чувствовал, тем лучше понимал, что предпочел бы видеть ее умершей с мертвым ребенком на груди, и тем больше возрастал его гнев на врага. Он огляделся по сторонам, ища оружия.

На стене висело ружье. Он снял его и сделал два-три шага к двери в комнату вероломного незнакомца. Он знал, что ружье заряжено. Смутная мысль о том, что справедливо было бы убить этого человека как дикого зверя, зародилась в его душе, разрослась и превратилась в чудовищного демона, который овладел ею целиком и неограниченно воцарился в ней, изгнав оттуда все добрые мысли.

Впрочем, это сказано неточно. Демон не изгнал добрых мыслей, но хитроумно преобразил их. Превратил их в бичи, которые гнали Джона вперед. Обратил воду в кровь, любовь в ненависть, кротость в слепую ярость. Ее образ, печальный, смиренный, но все еще с неодолимой силой взывающий к нежности и милосердию, не покидал Джона, но именно он повлек его к двери и, заставив вскинуть ружье на плечо и приложить палец к курку, крикнул в нем: «Убей его! Пока он спит!»

Джон повернул ружье, чтобы стукнуть в дверь прикладом; вот он уже поднял его; вот проснулось в нем смутное желание крикнуть тому человеку, чтобы он, ради всего святого, спасся бегством в окно…

Но вдруг тлеющие угли вспыхнули, залили весь очаг ярким светом, и застрекотал сверчок!

Ни один звук, ни один человеческий голос — даже ее голос — не мог бы так тронуть и смягчить Джона. Он ясно услышал безыскусственные слова, которыми она некогда выражала свою привязанность к этому сверчку; ее взволнованное, правдивое лицо, каким оно было тогда, снова предстало перед его глазами; ее милый голос — ах, что это был за голос! какой уютной музыкой он звучал у домашнего очага честного человека! — ее милый голос все звенел и звенел, пробуждая лучшие его чувства.

Он отшатнулся от двери, как лунатик, разбуженный во время страшного сновидения, и отложил ружье в сторону. Закрыв лицо руками, он снова сел у огня, и слезы принесли ему облегчение.

Но вот сверчок вышел из-за очага и предстал перед Джоном в образе сказочного призрака.

— «Я люблю его, — послышался голос этого призрака, повторявший слона, памятные Джону, — люблю за то, что слушала его столько раз, и за все те мысли, что посещали меня под его безобидную песенку».

— Да, так она сказала! — воскликнул возчик. — Это правда!

— «Наш дом — счастливый Дом, Джон, и потому я так люблю сверчка!»

— Поистине он был счастливым, — ответил возчик, — она всегда приносила счастье этому дому… до сих пор.

— Такая кроткая, такая хлопотунья, жизнерадостная, прилежная и веселая! — прозвучал голос.

— Иначе я не мог бы любить ее так, как любил, — отозвался возчик.

Голос поправил его:

— Как люблю. Возчик повторил:

— Как любил.

Но уже неуверенно. Язык не слушался его и говорил по-своему, за себя и за него.

Призрак поднял руку, словно заклиная его, и сказал:

— Ради твоего домашнего очага…

— Очага, который она погасила, — перебил его возчик.

— Очага, который она — так часто! — освещала и украшала своим присутствием, — сказал сверчок, — очага, который без нее был бы просто грудой камней, кирпича и заржавленного железа, но который благодаря ей стал алтарем твоего дома; а на этом алтаре ты каждый вечер предавал закланию какую-нибудь мелкую страсть, себялюбивое чувство или заботу и приносил в дар душевное спокойствие, доверие и сердце, переполненное любовью, так что дым этого бедного очага поднимался к небу, благоухая сладостней, чем самые драгоценные ароматы, сжигаемые на самых, драгоценных жертвенниках во всех великолепных храмах мира!.. Ради твоего домашнего очага, в этом тихом святилище, овеянный нежными воспоминаниями, услышь ее! Услышь меня! Услышь все, что говорит на языке твоего очага и дома!

— И защищает ее? — спросил возчик.

— Все, что говорит на языке твоего очага и дома, не может не защищать ее! — ответил сверчок. — Ибо все это говорит правду.

И пока возчик по-прежнему сидел в раздумье, подперев голову руками, призрак сверчка стоял рядом с ним, могуществом своим внушая ему свои мысли и показывая их ему, как в зеркале или на картине. Он был не один, этот призрак. Из кирпичей очага, из дымохода, из часов, трубки, чайника и колыбели; с пола, со стен, с потолка и лестницы; из повозки во дворе, из буфета в доме и всей хозяйственной утвари; из каждой вещи и каждого места, с которыми она соприкасалась и которые вызывали в душе ее несчастного мужа хоть одно воспоминание о ней, — отовсюду толпой появлялись феи. И они не только стояли рядом с Джоном, как сверчок, — они трудились не покладая рук. Они воздавали всяческий почет ее образу. Они хватали Джона за полы и заставляли смотреть туда, где возникал образ Крошки. Они теснились вокруг нее, и обнимали ее, и бросали цветы ей под ноги. Своими крохотными ручонками они пытались возложить венец на ее прекрасную головку. Они всячески выражали свою любовь и привязанность к ней; они говорили без слов, что нет на свете ни одного безобразного, злого или осуждающего существа, которое знало бы этот образ, ибо знают его только они, шаловливые феи, и восхищаются им.

Мысли Джона были верны ее образу. Она всегда жила в его душе.

Вот она села с иголкой перед огнем и навевает про себя. Такая веселая, прилежная, стойкая маленькая Крошка! Феи тотчас же кинулись к Джону, будто сговорившись, и все как одна впились в него глазами, словно спрашивая: «Неужели это та легкомысленная жена, которую ты оплакиваешь?»

Снаружи послышалась веселая музыка, громкие голоса и смех. Толпа молодежи ворвалась в дом; тут были Мэй Филдинг и множество хорошеньких девушек. Крошка была красивей всех и такая же молоденькая, как любая из них. Они пришли, чтобы позвать ее с собой. Они собирались на танцы. А чьи ножки, как не ее, были рождены именно для танцев? Но Крошка засмеялась, покачала головой и с таким ликующим вызовом показала на свою стряпню, варившуюся на огне, и на стол, накрытый к обеду, что стала еще милее прежнего. И вот она весело распрощалась с ними, кивая своим незадачливым кавалерам, одному за другим, по мере того как они уходили, но кивая с таким шутливым равнодушием, что одного этого было бы довольно, чтобы они немедленно пошли топиться, если только они были влюблены в нее; а так оно, наверное, и было в той или иной степени, — ведь никто не мог устоять против нее. Однако равнодушие было не в ее характере. О нет! Вскоре к дверям подошел некий возчик, и — милая! — с какой же радостью она его встретила!

И опять все феи разом кинулись к Джону и, пристально глядя на него, как будто спросили: «Неужели это жена, которая тебя покинула?»

Тень упала на зеркало или картину — называйте это как хотите. Огромная тень незнакомца в том виде, в каком он впервые стоял под их кровом, и она закрыла поверхность этого зеркала или картины, затмив все остальное. Но шустрые феи, усердные, как пчелки, так старались, что стерли эту тень, и поверхность снова стала чистой. И Крошка появилась опять, все такая же ясная и красивая.

Она качала в колыбели своего малыша и тихо пела ему, положив головку на плечо двойника того задумавшегося человека, близ которого стоял волшебный сверчок.

Ночь — я хочу сказать, настоящая ночь, не та, что протекала по часам фей, — теперь кончалась, и когда возчик мысленно увидел жену у колыбели ребенка, луна вырвалась из-за облаков и ярко засияла в небе. Быть может, какой-то тихий, мягкий свет засиял и в душе Джона: теперь он уже более спокойно мог думать о том, что произошло.

Тень незнакомца по временам падала на зеркало — огромная и отчетливая, — но она была уже не такой темной, как раньше. Всякий раз, как она возникала, феи издавали горестный стон и, с непостижимой быстротой двигая ручками и ножками, соскребали ее прочь. А всякий раз, как они добирались до Крошки и снова показывали ее Джону, ясную и красивую, они громко ликовали.

Они всегда показывали ее красивой и ясной, потому что они были духами семейного очага, которых всякая ложь убивает, и раз они могли знать только правду, то чем же была для них Крошка, как не тем деятельным, сияющим, милым маленьким созданием, которое было светом и солнцем в доме возчика?!

Феи пришли в необычайное волнение, когда показали, как она с малышом на руках болтает в кучке благоразумных старух матерей, делая вид, будто сама она необычайно почтенная и семейственная женщина, и как она, степенно, сдержанно, по-старушечьи опираясь на руку мужа, старается (она, такой еще не распустившийся цветок!) убедить их, что она отреклась от всех мирских радостей, а быть матерью для нее не ново; но в то же мгновение феи показали, как она смеется над возчиком за то, что он такой неловкий, как поправляет воротник его рубашки, чтобы придать мужу нарядный вид, и весело порхает по этой самой комнате, уча его танцевать!

Но когда феи показали ему Крошку вместе со слепой девушкой, они повернулись и уставились на него во все глаза, — ибо если Крошка вносила бодрость и оживление всюду, где ни появлялась, то в доме Калеба Пламмера эти ее качества, можно сказать, вырастали в целую гору и переливались через край. Любовь слепой девушки к Крошке, ее вера в подругу, ее признательность; милое старание Крошки уклониться от выражений благодарности; искусные уловки, с помощью которых она заполняла каждую минуту своего пребывания у Берты каким-нибудь полезным занятием по хозяйству, и трудилась изо всех сил, делая вид, будто отдыхает; ее щедрые запасы неизменных лакомств в виде паштета из телятины с ветчиной и пива в бутылках; ее сияющее личико, когда, дойдя до двери, она оглядывалась, чтобы бросить на друзей последний прощальный взгляд; ее удивительное уменье казаться неотъемлемой принадлежностью мастерской игрушек, так что вся она, начиная с аккуратной ножки и до самой маковки, представлялась здесь чем-то необходимым, без чего нельзя обойтись, — все это приводило фей в восторг и внушало им любовь к Крошке. А один раз они все вместе с мольбой взглянули на возчика и, в то время как некоторые из них прятались в платье Крошки и ласкали ее, как будто проговорили: «Неужели это жена, обманувшая твое доверие?»

Не раз, не два и не три за время этой долгой ночи, проведенной Джоном в размышлениях, феи показывали ему, как Крошка сидит на своей любимой скамеечке, поникнув головой, сжав руками лоб, окутанная распустившимися волосами. Такою он видел ее в последний раз. А когда они заметили, как она печальна, они даже не повернулись, чтобы взглянуть на возчика, а столпившись вокруг нее, утешали ее, целовали и торопились выразить ей свое сочувствие и любовь, а о нем позабыли окончательно.

Так прошла ночь. Луна закатилась; звезды побледнели, настал холодный рассвет; взошло солнце. Возчик все еще сидел, задумавшись, у очага. Он просидел здесь, опустив голову на руки, всю ночь. И всю ночь верный сверчок стрекотал за очагом. Всю ночь Джон прислушивался к его голоску. Всю ночь домашние феи хлопотали вокруг него. Всю ночь она, Крошка, нежная и непорочная, являлась в зеркале, кроме тех мгновений, когда на него падала некая тень.

Джон встал, когда уже совсем рассвело, умылся и оделся. Сегодня он не мог бы спокойно заниматься своей обычной работой — у него на это не хватило бы духу, — но это не имело значения, потому что сегодня был день свадьбы Теклтона, и возчик заранее нашел себе заместителя. Он собирался пойти вместе с Крошкой в церковь на венчание. Но теперь об этом не могло быть и речи. Сегодня исполнилась годовщина их свадьбы. Не думал он, что такой год может так кончиться!

Возчик ожидал, что Теклтон заявится к нему спозаранку, и не ошибся. Он всего лишь несколько минут ходил взад и вперед мимо дверей своего дома, как вдруг увидел, что фабрикант игрушек едет по дороге в карете. Когда карета подъехала, Джон заметил, что Теклтон принарядился к свадьбе и украсил голову своей лошади цветами и бантами.

Конь больше смахивал на жениха, чем сам Теклтон, чей полузакрытый глаз казался еще более неприятно выразительным, чем когда-либо. Но возчик не обратил на это особого внимания. Мысли его были заняты другим.

— Джон Пирибингл! — сказал Теклтон с соболезнующим видом. — Как вы себя чувствуете сегодня утром, друг мой?

— Я плохо провел ночь, мистер Теклтон, — ответил возчик, качая головой, — потому что в мыслях у меня расстройство. Но теперь это прошло! Можете вы уделить мне с полчаса, чтобы нам поговорить наедине?

— Для этого я и приехал, — сказал Теклтон, вылезая из экипажа. — Не беспокойтесь о лошади. Обмотайте вожжи вокруг столба, дайте ей клочок сена, и она будет стоять спокойно.

Возчик принес сена из конюшни, бросил его лошади и вместе с Теклтоном направился к дому.

— Вы венчаетесь не раньше полудня, — проговорил возчик, — так, кажется?

— Да, — ответил Теклтон. — Времени хватит. Времени хватит.

Они вошли в кухню и увидели, что Тилли Слоубой стучит в дверь незнакомца, до которой было лишь несколько шагов. Один ее очень красный глаз (Тилли плакала всю ночь напролет, потому что плакала ее хозяйка) приник к замочной скважине, а сама она стучала изо всех сил, и вид у нее был испуганный.

— Позвольте вам доложить, никто не отвечает, — сказала Тилли, оглядываясь кругом. — Только бы никто не взял да не помер, позвольте вам доложить!

Мисс Слоубой подчеркнула это человеколюбивое пожелание новыми разнообразными стуками и пинками в дверь, но они ни к чему не привели.

— Может быть, мне войти? — сказал Теклтон. — Тут что-то странное.

Возчик, отвернувшись от двери, сделал ему знак, чтобы он вошел, если хочет.

Итак, Теклтон пришел на помощь Тилли Слоубой. Он тоже принялся стучать и колотить ногой в дверь и тоже не добился никакого ответа. Но он догадался повернуть ручку двери и, когда дверь легко открылась, просунул голову в комнату, оглядел ее, вошел и тотчас выбежал вон.

— Джон Пирибингл, — шепнул Теклтон на ухо возчику, — надеюсь, ночью не произошло ничего… никаких безрассудств?

Возчик быстро обернулся к нему.

— Дело в том, что его нет, — сказал Теклтон, — а окно открыто! Правда, я не заметил никаких следов… но окно почти на одном уровне с садом… и я побаиваюсь, не было ли здесь драки. А?

Он почти совсем зажмурил свой выразительный глаз и очень сурово смотрел на возчика. И глаз его, и лицо, и все тело резко перекосились. Казалось, он хотел вывинтить правду из собеседника.

— Успокойтесь, — сказал возчик. — Вчера вечером он вошел в эту комнату, не обиженный мною ни словом, ни делом, и с тех пор никто в нее не входил. Он ушел по доброй воле. Я с радостью убежал бы отсюда и всю жизнь ходил бы из дома в дом, прося милостыни, если бы только мог изменить этим прошлое и сделать так, чтобы он никогда к нам не являлся. Но он пришел и ушел. А у меня с ним покончено навсегда.

— Вот как! Мне кажется, он отделался довольно легко, — сказал Теклтон, усаживаясь в кресло.

Возчик не заметил его насмешки. Он тоже сел и на минуту прикрыл лицо рукой, прежде чем заговорить.

— Вчера вечером, — проговорил он, наконец, — вы показали мне мою жену, жену, которую я люблю, когда она тайно…

— И с нежностью, — ввернул Теклтон.

— …встретилась с этим человеком наедине и помогла ему изменить его наружность. Хуже этого зрелища для меня быть не могло. И уж кому-кому, а вам я ни за что на свете не позволил бы показывать все это мне, если бы знал, что увижу.

— Признаюсь, у меня всегда были подозрения, — сказал Теклтон, — потому-то меня здесь и недолюбливали.

— Но так как именно вы показали мне это, — продолжал возчик, не обращая на него внимания, — и так как вы видели ее, мою жену, жену, которую я люблю, — и голос, и взгляд, и руки его стали тверже, когда он повторял эти слова, видимо исполняя какое-то обдуманное решение, — так как вы видели ее в такой порочащей обстановке, справедливо и нужно, чтобы вы взглянули на все это моими глазами и узнали, что делается у меня на сердце и какого я об этом мнения. Потому что я решился, — сказал возчик, пристально глядя на собеседника, — и теперь ничто не может изменить мое решение.

Теклтон пробормотал несколько общих одобрительных фраз насчет необходимости того или иного возмездия, однако вид собеседника внушал ему большой страх. Как ни прост, как ни грубоват был возчик, в наружности его было что-то достойное и благородное, а это бывает только в тех случаях, когда и душа человека возвышенная и честная.

— Я человек простой, неотесанный, — продолжал возчик, — и никаких заслуг не имею. Я человек не большого ума, как вам отлично известно. Я человек не молодой. Я люблю свою маленькую Крошку потому, что знал ее еще ребенком и видел, как она росла в родительском доме; люблю потому, что знаю, какая она хорошая; потому, что многие годы она была мне дороже жизни. Немало найдется мужчин, с которыми мне не сравниться, но я думаю, что никто из них не мог бы так любить мою маленькую Крошку, как люблю ее я!

Он умолк и некоторое время постукивал ногой по полу, потом продолжал:

— Я часто думал, что хоть я и недостаточно хорош для нее, но буду ей добрым мужем, потому что знаю ей цену, быть может, лучше других; так вот я сам себя уговорил и начал подумывать, что, пожалуй, нам можно будет пожениться. И, наконец, так и вышло, и мы действительно поженились!

— Ха! — произнес Теклтон, многозначительно качнув головой.

— В себе самом я разбирался; я знал, что во мне происходит, знал, как крепко я ее люблю и как счастлив я буду с нею, — продолжал возчик, — но я недостаточно, — и теперь я это понимаю, — недостаточно думал о ней.

— Ну, конечно! — сказал Теклтон. — Взбалмошность, легкомыслие, непостоянство, страсть вызывать всеобщее восхищение! Не подумали! Вы все это упустили из виду! Ха!

— Не перебивайте, пока вы меня не поймете, — довольно сурово проговорил возчик, — а вам до этого еще далеко. Если вчера я одним ударом свалил бы с ног человека, посмевшего произнести хоть слово против нее, то сегодня я растоптал бы его, как червяка, будь он даже моим родным братом!

Фабрикант игрушек, пораженный, смотрел на него. Джон продолжал более мягким тоном.

— Подумал ли я о том, — говорил возчик, — что оторвал ее — такую молодую и красивую — от ее сверстниц и подруг, от общества, украшением которого она была, в котором она сияла, как самая яркая звездочка, и запер ее в своем унылом доме, где ей день за днем пришлось скучать со мной? Подумал ли я о том, как мало я подходил к ее веселости, бойкости и как тоскливо было женщине такого живого нрава жить с таким человеком, как я, вечно занятым своей работой? Подумал ли я о том, что моя любовь к ней вовсе не заслуга и не мое преимущество перед другими, — ведь всякий, кто ее знает, не может не любить ее? Ни разу не подумал! Я воспользовался тем, что она во всем умеет находить радость и ниоткуда не ждет плохого, и женился на ней. Лучше бы этого не случилось! Для нее, не для меня.

Фабрикант игрушек смотрел на него не мигая. Даже полузакрытый глаз его теперь открылся.

— Благослови ее небо, — сказал возчик, — за то, что она так весело, так усердно старалась, чтобы я не заметил всего этого! И да простит мне небо, что я, тугодум, сам не догадался об этом раньше. Бедное дитя! Бедная Крошка! И я не догадывался ни о чем, хотя видел в ее глазах слезы, когда при ней говорили о таких браках, как наш! Ведь я сотни раз видел, что тайна готова сорваться с ее дрожащих губ, но до вчерашнего вечера ни о чем не подозревал! Бедная девочка! И я мог надеяться, что она полюбит меня! Я мог поверить, что она любит!

— Она выставляла напоказ свою любовь к вам, — сказал Теклтон. — Она так подчеркивала ее, что, сказать правду, это-то и начало возбуждать во мне подозрение.

И тут он заговорил о превосходстве Мэй Филдинг, которая, уж конечно, никогда не выставляла напоказ своей любви к нему, Теклтону.

— Она старалась, — продолжал бедный возчик, волнуясь больше прежнего, — я только теперь начинаю понимать, как усердно она старалась быть мне послушной и доброй женой, какой хорошей она была, как много она сделала, какое у нее мужественное и сильное сердце, и пусть об этом свидетельствует счастье, которое я испытал в этом доме! Это будет меня хоть как-то утешать и поддерживать, когда я останусь здесь один.

— Один? — сказал Теклтон. — Вот как! Значит, вы хотите что-то предпринять в связи с этим?

— Я хочу, — ответил возчик, — отнестись к ней с величайшей добротой и по мере сил загладить свою вину перед нею. Я могу избавить ее от каждодневных мучений неравного брака и стараний скрыть эти мученья. Она будет свободна — настолько, насколько я могу освободить ее.

— Загладить вину… перед ней! — воскликнул Теклтон, крутя и дергая свои огромные уши. — Тут что-то не так. Вы, конечно, не то хотели сказать.

Возчик схватил фабриканта игрушек за воротник и потряс его, как тростинку.

— Слушайте! — сказал он. — И постарайтесь правильно услышать. Слушайте меня. Понятно я говорю?

— Да уж куда понятнее, — ответил Теклтон.

— И говорю именно то, что хочу сказать?

— Да уж, видать, то самое.

— Я всю ночь сидел здесь у очага… всю ночь! — воскликнул возчик. — На том самом месте, где она часто сидела рядом со мной, обратив ко мне свое милое личико. Я вспомнил всю ее жизнь, день за днем. Я представил себе мысленно ее милый образ во все часы этой жизни. И, клянусь душой, она невинна, — если только есть на свете Высший суд, чтобы отличить невинного от виновного!

Верный сверчок за очагом! Преданные домашние феи!

— Гнев и недоверие покинули меня, — продолжал возчик, — и осталось только мое горе. В недобрый час какой то прежний поклонник, который был ей больше по душе и по годам, чем я, какой-то человек, которому она отказала из-за меня, возможно, против своей воли, теперь вернулся. В недобрый час она была застигнута врасплох, не успела подумать о том, что делает, и, став его сообщницей, скрыла его обман от всех. Вчера вечером она встретилась с ним, пришла на свидание, и мы с вами это видели. Она поступила нехорошо. Но во всем остальном она невинна, если только есть правда на земле!

— Если вы такого мнения… — начал Теклтон.

— Значит, пусть она уйдет! — продолжал возчик. — Пусть уйдет и унесет с собой мои благословения за те многие счастливые часы, которые подарила мне, и мое прощение за ту муку, которую она мне причинила. Пусть уйдет и вновь обретет тот душевный покой, которого я ей желаю! Меня она не возненавидит! Она будет лучше ценить меня, когда я перестану быть ей помехой и когда цепь, которой я опутал ее, перестанет ее тяготить. Сегодня годовщина того дня, когда я увез ее из родного дома, так мало думая о ее благе. Сегодня она вернется домой, и я больше не буду ее тревожить. Родители ее нынче приедут сюда — мы собирались провести этот день вместе, — и они отвезут ее домой. Там ли она будет жить или где-нибудь еще, все равно я в ней уверен. Она покинет меня беспорочной и такой, конечно, проживет всю жизнь. Если же я умру — а я, возможно, умру, когда она будет еще молодая, потому что за эти несколько часов я пал духом, — она узнает, что я вспоминал и любил ее до своего смертного часа! Вот к чему приведет то, что вы показали мне. Теперь с этим покончено!

— О нет, Джон, не покончено! Не говори, что покончено! Еще не совсем. Я слышала твои благородные слова. Я не могла уйти украдкой, притвориться, будто не узнала того, за что я тебе так глубоко благодарна. Не говори, что с этим покончено, пока часы не пробьют снова!

Она вошла в комнату вскоре после прихода Теклтона и все время стояла здесь. На Теклтона она не взглянула, но от мужа не отрывала глаз. Однако она держалась вдали от него, насколько возможно дальше, и хотя говорила со страстной искренностью, но даже в эту минуту не подошла к нему ближе. Как не похоже это было на нее, прежнюю!

— Никакая рука не смастерит таких часов, что могли бы снова пробить для меня час, ушедший в прошлое, — сказал возчик со слабой улыбкой, — но пусть будет так, дорогая, если ты этого хочешь. Часы пробьют скоро. А что я говорю, это неважно. Для тебя я готов и на более трудное дело.

— Так! — буркнул Теклтон. — Ну, а мне придется уйти, потому что, когда часы начнут бить, мне пора будет ехать в церковь. Всего доброго, Джон Пирибингл. Скорблю о том, что лишаюсь удовольствия видеть вас у себя. Скорблю об этой утрате и о том, чем она вызвана!

— Я говорил понятно? — спросил возчик, провожая его до дверей!

— Вполне!

— И вы запомните то, что я вам сказал?

— Ну, если вы принуждаете меня высказаться, — проговорил Теклтон, сперва, осторожности ради, забравшись в свой экипаж, — признаюсь, что все это было очень неожиданно, и я вряд ли это позабуду.

— Тем лучше для нас обоих, — сказал возчик. — Прощайте. Желаю вам счастья!

— Хотел бы и я пожелать того же самого вам, — отозвался Теклтон, — но не могу. Поэтому ограничусь тем, что только поблагодарю вас. Между нами (я, кажется, уже говорил вам об этом, я не думаю, чтобы мой брак был менее счастливым, оттого, что Мэй до свадьбы не слишком мне льстила и не выставляла напоказ своих чувств. Прощайте! Подумайте о себе!

Возчик стоял и смотрел ему вслед, пока Теклтон не отъехал так далеко, что стал казаться совсем ничтожным — меньше цветов и бантов на своей лошади, а тогда Джон глубоко вздохнул и принялся ходить взад и вперед под ближними вязами, словно не находя себе места: ему не хотелось возвращаться в дом до тех пор, пока часы не начнут бить.

Маленькая жена его, оставшись одна, горько плакала; но по временам удерживалась от слез и, вытирая глаза, восклицала — какой у нее добрый, какой хороший муж! А раз или два она даже рассмеялась, да так радостно, торжествующе и непоследовательно (ведь плакала она не переставая), что Тилли пришла в ужас.

— О-у, пожалуйста, перестаньте! — хныкала Тилли. — И так уж хватает всего — впору уморить и похоронить младенчика, позвольте вам доложить!

— Ты будешь иногда приносить его сюда к отцу, Тилли, когда я уже не смогу больше оставаться здесь и перееду к родителям? — спросила ее хозяйка, вытирая глаза.

— О-у, пожалуйста, перестаньте! — вскричала Тилли, откидывая назад голову и испуская громкий вопль; в этот миг она была необыкновенно похожа на Боксера. — О-у, пожалуйста, не надо! О-у, что это со всеми сделалось и что все сделали со всеми, отчего все сделались такими несчастными! О-у-у-у!

Тут мягкосердечная Слоубой разразилась жестоким воплем, особенно громогласным, потому что она так долго сдерживалась; и она непременно разбудила бы малыша и напугала бы его так, что с ним, наверное, случилось бы серьезное недомогание (скорей всего, родимчик), если бы не увидела вдруг Калеба Пламмера, который входил в комнату под руку с дочерью. Это напомнило Тилли о том, что надо вести себя прилично, и она несколько мгновений стояла как вкопанная, широко разинув рот и не издавая ни звука, а потом, ринувшись к кроватке, на которой спал малыш, принялась отплясывать какой-то дикий танец, вроде пляски святого Витта, одновременно тыкаясь лицом и головой в постель и, по-видимому, получая большое облегчение от этих необыкновенных движений.

— Мэри! — проговорила Берта. — Ты не на свадьбе?

— Я говорил ей, что вас там не будет, сударыня, — прошептал Калеб. — Я кое-что слышал вчера вечером. Но, дорогая моя, — продолжал маленький человек, с нежностью беря ее за обе руки, — мне все равно, что они говорят. Я им не верю. Я недорого стою, но скорее дал бы разорвать себя на куски, чем поверил бы хоть одному слову против вас!

Он обнял ее и прижал к себе, как ребенок прижимает куклу.

— Берта не могла усидеть дома нынче утром, — сказал Калеб. — Я знаю, она боялась услышать колокольный звон в, не доверяя себе, не хотела оставаться так близко от них в день их свадьбы. Поэтому мы встали рано и пошли к вам.

Я думал о том, что я натворил, — продолжал Калеб после короткой паузы, — и ругательски ругал себя за то, что причинил ей такое горе, а теперь прямо не знаю, как быть и что делать. И я решил, что лучше мне сказать ей всю правду, только вы, сударыня, побудьте уж в это время со мною. Побудете? — спросил он, весь дрожа. — Не знаю, как это на нее подействует; не знаю, что она обо мне подумает; не знаю, станет ли она после этого любить своего бедного отца. Но для нее будет лучше, если она узнает правду, а я, что ж, я получу по заслугам!

— Мэри, — промолвила Берта, — где твоя рука? Ах, вот она, вот она! — Девушка с улыбкой прижала к губам руку Крошки и прилегла к ее плечу. — Вчера вечером я слышала, как они тихонько говорили между собой и за что-то осуждали тебя. Они были неправы.

Жена возчика молчала. За нее ответил Калеб.

— Они были неправы, — сказал он.

— Я это знала! — торжествующе воскликнула Берта. — Так я им и сказала. Я и слышать об этом не хотела. Как можно осуждать ее! — Берта сжала руки Крошки и коснулась нежной щекой ее лица. — Нет! Я не настолько слепа.

Отец подошел к ней, а Крошка, держа ее за руку, стояла с другой стороны.

— Я всех вас знаю, — сказала Берта, — и лучше, чем вы думаете. Но никого не знаю так хорошо, как ее. Даже тебя, отец. Из всех моих близких нет ни одного и вполовину такого верного и честного человека, как она. Если бы я сейчас прозрела, я нашла бы тебя в целой толпе, хотя бы ты не промолвила ни слова! Сестра моя!

— Берта, дорогая! — сказал Калеб. — У меня кое-что лежит на душе, и я хотел бы тебе об этом сказать, пока мы здесь одни. Выслушай меня, пожалуйста! Мне нужно признаться тебе кое в чем, милая.

— Признаться, отец?

— Я обманул тебя и сам совсем запутался, дитя мое, — сказал Калеб, и расстроенное лицо его приняло покаянное выражение. — Я погрешил против истины, жалея тебя, и поступил жестоко.

Она повернула к нему изумленное лицо и повторила:

— Жестоко?

— Он осуждает себя слишком строго, Берта, — промолвила Крошка. — Ты сейчас сама это скажешь. Ты первая скажешь ему это.

— Он… был жесток ко мне! — воскликнула Берта с недоверчивой улыбкой.

— Невольно, дитя мое! — сказал Калеб. — Но я был жесток, хотя сам не подозревал об этом до вчерашнего дня. Милая моя слепая дочка, выслушай и прости меня! Мир, в котором ты живешь, сердце мое, не такой, каким я его описывал. Глаза, которым ты доверялась, обманули тебя.

По-прежнему обратив к нему изумленное лицо, девушка отступила назад и крепче прижалась к подруге.

— Жизнь у тебя трудная, бедняжка, — продолжал Калеб, — а мне хотелось облегчить ее. Когда я рассказывал себе о разных предметах и характере людей, я описывал их неправильно, я изменял их и часто выдумывал то, чего на самом деле не было, чтобы ты была счастлива. Я многое скрывал от тебя, я часто обманывал тебя — да простит мне бог! — и окружал тебя выдумками.

— Но живые люди не выдумки! — торопливо проговорила она, бледнея и еще дальше отступая от него. — Ты не можешь их изменить!

— Я это делал, Берта, — покаянным голосом промолвил Калеб. — Есть один человек, которого ты знаешь, милочка моя…

— Ах, отец! Зачем ты говоришь, что я знаю? — ответила она с горьким упреком. — Кого и что я знаю! — Ведь у меня нет поводыря! Я слепа и так несчастна!

В тревоге она протянула вперед руки, как бы нащупывая себе путь, потом в отчаянии и тоске закрыла ими лицо.

— Сегодня свадьба, — сказал Калеб, — и жених — суровый, корыстный, придирчивый человек. Он много лет был жестоким хозяином для нас с тобой, дорогая моя. Он урод — и душой и телом. Он всегда холоден и равнодушен к другим. Он совсем не такой, каким я изображал его тебе, дитя мое. Ни в чем не похож!

— О, зачем, — вскричала слепая девушка, которая, как видно, невыразимо страдала, — зачем ты это сделал? Зачем ты переполнил мое сердце любовью, а теперь приходишь и, словно сама смерть, отнимаешь у меня того, кого я люблю? О небо, как я слепа! Как беспомощна и одинока!

Удрученный отец опустил голову, и одно лишь горе и раскаяние были его ответом.

Берта страстно предавалась своей скорби; как вдруг сверчок начал стрекотать за очагом, и услышала его она одна. Он стрекотал не весело, а как-то слабо, едва слышно, грустно. И звуки эти были так печальны, что слезы потекли из глаз Берты, а когда волшебный призрак сверчка, всю ночь стоявший рядом с возчиком, появился сзади нее и указал ей на отца, слезы ее полились ручьем.

Вскоре она яснее услышала голос сверчка и, несмотря на свою слепоту, почувствовала, что волшебный призрак стоит около ее отца.

— Мэри, — проговорила слепая девушка, — скажи мне, какой у нас дом? Какой он на самом деле?

— Это бедный дом, Берта, очень бедный и пустой. Он больше одной зимы не продержится — не сможет устоять против ветра и дождя. Он так же плохо защищен от непогоды, Берта, — продолжала Крошка тихим, но ясным голосом, — как твой бедный отец в своем холщовом пальто.

Слепая девушка, очень взволнованная, встала и отвела Крошку в сторону.

— А эти подарки, которыми я так дорожила, которые появлялись неожиданно, словно кто-то угадывал мои желания, и так меня радовали, — сказала она, вся дрожа, — от кого они были? Это ты их присылала?

— Нет.

— Кто же?

Крошка поняла, что Берта сама догадалась, и промолчала. Слепая девушка снова закрыла руками лицо, но совсем не так, как в первый раз.

— Милая Мэри, на минутку, на одну минутку! Отойдем еще чуть подальше. Вот сюда. Говори тише. Ты правдива, я знаю. Ты не станешь теперь обманывать меня, нет?

— Нет, конечно, Берта.

— Да, я уверена, что не станешь. Ты так жалеешь меня. Мэри, посмотри на то место, где мы только что стояли, где теперь стоит мой отец, мой отец, который так жалеет и любит меня, и скажи, что ты видишь.

— Я вижу старика, — сказала Крошка, которая отлично все понимала, — он сидит, согнувшись, в кресле, удрученный, опустив голову на руки, — как бы ожидая, что дочь утешит его.

— Да, да. Она утешит его. Продолжай.

— Он старик, он одряхлел от забот и работы. Это худой, истощенный, озабоченный седой старик. Я вижу — сейчас он унылый и подавленный, он сдался, он больше не борется. Но, Берта, раньше я много раз видела, как упорно он боролся, чтобы достигнуть одной заветной цели. И я чту его седины и благословляю его.

Слепая девушка отвернулась и, бросившись на колени перед отцом, прижала к груди его седую голову.

— Я пpoзpeлa. Прозрела! — вскричала она. — Долго я была слепой, теперь глаза у меня открылись. Я никогда не знала его! Подумать только, ведь я могла бы умереть, не зная своего отца, а он так любит меня!

Волнение мешало Калебу говорить.

— Никакого красавца, — воскликнула слепая девушка, обнимая отца, — не могла бы я так горячо любить и лелеять, как тебя! Чем ты седее, чем дряхлее, тем дороже ты мне, отец! И пусть никто больше не говорит, что я слепая. Ни морщинки на его лице, ни волоса на его голове я не позабуду в своих благодарственных молитвах!

Калеб с трудом проговорил:

— Берта!

— И я в своей слепоте верила ему, — сказала девушка, лаская его со слезами глубокой любви, — и я считала, что он совсем другой! И, живя с ним, с тем, кто всегда так заботился обо мне, живя с ним бок о бок день за днем, я и не подозревала об этом!

— Веселый, щеголеватый отец в синем пальто, — промолвил бедный Калеб, — он исчез, Берта!

— Ничто не исчезло! — возразила она. — Нет, дорогой отец! Все — здесь, в тебе. Отец, которого я так любила, отец, которого я любила недостаточно и никогда не знала, благодетель, которого я привыкла почитать и любить за участие его ко мне, — все они здесь, все слились в тебе. Ничто для меня не умерло. Душа того, что мне было дороже всего, — здесь, здесь, и у нее дряхлое лицо и седые волосы. А я уже не слепая, отец!

Все внимание Крошки было поглощено отцом и дочерью, но теперь, взглянув на маленького косца на мавританском лугу, она увидела, что через несколько минут часы начнут бить и тотчас же стала какой-то нервной и возбужденной.

— Отец, — нерешительно проговорила Берта, — Мэри…

— Да, моя милая. — ответил Калеб, — вот она.

— А она не изменилась? Ты никогда не говорил мне неправды о ней?

— Боюсь, что я сделал бы это, милая, — ответил Калеб, — если бы мог изобразить ее лучше, чем она есть. Но если я менял ее, то, наверно, лишь к худшему. Ничем ее нельзя украсить, Берта.

Слепая девушка задала этот вопрос, уверенная в ответе, а все-таки приятно было смотреть на ее восторг и торжество, когда она снова обняла Крошку.

— Однако, милая, могут произойти перемены, о которых ты и не думаешь, — сказала Крошка. — Я хочу сказать, перемены к лучшему, перемены, которые принесут много радости кое-кому из нас. И если это случится, ты не будешь слишком поражена и потрясена? Кажется, слышен стук колес на дороге? У тебя хороший слух, Берта. Это едут по дороге?

— Да. Кто-то едет очень быстро.

— Я… я… я знаю, что у тебя хороший слух, — сказала Крошка, прижимая руку к сердцу и говоря как можно быстрее, чтобы скрыть от всех, как оно трепещет, — я часто это замечала. А вчера вечером ты так быстро распознала чужие шаги! Но почему ты сказала, — я это очень хорошо помню, Берта, — почему ты сказала: «Чьи это шаги?», и почему ты обратила на них особое внимание — я не знаю. Впрочем, как я уже говорила, произошли большие перемены, и лучше тебе подготовиться ко всяким неожиданностям.

Калеб недоумевал, что все это значит, понимая, что Крошка обращается не только к его дочери, но и к нему. Он с удивлением увидел, как она заволновалась и забеспокоилась так, что у нее перехватило дыхание и даже схватилась за стул, чтобы не упасть.

— В самом деле, это стук колес! — задыхалась она. — Все ближе! Ближе, вот уже совсем близко! А теперь, слышишь, остановились у садовой калитки! А теперь, слышишь — шаги за дверью, те же самые шаги, Берта, ведь правда? А теперь…

Она громко вскрикнула в неудержимой радости и, подбежав к Калебу, закрыла ему глаза руками, а в это время какой-то молодой человек ворвался в комнату и, подбросив в воздух свою шляпу, кинулся к ним.

— Все кончилось? — вскричала Крошка.

— Да!

— Хорошо кончилось?

— Да!

— Вам знаком этот голос, милый Калеб? Вы слыхали его раньше? — кричала Крошка.

— Если бы мой сын не погиб в золотой Южной Америке… — произнес Калеб, весь дрожа.

— Он жив! — вскрикнула Крошка, отняв руки от глаз старика и ликующе хлопнув в ладоши. — Взгляните на него! Видите, он стоит перед вами, здоровый и сильный! Ваш милый, родной сын! Твой милый живой, любящий брат, Берта!

Честь и хвала маленькой женщине за ее ликованье! Честь и хвала ей за ее слезы и смех, с которыми она смотрела на всех троих, когда они заключили друг друга в объятия! Честь и хвала той сердечности, с какой она бросилась навстречу загорелому моряку с темными волосами, падающими на плечи и не отвернулась от него, а непринужденно позволила ему поцеловать ее в розовые губки и прижать к бьющемуся сердцу!

Кукушке тоже честь и хвала — почему бы и нет! — за то, что она выскочила из-за дверцы мавританского дворца, словно какой-нибудь громила, и двенадцать раз икнула перед всей компанией, как будто опьянела от радости.

Возчик, войдя в комнату, даже отшатнулся. И немудрено: ведь он нежданно-негаданно попал в такое веселое общество!

— Смотрите, Джон! — в восторге говорил Калеб. — Смотрите сюда! Мой родной мальчик из золотой Южной Америки! Мой родной сын! Тот, кого вы сами снарядили в путь и проводили! Тот, кому вы всегда были таким другом!

Возчик подошел было к моряку, чтобы пожать ему руку, но попятился назад, потому что некоторые черты его лица напоминали глухого старика в повозке.

— Эдуард! Так это был ты?

— Теперь скажи ему все! — кричала Крошка. — Скажи ему все, Эдуард! И не щади меня в его глазах, потому что я сама никогда не буду щадить себя.

— Это был я, — сказал Эдуард.

— И ты мог пробраться переодетым в дом своего старого друга? — продолжал возчик. — Когда-то я знал одного чистосердечного юношу — как давно, Калеб, мы услышали о его смерти и уверились в том, что он погиб? — Но тот никогда бы не сделал этого.

— А у меня был когда-то великодушный друг, скорее отец, чем друг, — сказал Эдуард, — но он не стал бы, не выслушав, судить меня, да и всякого другого человека. Это был ты. И я уверен, что теперь ты меня выслушаешь.

Возчик бросил смущенный взгляд на Крошку, которая все еще держалась вдали от него, и ответил:

— Что ж, это справедливо. Я выслушаю тебя.

— Так ты должен знать, что, когда я уехал отсюда еще мальчиком, — начал Эдуард, — я был влюблен и мне отвечали взаимностью. Она была совсем молоденькая девушка, и, быть может, скажешь ты, она не разбиралась в своих чувствах. Но я-то в своих разбирался, и я страстно любил ее.

— Любил! — воскликнул возчик. — Ты!

— Да, любил, — ответил юноша. — И она любила меня. Я всегда так думал, а теперь я в этом убедился.

— Боже мой! — проговорил возчик. — Это тяжелей всего!

— Я был ей верен, — сказал Эдуард, — и когда возвращался, окрыленный надеждами, после многих трудов и опасностей, чтобы снова обручиться с ней, я за двадцать миль отсюда услышал о том, что она изменила мне, забыла меня и отдала себя другому, более богатому человеку. Я не собирался ее упрекать, но мне хотелось увидеть ее и узнать наверное, правда ли это. Я надеялся, что, может, ее принудили к этому, против ее воли и наперекор ее чувству. Это было бы плохим утешением, но все-таки некоторым утешением. Так я полагал, и вот я приехал. Я хотел узнать правду, чистую правду, увидеть все своими глазами, чтобы судить обо всем беспристрастно, не оказывая влияния на свою любимую (если только я мог иметь на нее влияние) своим присутствием. Поэтому я изменил свою наружность — ты знаешь как, и стал ждать на дороге — ты знаешь где. Ты не узнал меня и она тоже, — он кивнул на Крошку, — пока я не шепнул ей кое-чего на ухо здесь, у этого очага, и тогда она чуть не выдала меня.

— Но когда она узнала, что Эдуард жив и вернулся, — всхлипнула Крошка, которой во время этого рассказа не терпелось высказать все, что было у нее на душе, — когда она узнала о том, что он собирается делать, она посоветовала ему непременно сохранить тайну, потому что его старый друг, Джон Пирибингл, слишком откровенный человек и слишком неуклюжий, когда приходится изворачиваться, да он и во всем-то неуклюжий, — добавила Крошка, смеясь и плача, — и потому не сумеет держать язык за зубами. И когда она, то есть я, Джон, — всхлипывая, проговорила маленькая женщина, — сообщила ему все и рассказала о том, что его любимая считала его умершим, а мать в конце концов уговорила ее согласиться на замужество — ведь глупенькая милая старушка считала этот брак очень выгодным, — и когда она, то есть опять я, Джон, сказала ему, что они еще не поженились (но очень скоро поженятся) и что если это случится, это будет жертвой с ее стороны, потому что она совсем не любит своего жениха, и когда он, Эдуард, чуть не обезумел от радости, услышав это, тогда она, то есть опять я, сказала, что будет посредницей между ними, как это часто бывало в прежние годы, Джон, и расспросит его любимую и сама убедится, что она, то есть опять я, Джон, говорила и думала истинную правду. И это оказалось правдой, Джон! И они встретились, Джон! И они повенчались, Джон, час назад. А вот и новобрачная! А Грубб и Теклтон пусть умрет холостым! А я так счастлива, Мэй, благослови тебя бог!

Она всегда была неотразимой маленькой женщиной, — если только это сведение относится к делу, — но устоять против нее теперь, когда она так ликовала, было совершенно невозможно. Никто не слыхивал таких ласковых и очаровательных поздравлений, какими она осыпала себя и новобрачную.

Все это время честный возчик стоял молча, в смятении чувств. Теперь он бросился к жене, но Крошка протянула руку, чтобы остановить его, и снова отступила на шаг.

— Нет, Джон. Нет! Выслушай все! Не люби меня, Джон, пока не услышишь всего, что я хочу тебе сказать. Нехорошо было что-то скрывать от тебя, Джон. Я очень в этом раскаиваюсь. Я не думала, что это плохо, пока вчера вечером не пришла посидеть рядом с тобой на скамеечке. Но когда я узнала по твоему лицу, что ты видел, как я ходила по галерее с Эдуардом, когда я догадалась о твоих мыслях, я поняла, что поступила легкомысленно и нехорошо. Но, милый Джон, как ты мог, как ты мог это подумать!

Маленькая, как она опять разрыдалась! Джон Пирибингл хотел было ее обнять. Но нет, этого она не позволила.

— Нет, Джон, погоди, не люби меня еще немножко! Теперь уже недолго! Если меня огорчила весть об этом браке, милый, то огорчила потому, что я помнила Мэй и Эдуарда в то время, когда они были такими молодыми и влюбленными, и знала, что на сердце у нее не Теклтон. Теперь ты этому веришь? Ведь правда, Джон?

Джон снова хотел было броситься к ней, но она снова остановила его:

— Нет, пожалуйста, Джон, стой там! Когда я подсмеиваюсь над тобой, Джон, а это иногда бывает, и называю тебя увальнем, и милым старым медведем, и по-всякому в этом роде, это потому, что я люблю тебя, Джон, так люблю, и мне так приятно, что ты именно такой, и я не хотела бы, чтобы ты хоть капельку изменился, даже если бы тебя за это завтра же сделали королем.

— Ура-а! — во все горло заорал Калеб. — Правильно!

— И когда я говорю о пожилых и степенных людях, Джон, и делаю вид, будто мы скучная пара и живем по-будничному, это только потому, что я еще совсем глупенькая, Джон, и мне иногда хочется поиграть с малышом в почтенную мать семейства и прикинуться, будто я не такая, какая есть.

Она заметила, что муж приближается к ней, и снова остановила его. Но чуть не опоздала.

— Нет, не люби меня еще минутку или две, пожалуйста, Джон! Я оставила напоследок то, о чем мне больше всего хочется сказать тебе. Милый мой, добрый, великодушный Джон! Когда мы на днях вечером говорили о сверчке, я чуть было не сказала, что вначале я любила тебя не так нежно, как теперь. Когда я впервые вошла в твой дом, я побаивалась, что не смогу любить тебя так, как надеялась, — ведь я была еще такая молодая, Джон! Но, милый Джон, с каждым днем, с каждым часом я люблю тебя все больше и больше. И если бы я смогла полюбить тебя больше, чем люблю, это случилось бы сегодня утром, после того как я услышала твои благородные слова. Но я не могу! Весь тот запас любви, который во мне был (а он был очень большой, Джон), я давным-давно отдала тебе, как ты этого заслуживаешь, и мне нечего больше дать. А теперь, милый мой муж, прижми меня к своему сердцу по-прежнему! Мой дом здесь, Джон, и ты никогда, никогда не смей прогонять меня!

Попробуйте посмотреть, как любая очаровательная маленькая женщина падает в объятия другого человека; это не доставит вам того наслаждения, какое вы получили бы, случись вам видеть, как Крошка бросилась на шею возчику. Такого воплощения полной, чистейшей, одухотворенной искренности, каким была Крошка в эту минуту, вы, ручаюсь, ни разу не видели за всю свою жизнь.

Не сомневайтесь, что возчик был вне себя от упоения, и не сомневайтесь, что Крошка — также, и не сомневайтесь, что все они ликовали, в том числе мисс Слоубой, которая плакала в три ручья от радости и, желая включить своего юного питомца в общий обмен поздравлениями, подавала малыша всем по очереди, точно он был круговой чашей.

Но вот за дверью снова послышался стук колес, и кто-то крикнул, что это Грубб и Теклтон. Сей достойный джентльмен вскоре появился, разгоряченный и взволнованный.

— Что за черт, Джон Пирибингл! — проговорил Теклтон. — Произошло какое-то недоразумение. Я условился с будущей миссис Теклтон, что мы встретимся с нею в церкви, но, по-моему, я только что видел ее на дороге, — она направлялась сюда. Ах, вот и она! Простите, сэр, не имею удовольствия быть с вами знакомым, но, если можете, окажите мне честь отпустить эту девицу — сегодня утром она должна поспеть на довольно важное деловое свидание.

— Но я не могу отпустить ее, — отозвался Эдуард. — Просто не в силах.

— Что это значит, бездельник? — проговорил Теклтон.

— Это значит, что я прощаю вашу раздражительность, — ответил тот с улыбкой, — нынче утром я плохо слышу резкие слова, и не удивительно, если вспомнить, что еще вчера я был совсем глухой!

Как вздрогнул Теклтон! И какой взгляд он бросил на Эдуарда!

— Мне очень жаль, сэр, — сказал Эдуард, поднимая левую руку Мэй и отгибая на ней средний палец, — что эта девушка не может сопровождать вас в церковь; она уже побывала там сегодня утром, и потому вы, может быть, извините ее.

Теклтон пристально поглядел на средний палец Мэй, затем достал из своего жилетного кармана серебряную бумажку, в которую, по-видимому, было завернуто кольцо.

— Мисс Слоубой, — сказал Теклтон, — будьте так добры, бросьте это в огонь! Благодарю вас.

— Моя жена уже была помолвлена, давно помолвлена, и, уверяю вас, только это помешало ей сдержать обещание, данное вам, — заметил Эдуард.

— Мистер Теклтон окажет мне справедливость и признает, что я чистосердечно рассказала ему о своей помолвке и много раз говорила, что никогда не забуду о ней, — промолвила Мэй, слегка зардевшись.

— О, конечно! — сказал Теклтон. — Безусловно! Правильно. Истинная правда. Миссис Эдуард Пламмер, так, кажется?

— Так ее зовут теперь, — ответил новобрачный.

— Понятно! Пожалуй, я не узнал бы вас, сэр, — сказал Теклтон, пристально всмотревшись в его лицо и отвесив глубокий поклон. — Желаю вам счастья, сэр!

— Благодарю вас.

— Миссис Пирибингл, — проговорил Теклтон, внезапно повернувшись к Крошке, которая стояла рядом с мужем, — прошу вас извинить меня. Вы не очень любезно поступили со мной, но я все-таки прошу у вас извинения. Вы лучше, чем я о вас думал. Джон Пирибингл, прошу меня извинить. Вы понимаете меня, этого довольно. Все в порядке, леди и джентльмены, и все прекрасно. Прощайте!

Этими словами он закончил свою речь и уехал, но сначала немного задержался перед домом, снял цветы и банты с головы своей лошади и ткнул это животное под ребра, показывая этим, что в приготовлениях к свадьбе что-то разладилось.

Конечно, теперь все поняли, что священный долг каждого — так отпраздновать этот день, чтобы он навсегда остался в календаре Пирибинглов праздничным и торжественным днем. И вот Крошка принялась готовить такое угощение, которое осветило бы немеркнущей славой и ее дом и всех заинтересованных лиц, и сразу же погрузилась в муку по самые пухленькие локотки, а возчик скоро весь побелел, потому что она останавливала его всякий раз, как он проходил мимо, чтобы его поцеловать. А этот славный малый перемывал овощи, чистил репу, разбивал тарелки, опрокидывал в огонь котелки с водой и вообще всячески помогал по хозяйству, в то время как две стряпухи, так спешно вызванные от соседей, как будто дело шло о жизни и смерти, сталкивались друг с другом во всех дверях и во всех углах, а все и каждый везде и всюду натыкались на Тилли Слоубой и малыша. Тилли на этот раз превзошла самое себя: она поспевала всюду, вызывая всеобщее восхищение. В двадцать пять минут третьего она была камнем преткновения в коридоре; ровно в половине третьего — ловушкой на кухне и в тридцать пять минут третьего — западней на чердаке. Голова малыша служила, так сказать, пробным камнем для всевозможных предметов любого происхождения — животного, растительного и минерального. Не было в тот день ни одной вещи, которая рано или поздно не вступила бы в тесное соприкосновение с этой головенкой.

Затем отправили целую экспедицию с заданием разыскать миссис Филдинг, принести слезное покаяние этой благородной даме и привести ее, если нужно, силой, заставив развеселиться и простить всех. И когда экспедиция обнаружила ее местопребывание, старушка ни о чем не захотела слышать, но произнесла (бесчисленное множество раз): «И я дожила до такого дня!», а затем от нее нельзя было ничего добиться, кроме слов: «Теперь несите меня в могилу», что звучало довольно нелепо, так как старушка еще не умерла, да и не собиралась умирать. Немного погодя она погрузилась в состояние зловещего спокойствия и заметила, что еще в то время, как произошло роковое стечение обстоятельств в связи с торговлей индиго, она предвидела для себя в будущем всякого рода оскорбления и поношения и теперь очень рада, что оказалась права, и просит всех не беспокоиться (ибо кто она такая? О господи! Никто!), но забыть о ней начисто и жить по-своему, без нее. От саркастической горечи она перешла к гневу и высказала следующее замечательное изречение: «Червяк — и тот не стерпит, коль на него наступишь»[7]; а после этого предалась кротким сожалениям и заявила, что, если бы ей доверились раньше, она уж сумела бы что-нибудь придумать! Воспользовавшись этим переломом в ее настроении, участники экспедиции обняли ее, и вот старушка уже надела перчатки и направилась к дому Джона Пирибингла с безукоризненно приличным видом и свертком под мышкой, в котором находился парадный чепец, почти столь же высокий, как митра, и не менее твердый.

Потом подошло уже время родителям Крошки приехать, а их все не было, и все стали бояться, не случилось ли чего, и то и дело посматривали на дорогу, не покажется ли там их маленький кабриолет, причем миссис Филдинг неизменно смотрела в противоположную сторону, и когда ей это говорили, она отвечала, что, кажется, имеет право смотреть, куда ей вздумается. Наконец они приехали! Это была толстенькая парочка, уютная и милая, как и все семейство Крошки. Приятно было смотреть на Крошку с матерью, когда они сидели рядом. Они были так похожи друг на друга!

Потом Крошкина мать возобновила знакомство с матерью Мэй. Мать Мэй всегда стояла на том, что она благородная, а мать Крошки ни на чем не стояла, разве только на своих проворных ножках. А старый Крошка (будем так называть Крошкиного отца, я забыл его настоящее имя, но ничего!) с самого начала повел себя несколько вольно; без всяких предисловий пожал почтенной даме руку; по-видимому, не нашел ничего особенного в ее чепце — кисея и крахмал, только и всего; не выразил никакого благоговения перед торговлей индиго, а сказал просто, что теперь уж с этим ничего не поделаешь, поэтому миссис Филдинг, подводя итог своим впечатлениям, заявила, что он, правда, хороший человек… но грубоват, милая моя.

Ни за какие деньги не согласился бы я упустить случай увидеть Крошку в роли хозяйки, председательствующей за столом в своем подвенечном платье — да пребудет мое благословение на ее прелестном личике! О нет, ни за что бы не согласился не видеть ее! А также славного возчика, такого веселого и румяного, сидящего на другом конце стола; а также загорелого, пышащего здоровьем моряка и его красавицу жену. А также любого из присутствующих. Пропустить этот пир — значило бы пропустить самый веселый и сытный обед, какой только может съесть человек; а не пить из тех полных чаш, из которых пирующие пили, празднуя свадьбу, было бы огромнейшим лишением.

После обеда Калеб спел песню о пенном кубке. И как верно то, что я жив и надеюсь прожить еще год-два, так верно и то, что на сей раз он спел ее всю до самого конца!

И как только он допел последний куплет, произошло совершенно неожиданное событие.

Послышался стук в дверь, и в комнату, пошатываясь, ввалился какой-то человек, не сказав ни «позвольте войти», ни «можно войти?». Он нес что-то тяжелое на голове. Положив свою ношу на самую середину стола, между орехами и яблоками, он сказал:

— Мистер Теклтон велел вам кланяться, и так как ему самому нечего делать с этим пирогом, то, может быть, вы его скушаете.

С этими словами он ушел.

Вы, конечно, представляете себе, что все общество было несколько изумлено. Миссис Филдинг, женщина необычайно проницательная, заявила, что пирог, наверное, отравлен, и рассказала историю об одном пироге, от которого целая школа для молодых девиц вся посинела, но сотрапезники хором разубедили ее, и Мэй торжественно разрезала пирог среди всеобщего ликования.

Никто еще, кажется, не успел отведать его, как вдруг снова раздался стук в дверь и вошел тот же самый человек с большим свертком в оберточной бумаге под мышкой.

— Мистер Теклтон просил передать привет и прислал кое-какие игрушки для мальчика. Они нестрашные.

Сделав это заявление, он снова удалился.

Общество вряд ли нашло бы слова, чтобы выразить свое изумление, даже если бы у него хватило времени их подыскать. Но времени не хватило — едва посыльный успел закрыть за собой дверь, как снова послышался стук и вошел сам Теклтон.

— Миссис Пирибингл! — проговорил фабрикант игрушек, сняв шляпу. — Прошу вас меня извинить. Прошу еще усерднее, чем сегодня утром. У меня было время подумать об этом. Джон Пирибингл! Я человек жесткий, но я не мог не смягчиться, когда очутился лицом к лицу с таким человеком, как вы, Калеб! Вчера вечером эта маленькая нянька, сама того не ведая, бросила мне намек, который я понял только теперь. Я краснею при мысли о том, как легко я мог бы привязать к себе вас и вашу дочь и каким я был презренным идиотом, когда считал идиоткой ее! Друзья, сегодня в доме моем очень пусто. У меня нет даже сверчка за очагом. Я всех их пораспугал. Будьте добры, позвольте мне присоединиться к вашему веселому обществу!

Через пять минут он уже чувствовал себя как дома. В жизни вы не видывали такого человека! Да что же он проделывал над собой всю свою жизнь, если сам до сей поры не знал, как он способен веселиться? Или что сделали с ним феи, если он так изменился?

— Джон, ты не отошлешь меня нынче вечером к родителям, нет? — прошептала Крошка.

А ведь он чуть не сделал этого!

Недоставало только одного живого существа, чтобы общество оказалось в полном составе, и вот это существо появилось во мгновение ока и, терзаемое жестокой жаждой, забегало по комнате, напрасно стараясь просунуть голову в узкий кувшин. Боксер сопровождал повозку на всем ее пути до места назначения, но был очень огорчен отсутствием своего хозяина и обуреваем духом непокорства его заместителю. Послонявшись по конюшне, где он тщетно подстрекал старую лошадь взбунтоваться и самовольно вернуться домой, он проник в трактир и улегся перед огнем. Но, внезапно придя к убеждению, что заместитель Джона — обманщик и его нужно покинуть, снова вскочил, повернулся и прибежал домой.

Вечером устроили танцы. Я, пожалуй, только упомянул бы о них, не описывая их подробно, если бы танцы эти не были столь своеобразными и необыкновенными. Они начались довольно странным образом. Вот как.

Эдуард, молодой моряк, такой славный жизнерадостный малый, рассказывал всякие чудеса насчет попугаев, рудников, мексиканцев и золотоносного песка, как вдруг вскочил с места и предложил потанцевать — ведь арфа Берты была здесь, а девушка так хорошо играла на ней, что редко удается услышать такую игру. Крошка (ах, маленькая притворщица!) сказала, что для нее время танцев прошло, но мне кажется, что она сказала это потому, что возчик сидел и курил свою трубку, а ей больше всего хотелось сидеть возле него. После этого миссис Филдинг уже ничего не оставалось, как только сказать, что и для нее пора танцев прошла; и все сказали то же самое, кроме Мэй; Мэй охотно согласилась.

И вот Мэй и Эдуард начали танцевать одни под громкие рукоплескания, а Берта играла самые веселые мелодии, какие только знала.

Так! Но, верьте не верьте, не успели они поплясать и пяти минут, как вдруг возчик бросил свою трубку, обнял Крошку за талию, выскочил на середину комнаты и, громко стуча сапогами, пустился в пляс, да такой, что прямо загляденье. Не успел Теклтон это увидеть, как промчался через всю комнату к миссис Филдинг, обнял ее за талию и тоже пустился в пляс. Не успел Крошка-отец это увидеть, как вскочил и весело потащил миссис Крошку в самую гущу танцоров и оказался первым среди них. Не успел Калеб это увидеть, как схватил за руки Тилли Слоубой и тоже не ударил лицом в грязь; при этом мисс Слоубой была твердо уверена, что танцевать — это значит отчаянно нырять между другими парами и елико возможно чаще сталкиваться с ними.

Слушайте, как сверчок вторит музыке своим «стрек, стрек, стрек» и как гудит чайник!

Но что это? В то время как я радостно прислушиваюсь к ним и поворачиваюсь в сторону Крошки, чтобы бросить последний взгляд на это столь милое мне создание, она и все остальные расплываются в воздухе, и я остаюсь один. Сверчок поет за очагом, на полу лежит сломанная игрушка… вот и все.

1

«Ройал Джордж» — английский военный корабль, затонувший на рейде Спитхед в 1782 году.

2

…некоторые представления суеверного характера… — «Старым джентльменом» в Англии называют черта.

3

«А где остальные шестеро?» — намек на легенду о семи юношах — христианах, бежавших из Эфеса от преследований императора Деция и проспавших 230 лет в горной пещере.

4

«Кольца фей» — круги особенно густой или, наоборот, увядшей травы, представляющие собой, по народному поверью, следы хороводов, которые водят по ночам феи.

5

…подражал, фокусу, исполненному во время завтрака его злейшим врагом. — В английской народной сказке «Джек — победитель великанов» герой, смышленый крестьянский паренек, так перехитрил уэльского великана: подсунув себе под куртку кожаный мешок, он незаметно сложил в него огромный мучной пудинг, которым потчевал его великан, а потом, пообещав показать ему чудо, распорол ножом мешок и достал пудинг. Глупый великан, не желая отстать от него, тоже схватил нож, вспорол себе живот и умер.

6

Крошка, карты и доску! — В карточной игре криббедж счет ведется на особой доске с 61 отверстием на каждого игрока. В эти отверстия втыкаются шпеньки в соответствии с выигранными очками.

7

«Червяк — и тот не стерпит, коль на него наступишь»… — вошедшая в поговорку строка из «Генриха VI» Шекспира: «И самый ничтожный червяк возмутится, если на него наступить».

0

55

Архимандрит Кирилл (Павлов). Приготовьте пути Господу.

http://s41.radikal.ru/i094/1009/fc/003c5bb81bfa.jpg

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Дорогие братия и сестры, ныне мы вступили в святые предпраздничные дни великого праздника Рождества Христова. Святая Церковь заранее приготовляет нас к достойной встрече этого праздника, чтобы мы уразумели значение его для нас, оказались готовыми принять рождшегося ради нас на земле Богомладенца Христа и воздали Ему подобающую честь и славу.
Святая Церковь, приготовляя нас к этому празднику, позаботилась, чтобы мы очистили свою душу шестинедельным постом, и оглашала наш слух дивным песнопением "Христос рождается". И вот теперь мы с вами по милости Божией дожили до преддверия этого великого праздника. Всего лишь несколько дней отделяют нас от него, и скоро мы едиными устами и единым сердцем будем прославлять Милосердного Христа Бога, воплотившегося от Пречистой Девы Марии нашего ради спасения.
Дорогие братия и сестры, ни в чем другом так не оправдываются слова Священного Писания, что тако возлюби Бог мир (Ин. 3, 16), как в чудесном событии Рождества Господа нашего Иисуса Христа. Мы не можем себе представить этой бесконечной любви Божией! Весь род человеческий был овцой, заблудившейся и погибавшей, и ежедневно взывал к Богу устами святого псалмопевца Давида: Заблудих яко овча погибшее, взыщи раба Твоего (Пс. 118, 176). И вот Пастырь Добрый сходит на землю для спасения заблудшей овцы, чтобы положить за нее душу Свою. На протяжении тысячелетий ждал человеческий род обетованного Избавителя - и вот наконец исполняется его желание, его чаяние. Услышаны вопли страждущего человечества, на землю нисходит Солнце Правды и просвещает во тьме лежащий человеческий род.
Представьте себе, дорогие братия и сестры, шествующего по дороге странника, которого застигает вдали от жилищ темная, непроглядная ночь, он сбивается с дороги, не знает, куда идти. Поднялась буря, пошел дождь, от холода, усталости и страха несчастный изнемогает и в отчаянии и ожидании смерти падает на землю. Понятно, какой радостью почтет странник сей ту минуту, когда стихнет буря, перестанет дождь и он увидит наступающий рассвет и восходящее на востоке лучезарное солнце. Подобную духовную ночь, полную мрака, представляла некогда жизнь всего человеческого рода, ночь, длившуюся более пяти тысяч лет.
Накануне праздника Рождества Христова перенесемся, братия и сестры, своими мыслями в Вифлеем. Представьте, что стоите вы в вертепе перед яслями, где лежал повитый пеленами Младенец Господь Иисус. Какие чувства наполняли бы тогда вашу душу? Мы передадим вам одну прекрасную беседу, которую вел в душе своей с Младенцем Иисусом блаженный Иероним, стоя у яслей Господних в ту пору, когда он жил в Вифлееме.
"Когда бы ни посмотрел я на место, где родился мой Спаситель, всегда имею с Ним сладкий в душе разговор.
- Господи Иисусе, - говорю я, - как жестко было Тебе лежать там, в яслях Твоих, ради моего спасения! Что должен я воздать Тебе за это?
И мне кажется, будто Младенец отвечает мне:
- Ничего Я не желаю; пой только: слава в вышних Богу… Еще хуже будет Мне в Гефсиманском саду и на Кресте.
А я говорю:
- Ах, возлюбленный Младенец! Что же я дам Тебе? Я отдал бы Тебе все, что имею.
Но Он отвечает:
- И Небо Мое, и земля Моя, Я не нуждаюсь ни в чем, отдай лучше все это бедным людям, и Я прииму, как бы это было сделано для Меня.
Я продолжаю:
- Охотно сделаю я это, но что же дал бы я собственно Тебе?
Тогда Младенец отвечает мне:
- Если ты так щедр, то я скажу тебе, что должен ты дать Мне: дай Мне твои грехи, твою испорченную совесть и твое осуждение.
- Что же хочешь Ты с ними сделать? - спрашиваю я.
- Я возьму их на Свои рамена: это будет Моим достоянием и тем великим делом, о котором предсказывал Исаия: Той грехи наши носит и о нас болезнует.
Тогда я начинаю плакать и говорю:
- Божественный Младенец! Возьми, что есть моего, и дай мне Твое. Тобою я оправдаюсь от грехов и верую в жизнь вечную".
Вот трогательный рассказ, ясно показывающий безмерную любовь к нам Небесного Пастыря Иисуса Христа, Который в Евангелии Своем сказал: Аз есмь пастырь добрый: пастырь добрый душу свою полагает за овцы (Ин. 10, 11). Бог стал человеком, чтобы спасти человека, чтобы человек стал Богом.
Велико это чудо, дорогие братия и сестры. Здесь открывается беспредельная Божественная премудрость, и сила, и благость, и любовь. Человек вследствие Адамова преступления отступил от Бога, стал чадом гнева Божия, рабом греха, пленником диавола, наследником вечного мучения. Для человека не было посредника, чтобы примирить его с Богом, для человека были заключены врата Небесного Царствия и потеряна надежда на спасение. Но Господь сжалился над созданием рук Своих, сошел Сам на землю, воплотился, чтобы спасти этого человека, то есть показать ему путь ко спасению, открыть ему врата Царствия Небесного, соединить его с Богом и Отцом, избавить от рабства греху, от плена диавольского, от вечных мучений. Прииде бо Сын Человечь взыскати и спасти погибшаго (Лк. 19, 10). Вот цель Домостроительства воплощения.
Некоторые недоумевают и говорят: "Разве Бог для спасения человека не мог послать другого человека в духе и силе, как, например, был послан для спасения евреев святой пророк Моисей?". "Нет", - отвечает на это святой Василий Великий, объясняя псалом 48-й: Брат не избавит, избавит ли человек? не даст Богу измены за ся, и цену избавления души своея (Пс. 48, 8-9). То есть какими бы дарованиями и добродетелями ни обладал человек, он не может уплатить достаточной цены за искупление и своей-то души, а тем более душ всех людей.
Мог ли Бог послать для спасения Ангела? Мог бы, но и Ангел с тварной, ограниченной силой не был бы способен понести бремени, выплатить весь греховный долг, который беспределен. Для спасения должен был сойти Сам Бог, ибо лишь Его сила беспредельна.
Бог, соединяясь с тварной природой, избирает не ангельскую природу, более благородную, чем человеческая, но именно человеческую. Для чего? Надлежало спасти человека, а потому человек же и должен был искупить его. Это было необходимо и для того, чтобы диавол, некогда победивший человеческую природу, сам был бы побежден и посрамлен ею. И тот, кто некогда соблазнил человека, обещая сделать его богом, сам был введен в заблуждение, видя Бога, ставшего человеком.
Но, наверное, Бог мог бы спасти нас одним Своим словом, мог, не воплощаясь, разрешить наши долги? Да, мог бы, - отвечают Святые Отцы. Мог бы простить нам наши грехи, но тогда мы познали бы только Божественное всемогущество, но не познали бы неизреченного Божия милосердия. Бог стал человеком по Своей великой любви к нам. Если Бог так возлюбил нас, дорогие братия и сестры, то и мы должны возлюбить так же Господа, ради нас сшедшего с Небес, должны достойно встретить Его и, приготовив Ему место, принять Его с верой и любовью.
Как же мы должны встретить Его? Ответим словами святого Иоанна Предтечи: Всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся и неровные пути сделаются гладкими (Лк. 3, 5). Мы должны благоустроить путь Христу к нашим сердцам, ибо никто из нас не может сказать, чтобы путь сей уже был благоустроен. Если мы внимательно будем испытывать себя, то найдем, что наша душа не приуготовлена к принятию Спасителя, что путь к ней загорожен непроходимыми дебрями страстей и худых наклонностей, мирских забот и попечений, так что сквозь все это и не увидеть света Небесного. А особенно загромождена душа наша горами и холмами гордости и превозношения. Если совесть обличает нас в этом, то надо смириться и поспешить хотя бы в оставшееся время приготовить к своему сердцу для Господа благопотребный путь. Конечно, это трудно, но уже одно сознание неблагоустроенности своей души есть первый шаг к преодолению трудностей. Осознание всей силы зла, с которым надлежит бороться, возбуждает отвращение к нему, а отвращение побуждает к усилию освободиться от него. Недостаточность собственных сил для победы над злом помогает осознать нужду в благодатной помощи, а молитва о ней низводит ее на молящегося.
Таким образом, при помощи благодати Божией, постарайтесь в оставшиеся дни очистить свое сердце от терний житейских попечений и забот, а более всего - разрушить в душе своей горы и холмы гордости. Ничто так не затрудняет шествие к нам Господа, ничто так не удаляет Его от нас, как гордыня, в особенности гордыня духовная. Господь сошел на землю только для нищих духом, только для тех, кто чувствует свое бессилие в борьбе с грехом и нужду в спасающей благодати и призывает ее всеми силами своей души. Вот для кого пришел Сын Божий, а не для людей, гордых своей мнимой праведностью. Такие люди не ощущают нужды в Спасителе, потому что надеются спастись лишь своими силами, надеясь на свои заслуги пред Богом, так что оказывается, что не они в долгу у Бога, а Бог в долгу у них. Но это самообман, безумное самодовольство. Если мы сличим беспристрастно свою жизнь с законом Божиим, требующим от нас не только чистых дел, но и чистых мыслей, и при этом вспомним, что говорит Писание: Кто соблюдает весь закон и согрешит в одном чем-нибудь, тот становится виновным во всем (Иак. 2, 10), то поймем, что мы окаянны, нищи, слепы и наги.
Только тогда мы по-настоящему ощутим нужду в Спасителе, когда увидим свою духовную нищету и наготу. И хорошо будет для души, если уразумеет она тогда свое окаянство и смирится. Господь, видя смирение, не замедлит приблизиться и Своей благодатью утешить ее. Только гордость, словно гора неприступная, удаляет от нас Господа. А смирение разрушает эту гору и делает для Господа путь к нам ровным и гладким.
Возлюбим же смирение, будем стараться о стяжании его всегда, а особенно в преддверии наступающего праздника. Оставшиеся до него дни постараемся употребить для своего приготовления, главным образом приготовления душевного, чтобы душа наша достойно встретила эту радость, это торжество. Будем в эти дни по возможности усердно посещать храм Божий, будем внимательно рассматривать свою душу и если найдутся в ней страсти: злоба, гнев, ненависть, коварство, зависть, клевета, осуждение, объядение, пьянство, сладострастие, срамословие, леность, нерадение и другие, то непременно омоем их слезами покаяния. Встанем смиренно пред Господом, с сокрушением воздохнем и слезно восплачем пред Ним: "Боже, милостив буди мне, грешному; очисти, Господи, беззакония моя", - и этими слезами омоется душа наша и украсится. Первые христиане перед праздником Рождества Христова исповедовались и причащались Святых Таин именно для того, чтобы в великий праздник вступить с душой очищенной и омытой. Не забудем и дел милосердия, кто имеет к тому возможность.
Итак, постараемся хотя бы в небольшой мере приготовить себя к достойной встрече рождшегося Спасителя, чтобы встретить нам Его с истинной духовной радостью. Помолимся и попросим об этом Господа: "Сподоби же нас, Господи, достойно и радостно встретить великий день Рождества Твоего, и если душа не имеет для того светлой одежды, то Ты Сам, Светодавче, просвети одеяние ея и введи в чертог Твой". Аминь.

0

56

Сельма Лагерлеф. Роза Христа.

http://s001.radikal.ru/i196/1009/20/37a73c33b01c.jpg

Высоко в горах в Генигерском лесу жил разбойник со своей женой и пятью малыми ребятишками.

Недобрым местом считался в округе перевал в горах Генигерского леса. Конный и пеший пробирались узкими тропами, в обход, лишь бы не подстерёг их разбойник на горном перевале. Так что разбойнику лишь изредка удавалось поживиться: отнять у беспечного путника несколько монет или тощую дорожную суму. Сам же разбойник считался человеком вне закона и не смел спускаться в долину.

Если же случалось ему несколько недель подряд возвращаться в свою пещеру с пустыми руками, тогда его жена сама отправлялась вниз в селение.

Никто никогда не видел её лица. Косматые спутанные волосы дикими прядями торчали в разные стороны и падали ей на глаза. Она брала с собой своих пятерых детишек. Малыши шли, одетые в лохмотья, стуча деревянными башмаками. У них были чумазые мордашки, а волосы такие же грязные и нечёсанные, как у матери. Каждый нёс на спине мешок разве что чуть поменьше, чем он сам. Жена разбойника выбирала дом побогаче и без стука настежь распахивала дверь. Хозяева торопились сунуть ей мягкую лепёшку и кусок окорока. Все боялись жены разбойника, потому что знали, что с неё станется вернуться на следующую ночь и поджечь дом, где её прогнали с порога.

Однажды, бродя от дома к дому по улочкам селения, жена разбойника подошла к воротам монастыря Овед. Она позвонила в колокольчик, привратник распахнул окно и протянул ей шесть круглых хлебов: один ей и по одному для каждого ребёнка.

Пока она укладывала ещё тёплый хлеб в мешок, младший из её ребятишек увидел дверцу в каменной монастырской стене.

—Матушка, матушка! — позвал он. — Иди-ка сюда! Да иди же!

Дверца, снятая с петель, стояла просто прислонённая к стене. Жена разбойника, не долго думая, отшвырнула её в сторону и вошла в монастырский сад.

Настоятелем монастыря Овед был в то время аббат Иоанн, прославившийся своей добротой и святой жизнью. К тому же он изучил тайны лечебных трав и кореньев. Из далёких стран он привозил семена диковинных цветов и невиданных в этих краях растений.

Весной, когда первые цветы распускались в его саду, бабочки и пчёлы, казалось, слетались сюда со всей Дании. Люди издалека приходили, чтобы полюбоваться чудесными цветами аббата Иоанна.

Жена разбойника, как ни в чём не бывало, принялась расхаживать по дорожкам сада.

В этот час в монастырском саду работал послушник Марсалий. Это он оставил открытой дверцу в монастырской стене, чтоб выбрасывать из сада сорную траву.

Увидав жену разбойника, а с ней пять отчаянных сорванцов, он ахнул и бегом бросился им навстречу.

—А ну сейчас же уходите отсюда! — строго приказал он. — Пошли прочь, иначе вам придётся худо!

Он хотел было схватить нищенку за руку, но та кинула на него такой свирепый взгляд, что он невольно отскочил в сторону.

—Я жена разбойника из Генигерского леса! — Она встала поперёк дорожки, широко расставив ноги, и протянула к Марсалию руки со скрюченными пальцами. — А ну попробуй тронь меня, если посмеешь!— Послушай, что я скажу, — попробовал уговорить её Марсалий. — Ты же знаешь, это мужской монастырь, и по нашим законам ни одна женщина не должна сюда входить. Если монахи узнают, что я забыл запереть калитку, то мне здорово достанется. А то и вовсе прикажут убираться отсюда, куда глаза глядят.

—Ну и чёрт с тобой, — грубо сказала нищенка. — Выгонят, туда тебе и дорога.

Марсалий, совсем растерявшись, кликнул на подмогу двух дюжих монахов.

—А!.. Ты хочешь вышвырнуть меня отсюда? Я останусь здесь, сколько захочу! Слышишь, монах? — пронзительно и злобно завопила жена разбойника.

Одним звериным прыжком она подскочила к Марсалию и укусила его за руку. А пятеро мальчишек с отчаянным визгом и криками вцепились в рясы монахов.

Услышав столь необычный шум в саду, где всегда царили покой и тишина, из дверей вышел сам настоятель монастыря — аббат Иоанн.

Это был сгорбленный старик, волосы его блестели, как нити серебра. У него были старческие красноватые глаза, но взгляд их оставался глубоким и проницательным.

Он тут же приказал монахам вернуться в свои кельи и тихим шагом подошёл к жене разбойника. Она посмотрела на него исподлобья, угрюмо и настороженно. Но аббат Иоанн заговорил с ней приветливо.

—Ты можешь гулять по саду сколько пожелаешь, — сказал он с доброй улыбкой.

Жена разбойника только молча кивнула головой и снова пошла по дорожке между грядками.

Аббат Иоанн смотрел на неё и не мог надивиться. Он был уверен, что несчастная оборвашка никогда в жизни не видела такого прекрасного сада. Однако нищенка рассматривала цветы, будто это были её давние знакомые. Она улыбнулась розам и блестящим, как атлас, лилиям. Но поглядев на плющ и шалфей, укоризненно покачала головой.

Аббат Иоанн любил свой сад больше всего на свете. Он полагал, что все драгоценности и сокровища мира тленны и преходящи, кроме дивных цветов, которые одаряют людей божественной радостью каждую весну.

Аббат Иоанн ласково потрепал младшего мальчугана по спутанным волосам.

—Мне кажется, тебе и твоим сыновьям понравился мой сад!

—Так-то оно так, — задумчиво проговорила жена разбойника. — Не буду спорить, у тебя здесь растут кой-какие неплохие цветочки. Но мне довелось в жизни видеть другой сад. Он так прекрасен, что и слов нет. Где уж твоему саду тягаться с ним!

Аббат Иоанн только добродушно улыбнулся, а Марсалий, помощник садовника, прямо-таки вспыхнул от обиды и досады.

—И это говоришь ты, жалкая побирушка! — в запальчивости проговорил он. — Какой сад ты видела? Что ты врёшь? Расскажи нам лучше про чащобу, глухомань да гнилые болота! Этому я поверю.

—Болтай сколько хочешь, — презрительно сказала жена разбойника. — О, если бы ты увидел самый маленький, самый бедный цветок из того сада! Все эти розы и лилии, которыми ты так гордишься, показались бы тебе не лучше лебеды и бурьяна!

—Нет, вы только посмотрите на эту наглую лгунью! — гневно воскликнул Марсалий. — Вы живёте в диком лесу и сами стали не лучше зверей!

Тут жена разбойника от ярости потеряла всякую власть над собой.

—Ах, так! Тогда слушайте! — сверкая глазами, пронзительно и дико закричала она. — Вы, монахи, зовёте себя святыми людьми. Тогда почему вы не знаете, что в Генигерском лесу каждый год в рождественскую ночь расцветает небесный сад!

—Матушка говорит правду! — еле слышно пролепетал самый младший из детей и, испугавшись своей смелости, зарылся лицом в материнскую юбку.

Но Марсалий только рассмеялся с издёвкой.

—Надо же такое придумать! Божественный сад расцветает в Генигерском лесу, там, где живут нечестивцы и воры!

Аббат Иоанн пристально поглядел в пылающие как угли глаза жены разбойника, сам не зная, верить ей или нет.

—Пропадите вы все пропадом! — хрипло крикнула нищенка, сжимая кулаки. — Но я знаю одно. Никто из вас не отважится рождественской ночью подняться через перевал в Генигерский лес. И вы никогда, никогда не увидите небесного сада! Пусть так и будет. Не видать вам этого чуда! Потому что все вы просто жалкие трусы!

—Ты ещё смеешь оскорблять нас, ты, жена преступника!.. — начал было Марсалий, но аббат Иоанн жестом приказал ему замолчать.

«А вдруг эта несчастная говорит правду?» — подумал аббат Иоанн.

Тем временем жена разбойника, нетерпеливо окликнув сыновей, повернулась и пошла к калитке. Но аббат Иоанн остановил её.

—Добрая женщина, подожди минутку, выслушай меня! — Столько тепла и сердечности было в его голосе, что жена разбойника невольно остановилась. — Позволь мне прийти в рождественскую ночь в Генигерский лес. Посмотри на меня, ты видишь, как я стар. Одному мне ни за что не найти к вам дорогу. Прошу тебя, пришли за мной сюда в монастырь старшего из своих мальчуганов. Поверь, я не принесу вам зла. У меня есть немного денег. Я отдам тебе всё, чем владею.

Жена разбойника не сразу ответила ему. Она опасалась открыть кому-либо дорогу к их тайному убежищу, к тому же боялась гнева сурового мужа. Но всё же, поколебавшись, она согласилась.

—Ладно уж, будь по-твоему, — угрюмо сказала она. — Жди, так и быть, я пришлю за тобой мальчишку. Но не вздумай донести на нас, если ты и вправду божий слуга.

Аббат Иоанн приказал дать жене разбойника хлеба и сыра, а в придачу бочонок мёда для её ребятишек, и с тем жена разбойника удалилась.

Шло время, аббату Иоанну по ночам часто снился небесный сад в Генигерском лесу. Но, просыпаясь, он начинал сомневаться и говорить себе, что он слишком легковерен и доверчив.

В разгаре лета монастырь Овед посетил сам архиепископ Авессалом из Лунда.

Он пожелал осмотреть прославленный сад аббата Иоанна. Но на этот раз аббат Иоанн был до странности рассеян и задумчив.

Показывая архиепископу благоухающие цветы и целебные травы, он путал их названия и не сразу мог вспомнить, из какой заморской страны он их привёз. Он невольно всё время вспоминал слова жены разбойника о рождественском саде и в его ушах, не умолкая, звучал доверчивый голосок ребёнка: «Матушка говорит правду... Матушка говорит правду...»

Аббата Иоанна так и подмывало рассказать епископу Авессалому о небесном саде в непроходимой лесной чаще, но завёл он речь сначала совсем о другом.

—Ваше преосвященство, — сказал он, — вы уже немало наслышаны о генигерском разбойнике, отвергнутом людьми и церковью. Думаю, было бы самым верным, если бы вы дали ему вольную грамоту и он мог бы начать честную жизнь. Ведь у него пятеро сыновей там в пещере, и они вырастут такими же преступниками, а то и похуже. Тогда в горах соберётся уже целая шайка разбойников.

Но архиепископ только покачал головой.

—Такому безбожнику нет места среди верных христиан, — сказал он. — Нет уж, пожалуй, будет лучше, если эта семейка навсегда останется в своём зверином логове.

Аббат Иоанн вспомнил, как мальчуганы в рваных одёжках послушно шли вслед за матерью. Старший нёс на руках самого младшенького, и тот, сомлев от усталости, уснул, обхватив шею брата грязной ручонкой. Слезы жалости навернулись на глаза старого аббата. И тогда, не выдержав, он рассказал архиепископу Авессалому про чудесный рождественский сад в Генигерском лесу.

—Если эти разбойники достаточно хороши, чтобы сам Господь Бог являл им своё величие, — с волнением проговорил он, — неужели они настолько злы и греховны, что не поймут доброту людей?

Но горячность аббата Иоанна только позабавила архиепископа.

—Обещаю тебе, — сказал он с лёгкой улыбкой, — если ты пришлёшь мне цветок из рождественского сада в Генигерском лесу, можешь не сомневаться, я тут же подпишу вольную грамоту разбойнику.

Конечно, это была не больше чем шутка. Епископ Авессалом с тайной горестью посмотрел на аббата Иоанна и подумал: «Совсем одряхлел старый добрый аббат, впал в детство и верит всяким бредням и выдумкам...»

Но аббат Иоанн не заметил насмешки в словах архиепископа. Лицо его посветлело, он низко поклонился, сложив на груди руки.

—Ваше преосвященство, благодарю вас. Вы всегда были добры к заблудшим и несчастным. А цветок я вам пришлю непременно. Сердце мне подсказывает, Господь Бог поможет мне в этом...

С тяжёлой душой покинул на этот раз монастырь Овед архиепископ Авессалом. «Да, придётся подыскать нового настоятеля для монастыря Овед, как это ни печально, — рассуждал он в пути. — Бедный старый мечтатель аббат Иоанн, он стал совсем слабоумным...» Осыпались цветы в монастырском саду, наступила осень. А вот и первые снежинки закружились вокруг монастырских башен. Аббат Иоанн принялся нетерпеливо отсчитывать дни. Наконец наступила рождественская ночь. Маленький кулачок крепко постучал в монастырскую дверь. — Эй, старый аббат, поторопись! Холодина-то какая! Ух, как я замёрз! — послышался детский голос.

Аббат Иоанн выглянул в окно и увидел старшего сынишку разбойника. Он не стоял на месте, а приплясывал от холода в своих жалких обтрёпанных лохмотьях.

Аббат Иоанн спустился со ступеней и укутал ребёнка тёплой накидкой.

Послушник Марсалий, что-то невнятно бормоча себе под нос, помог аббату забраться на лошадь, и они двинулись в путь. Мальчишка бежал впереди и указывал им дорогу.

Жгучий ветер, гулявший по равнине, окружил их ледяным кольцом. Но аббат Иоанн не замечал ни пронизывающих порывов ветра, ни колючего снега.

—Друг мой Марсалий! — радостно повторял он. — Поверь, ты не пожалеешь, что вызвался сопровождать меня, старика, в эту ненастную ночь! Ну что ты хмуришься, ты только подумай, что ждёт нас сегодня ночью!

Марсалий ехал за ним молча, насупившись. «Что нас ждёт этой ночью? — думал он. — Скорее всего острый топор или предательский нож...»

Марсалий не верил ни одному слову жены разбойника и считал, что всё это только ловкая западня, чтобы заманить доверчивого аббата Иоанна в своё тайное убежище, а потом убить его, или потребовать за его жизнь непомерный выкуп.

Тем временем путники проехали мимо монастыря Босье. Из монастырских ворот выходили нищие с ломтями хлеба в руках и длинными свечами.

В домах поселян уютно горели свечи. Женщины, закрывая лица от ветра, торопились в кладовые и выносили оттуда окорока и бочонки с пивом. Из овинов выбегали мальчики с охапками золотистой соломы, чтобы расстелить её на полу в горнице.

«Все готовятся встречать Божий праздник, — уже совсем упав духом, рассуждал Марсалий. — А нам надо готовиться принять смерть от рук безбожников...»

Но вот путники въехали в густой тёмный лес. Чем выше поднимались они, тем дорога становилась хуже. Копыта лошадей скользили по обледенелым сосновым иглам. Через горные ручьи не были перекинуты даже узкие мостки. Лошади с трудом перешагивали через лежащие поперёк дороги поваленные бурей деревья. Из-под замёрзших болотных кочек слышались невнятные вздохи. Лёд вспучивался, казалось, злые болотные духи стараются выбраться наружу.

«Ох, недобрый это знак, не вернуться нам отсюда живыми... — со страхом думал Марсалий. — Будь они прокляты, эти разбойники...»

Пошёл тяжёлый мокрый снег. Аббат Иоанн уже еле держался в седле от усталости.

—Вот мы и дома! — радостно крикнул мальчуган.

Он указал на высокую скалу, уступами уходящую вверх. Внизу была небольшая дверь, сколоченная из грубых полусгнивших досок.

Ребёнок, напрягая все силёнки, отворил дверь, и аббат Иоанн увидел тёмную каменную пещеру.

Как всё здесь было бедно и убого! Закопчённый потолок, мёрзлые стены, голый земляной пол. Вместо постелей валялись охапки еловых веток. Разбойник, с головой укрывшись волчьей шкурой, спал в дальнем углу и сам был похож на свернувшегося зверя.

Посреди пещеры горел костёр. Языки пламени лизали днище чёрного котла. Жена разбойника что-то помешивала в котле длинной деревянной ложкой.

—Кто там? Войдите! — не оборачиваясь крикнула она. — И приведите сюда лошадей, если не хотите, чтоб они сдохли от ночной стужи!

Все пятеро мальчишек стояли кружком и не отрываясь смотрели на кипящий котёл.

Жена разбойника сняла котёл с огня и поставила прямо на землю. Ребятишки с жадностью, обжигаясь, принялись хлебать жидкую похлёбку.

«Несчастные... — подумал аббат Иоанн. — Даже звери живут лучше в своих норах и берлогах».

Аббат Иоанн присел на охапку еловых веток и протянул к огню озябшие руки.

—Как жаль, что твои сыновья не будут сегодня бегать по освещённым улицам, — сказал он, с жалостью глядя на оборванных ребятишек. Они, отталкивая друг друга, засовывали руки в пустой котёл и облизывали пальцы. — Если бы вы жили в селении, ты бы досыта накормила их, а потом они играли бы с другими детьми на рождественской соломе. А вечером, с зажжёнными свечами, вы бы все вместе пошли в Божий храм!

В это время разбойник проснулся. Он приподнялся на локте, тупо глядя на аббата Иоанна, ещё не очень понимая, что за гость у него в пещере. И вдруг, откинув шкуру, он одним прыжком вскочил на ноги и занёс над головой аббата Иоанна свои увесистые кулаки. Глаза его по-звериному вспыхнули красным огнём.

—Проклятый монах! — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Ты хочешь сманить у меня жену и детей? Разве ты не знаешь, что я, несчастный человек, не смею выйти из леса?

Аббат Иоанн без страха посмотрел ему прямо в глаза.

—Я надеюсь раздобыть для тебя вольную грамоту у архиепископа Авессалома, — сказал он.

Разбойник и его жена переглянулись и расхохотались грубо и насмешливо.

—Ты, верно, спятил, старик! — сказал разбойник с горечью и издёвкой. — Знаю, знаю какой милости мне ждать от архиепископа! Цепь на ногу, а то и петлю на шею.

Марсалию было нестерпимо обидно, что разбойник так нагло издевается над его любимым наставником. Но лицо аббата Иоанна оставалось таким же спокойным и светлым.

—А что если я всё-таки достану тебе вольную грамоту? — кротко улыбнулся он.

—Тогда клянусь... — Голос разбойника дрогнул. — Клянусь, я скорее отрублю себе руку, чем протяну её к чужому добру!

Тут жена разбойника повернула голову, к чему-то чутко прислушиваясь.

—Мы тут сидим и болтаем! — воскликнула она. — А уже время идти в лес. Сейчас звон рождественских колоколов долетит до нашей пещеры!

Разбойник ногой распахнул дверь. Но свирепый ветер швырнул аббата Иоанна назад в пещеру. Было так темно, хоть глаз выколи. Со свистом сгибались верхушки вековых елей, от мороза потрескивали стволы старых дубов. Аббат Иоанн тут же увяз в снегу, он задыхался от порывов ледяного ветра.

Вдруг откуда-то издалека донёсся чуть слышный звон колоколов.

«Разве может этот тихий звон разбудить мёртвый, застывший лес? — Сомнение вдруг проникло в душу аббата Иоанна. — Нет, это невозможно. Видно, всё-таки прав Марсалий, я, как малое дитя, поверил прекрасной сказке...»

Внезапно, невесть откуда взявшись, между деревьями пронёсся тёплый южный ветер. Снова послышался звон колоколов. Но теперь колокола звучали громко и торжественно.

В тот же миг среди заснеженных ветвей мелькнул тонкий дрожащий луч света. Он пробивался сквозь инистый туман, и вот глухая ночь перешла в слабый рассвет.

Аббат Иоанн увидел, что снег исчез, словно кто-то сдёрнул с земли белый ковёр, а под ним открылось что-то живое, шелковистое, нежно-зелёное. Папоротник выставил свои побеги, свёрнутые, как епископский посох. Вереск раскрыл мелкие цветы между камней.

«Неужели я, старый человек, удостоился увидеть такое чудо?» — Слезы благодарности потекли по щекам аббата Иоанна.

Южный ветер принёс ещё новую волну света. Листья на деревьях распустились, птицы начали порхать над поляной.

Новая волна света рассеяла по траве семена из дальних стран. Семена пускали корни и давали побеги, стоило им только коснуться земли.

Начали цвести черника и брусника. Гуси и журавли кричали высоко в небе. Белки, как золотые огоньки, перескакивали с ветки на ветку.

Звон колоколов плыл над поляной, и всё менялось прямо на глазах. Повеяло запахом вспаханных полей. Издалека было слышно, как пастушка сзывает коров, как звенят колокольчики ягнят.

Аббат Иоанн нагнулся и сорвал белый цветок земляники. Пока он выпрямился, чтобы получше рассмотреть цветок, ягода уже созрела.

Лисица вышла из норы с целым выводком черноногих лисят. Она без страха подошла к жене разбойника и стала тереться об её ноги.

Разбойник стоял в болоте и обирал с куста ежевику. Мимо него прошёл косолапый бурый медведь. Разбойник сломал ивовый прут и слегка стегнул медведя по морде.

—Иди в свою берлогу, — сказал он, и медведь скрылся за кустами малины.

Колокола звонили теперь так полнозвучно и гулко, словно они летали над поляной, и им вторили певучие голоса птиц.

Пчелиный улей в дупле переполнился мёдом, и золотистые капли потекли по корявому стволу.

Дети разбойника до отвала наелись спелых ягод, орехов, перемазались соком черники. Пальцы у них слиплись от сладкого мёда.

—Матушка, можно помыться в ручье? Вода такая тёплая! — крикнул один из малышей.

Жена разбойника откинула волосы со лба и перевязала их на затылке пучком длинной травы. Аббат Иоанн смог впервые разглядеть её лицо. Оно было худое и измождённое, и всё же удивительно красивое.

Малыши с криками радости плескались в ручье. Они были худенькие, лопатки торчали, а ноги были покрыты коростой, но их голубые глаза сияли, а светлые волосы, быстро высохнув под лучами жаркого солнца, блестели, как шёлк.

Аббат Иоанн стоял по пояс в душистой траве. Белые лилии, тюльпаны, розы тянулись к нему со всех сторон. И каждый цветок был окружён дрожащим венчиком света.

Тут аббат вспомнил о цветке для епископа Авессалома.

«Какой же цветок мне сорвать для него? — Он оглянулся, не зная, на чём остановить свой выбор. — Этот? Или вот этот? Они все одинаково прекрасны. Уж и не знаю, какую ещё земную прелесть может принести новая волна света?..»

Чуть поодаль от него стоял послушник Марсалий. Чем прекрасней было то, что он видел, тем мрачнее становилось у него на душе.

«Господь не может расточать такое великолепие разбойникам, — думал он. — Нет, это не дар Божий! Это всё бесовское наваждение. Дьявол заворожил нас, это лишь адское колдовство!..»

Вдруг все стихло. Птицы умолкли, бабочки опустились на цветы, лиса улеглась, положив морду на лапы.

И вот откуда-то издалека послышались тонкие переливы арфы и стройное пение. Аббат Иоанн молитвенно сложил ладони и опустился на колени.

—Боже, благодарю тебя, — прошептал он. — Ты даровал мне, простому грешному человеку, радость услышать райское пение в рождественскую ночь!

Но послушник Марсалий, услышав чудесное пение и звуки арф, затрясся и с трудом устоял на ногах.

«Дьявол нарочно заманил нас в это проклятое место! — Зубы Марсалия стучали, пот катился по лицу, туман застилал глаза. — Но вам меня не провести, кем бы вы ни прикинулись. Это всё бесовский обман!..»

Содрогаясь от ужаса, Марсалий закрыл лицо руками, чтоб ничего не видеть и не слышать.

Колокола зазвучали теперь тише, напевней, чтоб не заглушать дивное пение ангелов. Казалось, поёт само небо. Аббат Иоанн увидел сквозные сияющие крылья между стволами деревьев.

Птицы вились над головой аббата Иоанна. Белый лесной голубь доверчиво опустился на плечо Марсалия и потёрся головкой об его щёку. Марсалий вздрогнул, будто сам дьявол тронул его за плечо. Он размахнулся и изо всей силы ударил голубя.

—Сгинь в преисподнюю, откуда ты пришёл! — диким голосом крикнул Марсалий, так что гулкое эхо прокатилось по всему лесу.

Ангелы были уже так близко, что аббат Иоанн чувствовал на лице веяние крыльев и различал между ветвей их сияющие одежды. Он склонился до земли, чтоб приветствовать небесных гостей.

—Прочь отсюда, проклятые! — как безумный, вновь завопил Марсалий.

Его злобный вопль словно расколол лазурный купол неба. Всё содрогнулось. Как золотые соломинки посыпались на землю обломки солнечных лучей. Смолкло ангельское пение, угасая, скрылись снежно-белые крылья.

Улетел тёплый ветер. Цветы поблекли, звери, пригибаясь к земле, разбежались. Опала листва с деревьев, шумя как дождь.

Темнота и холод затопили всё вокруг.

«Боже, Боже!.. — в отчаянии подумал аббат Иоанн. — Мне не пережить этого! Ангелы были так близко, а их отвергли, они хотели спеть рождественские песни, а их прогнали!..»

Первые снежинки закружились в воздухе.

«Цветок!.. Цветок для архиепископа Авессалома...» — вдруг вспомнил аббат Иоанн.

Он начал торопливо шарить под увядающей травой и листьями в надежде найти последний цветок. Но он чувствовал, как земля твердеет и смерзается комьями под его пальцами.

Густой снег падал ему на плечи и печально укрывал белой пеленой всё вокруг.

Аббат Иоанн почувствовал, что ледяная игла вонзилась прямо в его сердце. Рождественский сад умер... Эта боль была непереносима.

—Боже, прости нас, грешных... — прошептал аббат Иоанн.

Силы оставили его, и он с тихим вздохом опустился на землю.

Когда разбойник, его жена и притихшие ребятишки, а вместе с ними Марсалий, вернулись в пещеру, они увидели, что аббата Иоанна нет среди них.

Они выхватили из костра горящие головни и бросились на поиски.

Они нашли его на поляне. Аббат Иоанн лежал полузасыпанный снегом. Он был мёртв.

Марсалий в отчаянии вскрикнул и упал в снег рядом с аббатом Иоанном.

—Я, я один виноват в смерти этого святого человека! — зарыдал Марсалий, ломая руки. — Я отнял у него небесную радость, а он так жаждал её...

Аббата Иоанна со всеми почестями перенесли в монастырь Овед.

Народ со всей округи собрался на похороны. Женщины плакали и скорбели.

К гробу подвели полуслепую старуху, поддерживая её, чтоб она могла проститься с любимым аббатом.

—Или вы не видите, люди! — воскликнула старуха дрожащим голосом. — Аббат Иоанн что-то держит в руке. Он что-то держит в руке и хочет вам отдать!

—Старуха, видно, сошла с ума от горя, — сказали те, кто стоял рядом. — Ведь она совсем слепа, вот и мелет невесть что!

Но Марсалий наклонился над гробом и увидел, что правая рука аббата Иоанна крепко сжата. Он осторожно разжал холодные пальцы аббата и увидел тонкий белый корешок...

Когда наступила весна и земля проснулась, послушник Марсалий посадил корешок аббата Иоанна на его любимой клумбе посреди сада.

Каждое утро он с надеждой выходил из своей кельи и смотрел, не появился ли из земли тонкий росток или хотя бы маленький зелёный побег. Но всё было напрасно. Сад цвёл и благоухал, и только одна клумба оставалась пустой и голой.

Наконец зарядили осенние дожди, листья осыпались, Марсалий потерял всякую надежду и перестал ждать.

Наступила рождественская ночь, празднично зазвонили колокола монастыря Овед. Звон их уносился прямо в небо, но не было радости и света в душе Марсалия. Он страдал и каялся, и аббат Иоанн словно стоял у него перед глазами. Тоска гнала Марсалия из монастырских стен. В глубокой темноте он вышел в засыпанный снегом сад. Погружённый в печальные мысли, он уныло брёл между высокими сугробами. И вдруг Марсалий замер потрясённый, не веря своим глазам.

Прямо из глубокого снега поднимался дивный сияющий цветок. Узорные листья сверкали, как чистое серебро. С каждым ударом колокола распускались свежие бутоны.

Теперь весь куст стоял, осыпанный белоснежными розами. И каждая из роз светилась, будто в её сердцевине горела свеча.

Громким голосом Марсалий позвал всех монахов Оведа. Они выбежали из монастыря и встали на колени вокруг лучезарного цветка. Сад спал глубоким зимним сном, а роза из Генигерского леса тихо сияла, освещая растроганные лица монахов.

Тогда Марсалий сказал:

—Если уж случилось такое чудо, надо отвезти эту небесную розу архиепископу Авессалому!

Марсалий отправился в далёкий Лунд и предстал перед архиепископом.

—Вот рождественский цветок из сада в Генигерском лесу, — сказал Марсалий. — Его посылает тебе аббат Иоанн, как обещал.

Увидев светящуюся розу с серебряными листьями, архиепископ Авессалом побледнел так, будто перед ним явился призрак самого аббата Иоанна. Он долго молчал, не в силах вымолвить ни слова. Наконец проговорил дрогнувшим голосом:

—Аббат Иоанн сдержал своё слово, я тоже буду верен своему обещанию.

И архиепископ Авессалом приказал выдать вольную грамоту дикому разбойнику.

Марсалий не стал медлить. Не теряя ни дня, с трудом вспоминая дорогу, он поехал оледенелыми тропами в Генигерский лес. Стояла такая небывалая стужа, что Марсалий боялся, удастся ли ему живым добраться до пещеры разбойника. С облегчением увидел он наконец знакомую скалу и дверь, сколоченную из шершавых досок.

Но едва Марсалий шагнул в пещеру, как разбойник, схватив топор, с глухим воплем кинулся на него.

—Я перебью вас всех, подлых монахов, задушу своими руками! — В голосе его смешались и ярость, и отчаяние. — Это по вашей вине в первый раз не расцвёл рождественский сад, здесь, в Генигерском лесу! Ты лишил нас, несчастных, единственной радости!

—Ты прав, это моя вина, — смиренно сказал Марсалий и покорно опустил голову. — Казни меня, как хочешь, я заслужил смерть. Но сначала я должен передать тебе послание аббата Иоанна.

Марсалий вытащил из-за пазухи свёрнутый трубкой пергамент. Он развернул его и показал разбойнику подпись архиепископа Авессалома и тяжёлые, свисающие на шнурах печати.

—Это вольная грамота. Отныне ты свободен, — сказал Марсалий. — Ты можешь жить в долине среди людей, как равный. Этого хотел аббат Иоанн.

Разбойник замер, бледный, потеряв дар речи. Он выронил топор, и тот звякнул, выбив искры из камня, лежавшего у порога.

Жена разбойника порывисто обняла своих детей и прижала их к себе. Малютки с недоумением глядели то на неё, то на отца, не понимая, что же случилось.

—Аббат Иоанн сдержал своё слово, сдержит своё слово и разбойник, — справившись с волнением, сказала она.

—Неужели... — ещё не веря своему счастью, с трудом выговорил разбойник. — Ты помнишь, жена, ведь я был славный работник когда-то. Мог поставить крепкий дом и подковать лошадь...

Вскоре семья разбойника спустилась в селение. Жители приняли их ласково и приветливо. Каждый старался помочь им чем мог, в память о добром аббате Иоанне.

А послушник Марсалий в скором времени навсегда ушёл в Генигерский лес и поселился в пещере. Он жил одиноко и уединённо, молясь, чтобы Бог простил ему неверие и гордыню.

А в саду монастыря Овед каждый год в рождественскую ночь, лишь только зазвонят колокола в храме, из глубокого снега поднималась и расцветала чудесная роза. Каждый бутон её светился, словно в нём горела негасимая свеча. Жители со всей округи собирались в рождественскую ночь, чтобы взглянуть на небесный цветок и воздать хвалу Богу.

Розой Христа назвали они этот цветок.

0

57

Г. Иванов.

http://s59.radikal.ru/i166/1009/13/0fbc3d9c5b7d.jpg

Дремлет в яслях Царь царей,
Молиться Пречистая…
В блеске праздничных лучей
Смотрят звезды чистые.
И горит, горит одна
Ясная, священная…
Ветер, ветер… Тишина…
Песня вдохновенная
Плавно реет над землей.
Гимн растет торжественный
Мощный, радостный, святой,
Пламенный, Божественный…

0

58

Сказание о трех деревьях.
Народное сказание.

http://i073.radikal.ru/1009/2b/cd7258903cf4.jpg

Давным-давно на вершине горы стояли три маленьких деревца и мечтали о том, чем бы они хотели
стать, когда вырастут.
Первое деревце взглянуло на звезды, мерцавшие над ними, подобно алмазам, и сказало: «Я хотело бы обладать сокровищами. Я хочу, чтобы из меня сделали великолепный сундук, покрыли золотом и наполнили драгоценными камнями. Я буду самым красивым сундуком на всем свете!»
Второе деревце посмотрело на речку, впадавшую в залив, прислушалось к шуму прибоя, доносившегося до вершины горы, и сказало: «Я хотело бы стать прекрасным парусником, чтобы бороздить великие воды и служить могущественному царю. Я буду самым прочным кораблем на всем свете!»
Третье деревце посмотрело на лежащей в долине шумный город, где с утра до вечера сновали озабоченные делами люди, и сказало: «Я хотело бы на всегда остаться на этой горной вершине. Я хочу вырасти таким высоким, чтобы людям, остановившимся посмотреть на меня, приходилось бы поднимать глаза к небесам и задумываться о Боге. Я буду самым высоким деревом на всем свете!»
Прошли годы. Лили дожди, светило солнце, и три маленьких деревца стали высокими и крепкими деревьями.
И вот однажды на вершину горы взобрались три дровосека.
Первый дровосек взглянул на первое дерево и сказал: «Это красивое дерево. Именно такое мне и нужно». И под ударами его острого топора первое дерево упало на землю.
«Теперь из меня сделают прекрасный сундук, — думало оно. — Я буду хранить удивительные сокровища».
Второй дровосек посмотрел на второе дерево и сказал: «Это крепкое дерево. Именно такое мне и нужно». И под ударами его острого топора второе дерево упало на землю.
«Теперь я буду бороздить великие воды, — думало оно. — Я буду могучим кораблем, достойным перевозить царей!»
Третье дерево упало духом, увидев подошедшего к нему третьего дровосека. Оно стояло стройное и высокое, указывая людям на небеса.
Но этот дровосек даже ни разу не взглянул вверх. «Мне сгодится любое дерево, — проворчал он. И под ударами его острого топора третье дерево упало на землю.Первое дерево обрадовалось, когда дровосек принес его в мастерскую плотника. Но плотник, выполнявший заказы бедных, простых людей, не думал о сундуках для хранения драгоценностей. И его мозолистые от работы руки превратили дерево в кормушку для скота.
Дерево, бывшее когда-то таким красивым, не покрыли золотом и не наполнили драгоценными камнями. Его, покрытое опилками, поставили в хлеву и наполнили сеном для скота.
Второе дерево радовалось, когда дровосек принес его на корабельную, верфь, но там никогда не строилось ни одного большого корабля. И дерево, бывшее когда-то таким могучим, было распилено на тонкие доски, из которых смастерили простую рыбацкую лодку.
Лодка была небольшой, недостаточно прочной для того, чтобы бороздить воды морей, поэтому ее продали рыбакам, ловившим рыбу в озере. Каждый день ее нагружали рыбой, так что она вся ею пропахла.
Третье дерево было разочаровано, когда его распилили на брусья и сложили в штабель на складе.
«Что случилось? —удивлялось это, некогда высокое, дерево,— Все, чего я желало,— это оставаться на вершине горы и направлять мысли людей к Богу. Неужели в том мое назначение, чтобы пылиться мне на складе?»
Много-много дней и ночей миновало. Три дерева почти уже и забыли о своих мечтаниях.
Но как-то в одну из ночей свет золотой звезды осиял первое дерево, когда молодая женщина положила своего новорожденного Младенца в кормушку для скота.
«Жаль, что я не могу сделать для Него колыбель», — прошептал ее муж.
Но Мать Младенца сжала его руку и улыбнулась, потому что гладкое крепкое дерево светилось золотым звездным светом.
«Эти ясли прекрасны», — сказала Она.
И первое дерево вдруг узнало,что в нем хранилось величайшее Сокровище из всех, когда-либо существовавших на свете.
Однажды вечером усталый Путник и Его друзья вошли в старую рыбачью лодку. Путник уснул, а лодка, сделанная из второго дерева, тихо скользила по поверхности озера.
Внезапно налетела ужасная буря с громом и молниями. Второе дерево содрогалось всеми своими тоненькими досками. Оно знало, что у него не хватит сил бороться с бурей, и видело опасность, грозившую жизни пассажиров.
Усталый Путник проснулся. Он встал, простер Свою руку и сказал: «Умолкни, перестань». И буря тотчас успокоилась. Она улеглась так же быстро, как и началась.
И тут второе дерево догадалось, что оно везет Царя всей вселенной.
Однажды, в пятницу утром, третье дерево было потревожено, когда брусья, нарезанные из него, вытащили из забытого штабеля.
Оно вздрагивало, когда его проносили сквозь разгневанную, глумящуюся толпу. Оно содрогалось, когда к нему приколачивали руки Человека. Оно испытывало мучительное чувство безысходности и отчаяния, когда по нему стекало на землю кровь Распятого.
Но воскресным утром, когда взошло солнце и земля под ним поколебалась от радости, третье дерево узнало, что любовь Божия все изменила.

0

59

Л. Засодимский. В метель и вьюгу.

http://s54.radikal.ru/i146/1009/6b/9ff2ce0a6187.jpg

День 25 декабря был сумрачный. Над городом низко нависли серые облака; шел снег. Смерклось раньше обыкновенного; в три часа в домах зажгли огни. В сумерки весь город уже казался занесенным снегом. Все было в снегу: мостовые, крыши, заборы, деревья в садах... На улицах не видно было ни души. Только по красноватым огонькам, мерцавшим в окнах, можно было догадываться, что в этом белом, снегом занесенном городе жили-были люди.
Вечером разыгралась метель. Снег крупными хлопьями повалил с затянутого тучами неба. Холодный северо-восточный ветер бушевал... Как бешеный, как лютый зверь, с цепи спущенный, носился он по городским улицам и площадям, рвал и метал, дико завывая в трубах, и с ревом и стоном уносился за город — в поля, в леса, вздымая облака снежной пыли. Под напорами ветра деревья гнулись и скрипели жалобно. Флюгера на крышах как будто совсем растерялись и в недоумении, с визгом, вертелись туда и сюда, точь-в-точь как люди, застигнутые внезапно налетевшей бедой.
— Вот так погодку Бог дал для праздника! Свету Божьего не видать, — говорили они, сидя в теплых комнатах и посматривая в окна.
— Да! Хорошо теперь тому, кто под крышей, замечали другие, с великим удовольствием думая о том, что им самим тепло и хорошо и никуда им не надо идти в такую снежную бурю.
На улицах по-прежнему было не видать ни проезжего, ни прохожего.
— Господи, спаси и помилуй, ежели теперь кто-нибудь в дороге, в степи! — со вздохом говорили сидевшие в тепле.
— В такую погоду добрый хозяин собаку на двор не выгонит, — рассуждали жалостливые люди.
Действительно, даже собак было не видно и не слышно. Все они попрятались в сени, в сараи, забрались на вышки... Правду говорили добрые люди:
свету Божьего было не видать, и хозяин собаку на двор не выгонял... но человек выгнал человека из дома, даже и в такую непогодь!..
На конце пустынной, широкой улицы в снежном вихре вдруг показалась какая-то девочка. Она тихо, с трудом брела по сугробам. Она была мала, худа, бедно одета. На ней было серое пальтишко с узкими, короткими рукавами, а на голове платок, какая-то рвань, вроде грязной тряпки. Платок прикрывал ей лоб, щеки, подбородок; из-под платка только блестели темные глаза да виден был кончик носа, покрасневший от холода. На ногах ее были большие черные валенки, и они, видимо, ей приходились не по ноге. Она медленно подвигалась вперед; валенки хлябали и мешали ей идти... Левой рукой она поминутно запахивала раздувавшиеся полы своего серого пальтишка, кулак же правой руки она крепко сжимала и держала у груди.
А снег все шел и шел, и вьюга бушевала. Ветер с яростью налетал на девочку, обдавая всю ее холодом и снегом. Он бесновался и крутился вокруг этой малютки, словно желая подхватить ее с земли, закружить в снежном вихре, вместе с ее черными валенками, и невесть куда умчать на своих холодных крыльях. А девочка все брела, пошатываясь и спотыкаясь...
Вдруг ветер с такой силой ударил ее, что девочка невольно протянула руки вперед, чтобы не упасть, и кулак ее правой руки разжался на мгновение. Девочка остановилась и, наклонившись, начала что-то искать у себя под ногами. Наконец, она опустилась на колени и своими худенькими посиневшими ручонками стала шарить по сугробу. Через минуту пушистый снег уже покрывал ей голову, плечи и грудь, и девочка стала похожа на снежную статую с живым человеческим лицом. Она долго искала чего-то, долго рылась в снегу...
— Господи! Что же мне теперь делать? — растерянно прошептала она.
Глаза ее были полны слез и смотрели жалобно... Она подняла голову и взглянула вверх... Белые
хлопья падали и падали на нее с темного мглистого неба.
— Как же я теперь?.. — шептала девочка, беспомощно оглядываясь по сторонам.
Сквозь метель и вьюгу в окнах были видны брезжащие огоньки... «Счастливые! — подумала девочка. — Хорошо им теперь под крышей, в тепле, у огонька». Слезы катились по ее щекам и застывали на ресницах. Девочка вся дрожала от холода, от пронизывающего ветра. Она опять стала смотреть вверх. А вверху — все то же... Ночное небо — темно и мглисто.
Девочка уже не пыталась идти и, закрыв глаза, только тяжело вздыхала. Шум и завывание ветра уже смутно доносились до нее. Ее начинало клонить ко сну... Она чувствовала, что замерзает, собрала последние силы и приподнялась.
— Эй! Помогите!.. Добренькие... — с отчаянием, дрогнувшим голосом крикнула она сквозь слезы, но звуки едва успевали слетать с ее губ, как ветер подхватывал их, рвал и заглушал, разнося на все четыре стороны.
Ни души живой не было вокруг; никто не слыхал ее слезного призыва.
Девочка снова опустилась на снег. Еще несколько минут — и она заснет беспробудным, смертным сном...
А снег все шел и шел — и заносил несчастную малютку.

II

В это время с противоположного конца пустынной улицы шел какой-то высокий, рослый человек с палкой в руке, одетый не очень красиво, но зато тепло. Ветер изо всей мочи бесновался над ним, вьюга слепила ему глаза, но он твердой поступью шел вперед, опираясь на палку; видно, человек был здоровый, сильный и крепкий на ногах.
— Дуй, дуй, — весело говорил он налетавшему на него ветру, сыпавшему ему снегом прямо в лицо. — Дуй!.. Небось, не сдунешь! Ведь наш брат, рабочий, тяжел на подъем... Видали мы и не такие метели, да...
И вдруг он остановился, прервав на полуслове свой разговор с метелью. С изумлением увидал он перед собою полузанесенное снегом живое человеческое существо.
— Кто тут? — спросил он, наклоняясь.
—Это я! — послышался слабый детский голо¬сок.
— Гм! Что же ты тут делаешь? — спрашивал рабочий.
— Денежку ищу...
Девочка, стоя на коленях, вся в снегу, смотрела, как спросонок, на стоявшего перед нею великана.
— Какую денежку? — переспросил тот.
— Денежку — трешник!.. — вяло, как со сна, бормотала девочка, еле ворочая языком. — Хозяйка послала за свечкой... в лавку... дала два трешника... а я выронила!.. Один трешник — вот, а другого не нашла...
Девочка разжала кулак и показала на ладони темную медную монетку.
— Отчего же домой не идешь? — сказал рабочий.
—Боюсь!.. Хозяйка опять станет бить... —пролепетала малютка.
— Ну, будет толковать! Тут и я с тобой, пожалуй, замерзну... Вставай-ка! Живо! Пойдем ко мне! — заговорил великан, поднимая девочку на ноги и отряхивая с нее снег. — Идти-то можешь? — спросил он, посмотрев на нее.
— Ноги не слушаются... — отвечала девочка, пошатываясь.
— Эх, девка, девка!.. Ну, да ладно, как-нибудь до дому доберемся! — сказал рабочий и поднял ее, как перышко.
И пошел он, одной рукой крепко прижимая ее к груди, чтобы ей было теплее, а другой опираясь на палку. Ветер с бешенством обрушился на него, словно злясь за то, что у него отняли добычу. Он налетал на рабочего то справа, то слева, то хлестал в спину снежным вихрем, то ударял в лицо и заслеплял глаза.
— Тьфу ты, провал тебя возьми! — не выдержал рабочий, шатнувшись в сторону со своей маленькой живой ношей. — Ведь с ног же, однако, не сшибешь. Шалишь, брат!..
Девочка широко раскрыла глаза и прислушалась.
— Вишь, сегодня сердит больно, разбушевался на беду, — ворчал рабочий. — Не нашел другого-то дня! В самое Рождество этакую кутерьму затеял. Да добро! Нашего брата не проберешь... Мы и в жару не горим, и в стуже не мерзнем...
— Ты, дяденька, с кем же разговариваешь? — спросила девочка, высовывая из-под рваного платка кончик своего красного носа.
— С Ветром Ветровичем говорю! — отвечал великан. — Не все же ему одному зверем реветь, надо и человеческому голосу свою речь повести...
Миновали они широкую пустынную улицу, прошли один переулок, завернули в другой и вскоре очутились на берегу речки, почти за городом. Тут рабочий вдруг заметил, что к нему пристала какая-то рыжая, жалкая, лохматая собачонка. Она шла за ним, запорошенная снегом, вся как-то сгорбившись, поджав хвост и низко понурив голову. Так ходят люди, забитые бедностью и горем... Собака шла за человеком, и человек не отгонял ее.
На берегу стояло несколько хат, теперь почти совсем занесенных снегом. В одну из этих хат вошел рабочий, — и рыжая, всклокоченная собачонка шмыгнула за ним. Под конец дороги девочка дремала, и теперь, вдруг очутившись в тепле, она с изумлением раскрыла глаза и увидала себя в чистенькой, светлой комнате. На белом деревянном столе горела жестяная керосиновая лампа. Новые бревенчатые стены были не оклеены и пахли еще сосновой смолой. Лавки и два-три желтых стула стояли в комнате. На стене висели календарь, небольшие часы и какая-то дешевенькая раскрашенная картинка, а в переднем углу — образ. Маленькая дверь вела за перегородку в кухню. В кухне стояла большая русская печь и одной стеной выходила в комнату, и тут несколько приступочков вели на печь. Кухня оставалась впотьмах; свет из комнаты смутно проникал в нее через дверь и поверх перегородки, на четверть аршина не доходившей до пола. Рабочий спустил девочку с рук, снял с нее платок и пальто.
— А теперь садись, вон, на приступочек у печки, и разувайся! — скомандовал он. — Валенки-то, поди, мокрехоньки...
Девочка села и лишь только шевельнула ножонками, как валенки моментально сползли на пол. Хозяин сходил на кухню и принес оттуда рюмку. В рюмку было налито немного водки.
— Пей! — сказал он, подавая девочке рюмку. Та выпила и поморщилась.
— Горько небось? — спросил хозяин.
— Горько, дяденька, страсть! — отозвалась девочка.
— Ничего! Горько, да с морозу полезно! — заметил великан, наливая и себе водки. — Будь здорова! — сказал он, кивнув девочке головой и осушая рюмку.
— Кушай на здоровье! — степенно промолвила гостья.
Теперь она сидела на приступочке, сложа руки, и пристально, не сводя глаз, смотрела на хозяина. Это был дюжий, широкоплечий мужчина, головой выше обыкновенного высокого роста. Пол дрожал под ним, когда он проходил по комнате.
«Вот такого и Ветер Ветрович не свалит с ног, — подумала девочка и мысленно же добавила: — И хозяйкину братцу не тягаться с ним!..»
Лицо этого великана было чрезвычайно добродушное; по его голубым глазам и по светлой улыбке можно было догадаться, что в этом большом, мощном теле жила чистая, детская душа... Его белокурые короткие волосы вились кудрями и падали на лоб; густая борода его свешивалась на грудь. Ему, казалось, было лет под 40. Теперь он был в праздничной серой блузе, подпоясанной красным поясом, и в длинных сапогах.
Поставив рюмку в шкаф, он подошел к девочке и, упершись в бока своими громадными кулачищами, с веселой улыбкой посмотрел на нее... Девочка была в ситцевом полинявшем платьице с розовыми цветочками. Ноги были босы. Ее темные волосы, мягкие как шелк, без всякой прически падали ей на глаза. Ее большие карие глаза, оттененные густыми и длинными ресницами, смотрели теперь совершенно спокойно, беззаботно, как будто не над нею несколько минут тому назад бушевала вьюга-непогода и не она была на шаг от смерти.
— Встань-ка да походи, а еще лучше побегай!.. — сказал ей хозяин. — Согреешься отлично... Бежи! Я догонять тебя стану...
Девочка вскочила и побежала по комнате. Конечно, великану трудно было бы не догнать ее: не сходя с места, только протянув руку, он мог всюду ее достать. Он сделал вид, что бежит, гонится за нею, а сам, вместо того, топтался на месте и топтался так ужасно, что в комнате и в кухне все ходило ходуном.
— Ну, что? Ноги согрелись? Вот и ладно!.. — сказал хозяин. — Садись же опять на свой приступочек, у печки-то тепленько...
Он вытащил из кармана маленькую коротенькую трубочку, набил ее и закурил.
— А теперь, девчурка, мы станем с тобой разговаривать! — промолвил он, садясь перед нею на скамью и потягивая свою трубочку-носогрейку.
За стенами хаты метелица мела, вьюга бушевала. В хате было тихо, тепло и светло. Временами было слышно, как за печкой сверчок трещал.
Рыжая косматая собачонка смиренно свернулась у порога и, подремывая, одним глазом посматривала порой на собеседников.
III

Девочка уже совсем согрелась, ожила. На щеках ее яркий румянец горел, глаза блестели... Теперь, несмотря на свои распущенные волосы, на босые ножонки и на полинявшее платьице, она оказалась очень хорошенькой девочкой... Откинув назад свои растрепавшиеся волосы, она приготовилась со вниманием слушать «дяденьку».
Великан выпустил из-под усов седой клуб табачного дыма и начал:
— Прежде всего, моя красавица, как тебя зовут?
— Зовут Машей! — бойко ответила девочка.
— А меня — Иваном!.. — Вот и будем мы «Иван-да-Марья»... Скажи же мне, Маша, теперь:
где ты живешь?
— Живу в людях...
—У чужих людей, значит?
— Да. У Аграфены Матвеевны... Знаешь?.. У нее дом в Собачьем переулке! — пояснила девочка.
—Собачий переулок знаю очень хорошо, а Аграфену Матвеевну не знаю... Но где же твои отец и
мать?
— Умерли. Отца я совсем не знала, а маму чуть-чуть помню...
— Как же ты очутилась у чужих людей? Почему они тебя взяли к себе? -— спрашивал хозяин.
— Не знаю! — отвечала Маша.
— С каких же пор, давно ли ты живешь в людях?
— Не помню!
— Гм! Вот так штука!.. — проговорил великан, смотря на свою гостью и в недоумении почесывая затылок. — Ну, кроме хозяйки, кто же еще жил с тобой?
— А жил еще хозяйкин муж и ее брат.
— Что ж, тебе плохо было у них?
— Хозяин-то ничего, смирный такой, тихий... Ни одной колотушки я не видала от него... — рассказывала девочка. — А сама хозяйка... ну, рука в нее тяжелая! Повесила она на стене, над моей постелью, ремень — и этим ремнем все била меня... А уж особенно хозяйкин брат... и-и-и, беда! Колотил меня — страсть! Вот и вчера еще он все руки мне исщипал... вон, видишь как!
Девочка засучила рукав, и действительно, повыше локтя, на белой коже были явственно видны сине-багровые пятна.
— Господи, Боже Ты мой! И поднимается рука на малого ребенка! — сказал великан как бы про себя. — Гм! Уродятся же такие люди... Диво!
Он удивлялся, потому что сам никогда не мог поднять руки на ребенка. Сильные люди обыкновенно бывают смирны и не драчливы.
— Ты жила у них в работницах, что ли? — спросил хозяин, немного погодя.
— Да, в работницах!
— Что же ты работала?
— Да все, — говорила девочка. — За водой ходила, в горнице убирала, шила, вязала, в лавочку бегала, туда и сюда... Летом работала в огороде, поливала,полола.
— Так ты умеешь шить и вязать? — спросил хозяин.
— Умею... Да что ж за мудрость! — серьезным тоном промолвила Маша, разглаживая на коленях платье.
— Ох ты, работница-горе! — сказал великан, с грустной улыбкой посмотрев на девочку.
— А что ж такое? — отозвалась та. — Я только кажусь такая маленькая, а лет-то мне уж много...
— А как много?
— Семь лет, восьмой год пошел.
— И вправду много!.. — с усмешкой промолвил великан.—Ну, теперь слушай!..
Девочка уселась поудобнее и, притаив дыхание, собралась слушать «дяденьку», вообразив, кажется, что он долго станет о чем-то говорить ей.
— Оставайся у меня! Будем жить вместе... Вот и весь сказ! — проговорил великан, стукнув трубкой по колену.
Он быстро решался и быстро задуманное им приводил в исполнение. «Эта девочка — сирота, родных у нее никого нет, — рассуждал он, — значит, я имею такое же право, как и хозяйка ее, Аграфена Матвеевна, взять к себе девочку. И я возьму ее, потому что у Аграфены Матвеевны ей жить худо, а у меня ей будет хорошо». И великан, в знак решимости, еще раз стукнул трубкой по колену.
— Видишь... — продолжал он, — был у меня братишка немного поменьше тебя... Он помер! А ты вместо него оставайся у меня и зови меня братом! Слышишь?.. Ну! Остаешься у меня?
Девочка с изумлением смотрела на него.
— А как же хозяйка? — возразила она. — Ведь она меня за свечкой послала...
— Ну, свечку она сама себе купит! — сказал рабочий. — А два ее трешника я завтра отнесу ей.
«Если за прокорм девочки запросит денег, дам ей денег... Немного деньжонок-то у меня есть!» — подумал он.
— А есть у тебя какое-нибудь имение — платья, тряпки там, что ли?
— Ничего, братец, у меня нет! — отвечала Маша. — Есть две старые рубашки, да и те уж совсем развалились.
— Тем лучше, девчурка, — промолвил хозяин. — Это дело, значит, мы живо покончим. А если твоя Аграфена Матвеевна заартачится, так мы синяки покажем. А теперь, Маша, давай-ка ужинать!
Он вынул из печи теплых щей горшок, кусок баранины с гречневой кашей и пирог с яйцами. Девочка с удовольствием ела и щи, и баранину, и вкусный пшеничный пирог. Рыжая собачонка той порой также подошла к столу и с живейшим интересом смотрела на Машу и хозяина.
— Как тебя звать? — обратился к ней хозяин.
Собака взглянула на него, хотела как будто встать, но вместо того только несколько раз хлопнула хвостом по полу.
— Гм! Сказать-то не можешь! Экое горе!.. А все-таки как-нибудь звать тебя надо, — говорил хозяин. — Ну, будь ты с сегодняшнего дня «Каштанкой»! Каштанка! — крикнул он.
Собака сорвалась с места и подбежала к нему.
— Ну, вот и отлично! Будем жить втроем, как-нибудь промаячим. А ты, Каштанка, береги без меня мою сестрицу, хорошенько сторожи ее! Слышишь?
Девочка весело смеялась. Собака, посматривая на хозяина, самым решительным образом помахивала хвостом. Хозяин накрошил в кринку хлеба, облил его молоком и дал Каштанке. В комнате несколько минут только и слышно было над крынкой:
«хлеп-хлеп-хлеп»... Поужинав, Маша сказала братцу «спасибо» и опять села на приступочек у печки: она уже привыкла к этому местечку, оно нравилось ей.
— Сегодня ты у меня еще гостья, а завтра принимайся за хозяйство, помогай мне! — сказал ей хозяин.
— Хорошо, братец! — промолвила Маша.
Убрав со стола и повозившись над чем-то в полуосвещенной кухне, хозяин вышел в комнату и увидал, что его сестренка сидит, пригорюнившись.
— О чем, Маша, задумалась? — спросил он ее.
— А думаю я, братец, если я останусь жить у тебя, кого будет бить моя плетка? Не возьмет ли хозяйка опять какую-нибудь девочку?.. Как бы, братец, сделать так, чтобы все хозяева были добрые, чтобы они не дрались?.. Тогда у них хорошо было бы жить!
— Гм? Мудрено это сделать, — в недоумении проговорил великан, поглаживая бороду.
— И все мне не верится, что я совсем ушла от Аграфены Матвеевны и буду жить с тобой и с Каштанкой. А ну как хозяйка придет сюда за мной?
— Приде-е-ет?! — угрожающим тоном проворчал великан, выпрямляясь во весь рост и с непреклонной решимостью смотря на дверь, как бы ожидая прихода сердитой злой хозяйки. — Приди-ка! Я ей пальцем погрожу, так у нее только пятки замелькают... Ха! Вздумала малое дитё бить...
— А если она пожалуется будочнику? Тут что? — спросила Маша.
— Будочнику?.. Ну, что ж... Тогда мы синяки представим! Ведь за синяки нынче хозяев по головке не гладят, — успокоил ее великан.
— А все мне как-то боязно, братец! — призналась девочка, робко, с тревожным видом поглядывая на своего защитника. — Ведь тебе, братец, не сговорить с ней, с Аграфеной Матвеевной. Ты слово скажешь, а она — десять! Право, не сговорить!
— Да я и говорить-то с ней не стану. Дуну — и улетит! — сказал хозяин.
— Ты не знаешь ее. Ведь она у-у-у какая бедовая!
— Вижу, напугали они тебя... А-ах! Сиротинка ты горемычная!.. — промолвил он, легко положив девочке на голову свою ручищу, и тихо, ласково погладил ее по волосам.
Вдруг губы у Маши задрожали, и, закрыв лицо руками, она горько-горько зарыдала. Горячие слезы текли по ее щекам, по пальцам и падали на ее полинявшее старенькое платье.
— Ты что? Чего заревела? Маша! А, Маша? — спрашивал скороговоркой великан, наклоняясь к ней и заботливо, с участием заглядывая ей в лицо. — О чем ты?.. Что ты, Бог с тобой!.. Ну, скажи, скажи же мне!
— Давно... давно... — всхлипывая, дрожащим прерывающимся голосом шептала девочка... — Давно... с той поры, как мама... умерла... Никто... не гладил меня так по голове... а все только били... били...
Последнее слово Маша выкрикнула как бы с болью, словно все горе, за несколько лет накопившееся в ее маленьком сердечке, вырвалось в этом скорбном крике.
В хате было тихо. Только слышалось всхлипывание, да за печкой сверчок трещал... А за стеной хатки по-прежнему вьюга бушевала, с воем и стоном носясь по снежным равнинам.
— Ну, ну! Полно же, уймись! — уговаривал плачущую девочку хозяин. — То все уж прошло... А теперь развеселись, голубка! Посмотри-ка, что у нас тут будет!..
IV

Иван Пичугин был рабочий на одном пригородном заводе. За его громадный рост товарищи звали его «Коломенской верстой». Пичугин был добрый, смирный человек и хороший рабочий, дельный, трезвый и притом грамотный, получал порядочную плату, выстроил себе домик на краю города и жил безбедно со своим маленьким братишкой Митей. Митя был славный мальчик, лет 6-ти. Ровно год тому назад, перед Рождеством, он заболел, и через три дня дифтерит задушил его. Пичугин сильно горевал.
В сочельник, когда Митя был еще жив, он купил маленькую елку и украсил ее разноцветными восковыми свечками и всякими сластями; он не воображал, что его Митя болен опасно. Он собирался вечером в первый день Рождества зажечь елку, потешить братишку, но в тот самый день вечером Митя умер... «Ну! — со вздохом подумал он, обрядив покойника и положив его. — Если ты живой не успел порадоваться на мою елочку, так пусть же теперь она стоит над тобой!..» Он поставил елочку у изголовья Мити... Елочка склоняла над ним свои темно-зеленые пахучие ветви, а Митя — холодный и неподвижный — лежал со сложенными на груди ручонками, и его мертвое бледное личико было невозмутимо спокойно. Точно он заснул под зелеными ветвями этой ели... Иван сидел в ногах у маленького покойника и, упершись локтями в колени и опустив голову на руки, горько плакал... Опустела его новая хатка; не слышно в ней ни детского простодушного говора, ни детского доброго смеха...
Прошел год. И опять наступило Рождество; опять крестьяне повезли в город на продажу зеленые елочки. И задумал Иван Пичугин в память брата купить елочку, украсить ее по-своему, попросту, вечером в первый день Рождества пойти в город и зазвать к себе на елку первого встречного бедняка. Жутко и тоскливо ему было бы одному сидеть в тот вечер... Конечно, Иван не мог знать, что именно в этот рождественский вечер заметет метелица и забушует вьюга.
«Взрослого, может быть, еще встречу сегодня, а ребят уж, конечно, нет на улице в такую непогодь!» — подумал он, выходя из дома и направляясь в город сквозь снежный вихрь и мглу. А в душе ему очень хотелось повстречать и привести к себе на елку именно какое-нибудь маленькое дитя.
И вдруг он находит в снегу полузамерзшую девочку... Сама судьба дарила ему гостью. Конечно, сначала у него не было и в помышлении оставлять у себя девочку, но, разговорившись с ней и узнав о ее горемычном житье, он сразу решился. И теперь ему было очень весело.
— Смотри-ка, что у нас будет! — повторил он, уходя в кухню, и через минуту вынес оттуда зажженную елку и поставил ее посредине комнаты на табурет.
Маша как взглянула, так и ахнула. Она еще утирала рукой слезы, а на полураскрытых губах ее уже играла радостная, сияющая улыбка. Так иногда, тотчас после бури, из-за темной грозовой тучи блеснет яркий солнечный луч.
Елочка была небольшая и совсем не напоминала собой те великолепные елки с цветами, с блестками и мишурой, какие, например, продаются в Петербурге у Гостиного двора. На этой елке горела дюжина разноцветных восковых свечей да висели грецкие орехи, пряники и леденцы; были, впрочем, между ними и две или три конфеты с раскрашенными картинками. Эта скромная елочка показалась Маше восхитительной. Такой радости на святках у нее еще никогда отроду не бывало, по крайней мере, она не помнит. Маша забыла и хозяйку, и жестокого хозяйкина брата, и метель, и вьюгу, бушевавших за окном, забыла свое горе и слезы и бегала вокруг елки, хлопая в ладоши и наклоняя к себе то одну, то другую зеленую веточку. Восковые свечи ярко горели, но Машины глаза горели ярче их. Щеки ее пылали от изумления и восторга.
— Ах, как хорошо! Вот-то прелесть! — кричала девочка, всплескивая руками. — Господи! Свечей-то, свечей-то!.. Точно в церкви перед образами...
А орешки-то качаются... Видишь, братец?.. Вон, качаются!..
— Да, да! — говорил великан, тоже ходя вокруг елки. Добрая простая душа его радовалась детской радости...
Прежде, до появления Маши, при взгляде на елку он невольно вспоминал своего милого братишку, и его бледное личико с застывшими глазами не раз мерещилось ему под зелеными ветвями ели. Теперь же, при виде разгоревшейся веселой девочки, это печальное воспоминание оставило его. Иван был не один со своими думами в этот рождественский вечер: с ним был живой человек.
— Теперь я поставлю елку на пол, а ты рви с нее все, что хочешь! — сказал он Маше.
— Можно взять и конфетку? — недоверчиво спросила его девочка.
— И конфетку можно — и все!.. Валяй!.. Маша осторожно сняла с елки конфетку, орех и два пряника.
— Бери больше! Бери! Вот так!..
И он сам начал обрывать сласти и бросать их Маше. Маша довольна, Маша счастлива... Хозяин загасил свечи и унес елку в кухню. Завтра они опять зажгут ее.
Великан сел на скамью и закурил трубку.
Тут девочка в первый раз решилась сама подойти к нему. Подходила она к нему не вдруг, исподволь... но наконец-таки подошла, обеими ручонками взяла его за руку и молча припала своей горячей нежной щекой к этой мозолистой грубой руке. Так Маша без слов благодарила великана, да и словами она не высказала бы больше того, что сказало ее ласковое, робкое пожатие руки... И великан отлично понял ее, взял ее за голову и по-братски, крепко поцеловал ее в лоб. После того девочка стала уже смелее. Она села с ним рядом на скамейку и прижалась головой к его плечу. А он легко и осторожно обнял маленькую девочку своей ручищей.
Рыжий всклокоченный Каштанка той порой также стал смелее и преспокойно улегся у Маши в ногах.
— Что это такое? — спросила девочка, притягивая к себе трубку и с любопытством разглядывая ее.
Трубка вместе с крышкой изображала сидящего медведя; когда Иван курил, то из ноздрей и изо рта медведя валил дым. Хозяин объяснил Маше, кого изображала его трубка.
— А где медведи живут? -— спросила его Маша. — В лесу?
— Да! В темных, дремучих лесах они живут, — отвечал Иван.
— Расскажи мне что-нибудь о них! — попросила его девочка, ежась при мысли о диких медвежьих дебрях, теперь занесенных снегом и погруженных в ночную мглу. — Ах! Я думаю, теперь страшно в лесу! — говорила она, крепче прижимаясь к вели¬кану, посматривая в тусклое оконце, разрисованное морозом, и прислушиваясь к завыванию ветра.
Иван рассказал ей кое-что о медведях... Девочка с удовольствием слушала его.
—Не пора ли спать?—спросил он, посмотрев на свои стенные часы. — Уж одиннадцать часов.
— Посидим еще! — стала упрашивать его Маша. — Расскажи мне еще что-нибудь! Я люблю слушать.
—Что ж тебе рассказать? Сказочку?
— Нет! — подумав, промолвила девочка. —- Расскажи мне лучше, как Христос родился... Я один раз спрашивала об этом Аграфену Матвеевну, да она сердилась... «А тебе, —- говорит, — что за дело? Он, говорит, родился не для таких дрянных девчонок, как ты!..» Разве это правда, братец?
— Конечно, неправда! — отвечал рабочий. — Он родился для всех — для дрянных и для хороших.
— Ну так расскажи же!..
Хозяин достал с полки книгу Священной истории — «Новый Завет», с картинками и, показывая Маше картинки, начал свой рассказ, как водится, с появления волхвов. Девочка внимательно слушала его; простой рассказ простого человека, очевидно, произвел на нее сильное впечатление. По окончании рассказа Маша пересмотрела снова все картинки, относившиеся к Рождеству Христову, задала Ивану еще несколько вопросов и затем замолкла. Скоро она закрыла глаза и приникла головой к ласкавшей ее руке великана. Она устала, бедняжка, измучилась, назябла, натерпелась сегодня немало страхов и волнений, и теперь, пригретая успокоенная, она невольно задремала и тихо заснула... Иван посмотрел на спящую девочку и подумал: «Ну, выращу тебя, выкормлю, поучу как-нибудь, а там, даст Бог, будет видно...» И в ту минуту он окончательно, бесповоротно решился не расставаться с Машей...
Иван постелил ей на печи постель; осторожно, бережно взял он девочку на руки и уложил на печь. Маша не проснулась.
Каштанка уже давно спал у дверей, свернувшись в рыжий комок.
— Ну, спите! -— как бы про себя сказал хозяин и, потушив лампу, сам отправился на покой.
В хате было тихо, даже и сверчок замолчал. За окном вьюга бушевала.

V

Маше тепло на печи; спокойно, крепко спится ей...
И вот стены хаты мало-помалу раздвигаются, и Маша видит перед собой громадную, великолепную залу, с высокими окнами, с колоннами, и в глубине сидит царь. Брови его мрачно нахмурены и лицо покраснело от гнева. Какие-то старцы с седыми бородами, в темных одеждах почтительно стоят перед ним и говорят: «Мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему!» Царь, видимо, сильно встревожен.
Он хватается за свою блестящую корону, задумывается на мгновенье, потом подзывает к себе своих советников-вельмож и шепотом о чем-то разговаривает с ними. Наконец, царь понемногу успокаивается и ласково, приветливо обращается к старцам. «Идите, — говорит он, — и разведайте о Младенце; когда найдете, известите меня, я и пойду поклониться Ему!» Старцы уходят... пышный дворец исчезает...
Перед Машей расстилается обширное, ровное поле... Над землей еще лежат ночные тени. Небо ясно и все искрится звездами, но одна звезда горит всех ярче... Необыкновенно ярким, серебристым светом горит она в синих небесах. Вдали темнеет город, и яркая звезда горит прямо над ним... Маша видит, пастухи пасут овец. И вдруг они встают, берут свои длинные, крючковатые посохи и идут к городу, — и Маша с ними...
Они идут по городским улицам и переулкам и приходят в какой-то жалкий, убогий сарай, тут навалены груды соломы, сена и стоят ясли... В яслях Младенец покоится и Мать с любовью склоняется над Ним. Тут же в тени, около яслей, стоит, опира¬ясь на посох, какой-то пожилой мужчина почтенного вида, с большой бородой и в темной одежде. Та яркая звезда, которую уже видела Маша, светит теперь через дырявую крышу сарая, озаряя своим небесным светом чудный лик Младенца... Маша смотрит на Него и не может глаз отвести. И вдруг так радостно, так светло и весело стало у нее на душе...
Вдруг все пропадает — и сарай, и ясли, и пастухи...
Опять перед Машей царский пышный дворец и на троне опять царь в короне сидит. Суров он и грозен, как темная туча. Глаза его злобой пылают. Он облокачивается на ручку трона и говорит: «Волхвы осмеяли, обманули меня! Я сказал им, чтобы они разведали о Младенце и известили меня... А они не зашли ко мне и иным путем возвратились в страну свою...» Вдруг он порывисто поднимается с трона;
корона ярко блещет на голове... «Воины! Сюда! Ко мне!» — зовет он громким голосом. И отовсюду бегут к нему воины в железных шапках, в железных латах, с копьями, с секирами, с мечами, с бердышами; клики воинов, стук и бряцанье оружия сливаются в один неясный гул. Маша дрожит, замирает со страху... Царь говорит своим воинам: «Идите и избивайте в Вифлееме и в окрестностях ее всех младенцев до двух лет! В числе их вы, наверное, убьете и того младенца, которому ходили поклоняться волхвы... Идите!...» И видит Маша, как железные люди с железными мечами в руках пускаются исполнять повеление царя. И с ужасом Маша слышит бряцанье оружия, отчаянные, жалобные детские крики, стоны и плач матерей... «Господи! Что ж это будет?.. Они младенцев избивают!..» — говорит она себе, и ее маленькое сердце кровью обливается... Ей жаль этих несчастных, ни в чем не повинных детей...
В это время, откуда ни возьмись, является ее хозяин — великан.
При нем грозный царь кажется Маше совсем маленьким человеком. И Иван-великан говорит царю: «Не перебить тебе, Ирод, всех младенцев! Да и напрасно ты избиваешь их... Христос жив!..» Едва он проговорил эти слова, как черные тучи заклубились над землей, грянул гром, поднялся страшный вихрь, и в том вихре все исчезло — и пышный дворец, и железные воины, и царь Ирод с троном и с сияющей короной... Стало тихо-тихо... И слышит Маша чудесное пение... Словно музыка доносится до нее это пение откуда-то издалека, как будто с облаков. Не ангелы ли то поют?
Маша открывает глаза.
Ясное зимнее утро уже заглядывало в окна хаты. Ветер стих; вьюга умчалась. Снег ослепительно блистал в золотисто-розовых лучах восходящего солнца. Яркое голубое небо раскидывалось над землей. Метель прошла как сон; ее как не бывало...
В душе Маши так же, как и за окном, было спокойно, ясно и светло... А в ушах ее все еще отдавалось тихое дальнее пение, лившееся словно с заоблачных высот:
«Слава в вышних Богу, и на земли мир...»

0

60

Митрополит Нестор (Анисимов).

Рождественская ночь.

http://s56.radikal.ru/i151/1009/95/9ccf9cfa97e8.jpg

Неописуемая радость охватывала меня каждый раз, когда я с крестом и Евангелием входил в соприкосновение с язычником и, подобно садовнику, бросал слова Истины в живую человеческую душу, когда видел, как под благодатным теплом и светом Христовым наливаются и зреют эти семена, как появляются первые всходы на Божией ниве. Радостно бывало у меня на сердце, когда темный, полудикий язычник, трепетавший перед всем в мире, во всем видевший только мрачные силы, вдруг, просветленный, открывал свои духовные очи и, озарен­ный светом Божией любви, постигал, что во Вселенной царит не злой, а добрый Бог, Бог любви, любящий Своих детей Отец, Который любит и его, жалкого, забитого тунгуса, чукчу или коряка.

Однажды, накануне праздника Рождества Христова, я приехал в одну отдаленную юрту, где заночевал. После длительной дружеской беседы за чаепитием уставшие обитатели юрты, коряки, расположились на ночлег вокруг костра на полу. Костер потух. В яме стало уже совсем мрачно и холодно. Чтобы не замерзнуть, все обитатели юрты, сбросив меховую одежду, голые забрались в общий меховой мешок - кукуль и в нем спали. Мне же было отведено место для ночлега на земляном полу, в другом конце юрты. Помолившись, я лег в своей меховой одежде и хотел было забыться, заснуть, но не мог. Меня волновали глубокие переживания и исключительная обстановка той рождественской ночи. В юрте наступила тишина. Все уже спали, но через открытое отверстие дымового выхода доносились до меня своеобразные звуки этой малообитаемой местности. Слышались завыва­ния нескольких десятков собак, лежавших возле юрты, порой раздавался гул, наподобие отдаленного орудийного выстрела. Это от сильного мороза с треском разрывалась земля.

"Какие это совсем особенные люди, - подумал я о жителях этой северной пустыни. - Какие лишения и страдания переносят они, в какой нечеловеческой обстановке они пребывают, какая тьма, какая глубокая духовная тьма в этих людях! Но ведь они родились в этих диких условиях и не знали другой, лучшей, участи, для них была мила эта жизнь, полная лишений и страданий". Мне стало жутко и до боли тоскливо оставаться в холодном, мрачном подземелье в эту святую ночь. Я один - христианин, затерявшийся здесь, в пустыне, среди диких, но добрых людей. Они еще не знают Христа, не знают Его Рождества. Их дети не знали детской рождественской и новогодней радости, этого детского веселого праздника. Чтобы не поддаться тоске и унынию, я вылез из юрты взглянуть на красоту звездного неба и всею грудью вдохнул в себя свежий, чистый воздух: "А небо-то, небо!.. Какая красота!.."

Стояла морозная, сурово-угрюмая полярная ночь. Небо сияло лучисто-мерцающими яркими звездами. Они напомнили мне трепетный свет лампад в храме... Я вспомнил далекое, красивое детство: теплые, уютные комнаты родительского дома. Нарядная, сверкающая огнями свечей и блестящих игрушек, пахнущая хвоей, лесом елка окружена детьми, среди которых и я, радостный и по-детски счастливый в день Рождения Божественного Младенца...
И теперь, в снежной камчатской пустыне, я невольно задумчивым взглядом снова по-детски искал в небе ту звезду, которая привела некогда волхвов к яслям родившегося Христа. Всем сердцем я молился, чтобы Господь Сам научил Своему святому учению тех детей природы, которые спали рядом со мной безмятежным сном.

И небо, как бы вняв моим мольбам, неожиданно дало мне ответ, и я понял - это знак. Внезапно весь небосклон с северо-восточной стороны озарился необыкновенно радужным светом. Яркие лучи северного сияния многоцветно заиграли на ночном небе. Казалось, что из этого величественного сияния вот-вот появятся хоры Ангелов и повторится вифлеемское славословие рождественской ночи. Охваченный восторгом, я быстро спустился по бревну в юрту, разбудил всех ее обитателей, и мы все, выбравшись наружу, стоя на снегу, любовались красотой озаренного сиянием неба.

Перед нашим восторженным взором словно открылась во всем величии и славе Небесная Церковь. Этот незабываемый миг настолько очаровал и воодушевил меня, что я стал рассказывать стоявшим со мной под открытым небом туземцам неведомую и дивную историю Рождества Христова. Я видел, что у них появилось радостное, бодрое настроение. Вернувшись в юрту, мы снова раздули костер и, озаренные его пламенем, за чаепитием вели беседу о Христе.

Добрые семена, брошенные на чистые простые сердца в такой исключительный момент, быстро взошли и дали хороший плод. Луч Божественной благодати, ниспосланный с неба, коснулся в подземной юрте этих чистых сердцем, несчастных в своем тогдашнем одичании лю­дей и озарил их Светом Христовой веры. Жители стойбища, познавшие через проповедь веру Христову, все крестились.

0


Вы здесь » БогослАвие (про ПравослАвие) » РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОСТ И РОЖДЕСТВО » Рождественские рассказы, стихотворения, новеллы ( читальный зал )