sberex.ru -
Вверх страницы

Вниз страницы

БогослАвие (про ПравослАвие)

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » БогослАвие (про ПравослАвие) » ПОЛЕЗНЫЙ АРХИВЧИК!! » Читальный зал.


Читальный зал.

Сообщений 91 страница 106 из 106

91

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Пельмени для Витальки

источник

– Ну ты, братец, совсем обнаглел! – голос монастырского келаря отца Валериана, высокого, крупного инока с окладистой чёрной бородой, дрожал от обиды и негодования.

Обычно добродушный, отец Валериан гневался. Он отказывался выдавать дежурному трапезнику отцу Павлу две упаковки пельменей с мясом вместо одной и сердито смотрел на Витальку:

– Мало того что в монастыре мясо лопаешь, так теперь ты его ещё в двойном размере лопать желаешь?!

Невысокий, худенький отец Павел только пожимал плечами, а от вечно дурашливого Витальки и подавно внятного и разумного ответа не дождёшься. Он только кривил в улыбке рот да показывал на лишнюю пачку этих самых пельменей: дескать, не наедается он, Виталька, нужна добавка! На кухне были ещё два брата, но они по-монашескому обычаю в чужие дела не совались, молча и споро домывали посуду после братской трапезы.

На кухне было тепло и уютно, горел огонёк в лампадке перед иконами, в окнах, покрытых морозными узорами, уже таял короткий зимний день. Сквозь узорчатое стекло было видно, как загораются окна в храме, – это дежурные иноки готовились к вечерней службе.

Братия потрапезничала, и теперь пришла очередь Витальки. С тех пор как Виталька начал есть мясо, по благословению духовника обители он питался отдельно.

– Искушение какое! Зачем только батюшка тебе в монастыре жить разрешает?! Ты же искушаешь братию! Проглот ты этакий! Безобразник!

Келарь сердито шмякнул о стол замороженными пельменями и в сердцах хлопнул дверью. А тихий отец Павел смиренно раскрыл упаковки и высыпал содержимое в Виталькину кастрюлю, вода в которой уже кипела на огромной монастырской плите. Виталька скорчил довольную рожу и пошёл в трапезную слушать музыку. Раньше он валаамские песнопения слушал в ожидании обеда, а сейчас какую-то уж совсем дикую музыку стал включать, проказник, никак не подходящую для святой обители.

Виталька жил в монастыре уже давно. Духовник обители, игумен Савватий, забрал его с прихода, где тот обретался в сторожке и помогал сторожам. Когда-то маленького Витальку подбросили в церковь. Подобрал его старенький вдовец, протоиерей отец Николай, и стал растить его как сына. Ребёнок оказался глухонемым. Батюшка возил малыша по врачам, и оказалось, что никакой он не глухонемой, а почти совсем глухой. Трудно научиться говорить, когда ничего не слышишь. Отец Николай купил ему слуховой аппарат. И малыш даже научился говорить, правда очень невнятно, косноязычно. Только умер батюшка, и больше никому на всём белом свете Виталька стал не нужен.

Как-то отец Савватий привёз паренька в монастырь. Тут Виталик и остался, поселившись под храмом. Сначала много молился, не уходил, можно сказать, из церкви. Пример, можно сказать, братии подавал. К нему привыкли, стали хорошо относиться. Иногда, правда, подсмеивались, но беззлобно: смешной, нелепо одетый, простодушный, Виталька вечно попадал впросак. Да ещё и слышал плохо. Когда говорил, так из десяти слов, пожалуй, два только и можно было понять, и то если сильно постараться.

Первые годы в монастыре Виталька ел мало: кусок хлеба сжуёт и гладит себя по животу довольно – наелся, дескать, до отвала. Топил печь в храме перед службой. Особенно любил, когда братия крестный ход вокруг монастыря совершала: провожал их и, встречая, прямо-таки благословлял, ровно он в сане духовном пребывает. Братия не возмущалась, да и кто бы стал возмущаться, взглянув на лицо блаженного, сияющее от счастья? Улыбались ласково Витальке.

Порой то один брат, то другой, а то и паломник делились, будто сказал им Виталька что-то, иной раз уж совсем несуразное, а оно возьми да и случись. Кто говорил: «Блаженному Господь открывает, потому как блажени чистые сердцем…» Другие смеялись только, ведь невразумительную речь Витальки можно было толковать как угодно: что хочешь, то и услышишь… Так к общему выводу братия по поводу Витальки и не приходила.

А потом стало понятно, что никакой он не блаженный, а так, придурковатый… Потому как молиться перестал, на службу просыпать начал, на крестном ходе то задом к братии повернётся, то рожу какую-нибудь противную скорчит. Перестал наедаться простой пищей монастырской, а стал себе требовать то пельменей, то котлет. В общем, не Виталька, а сплошное искушение…

И вот наступил день, когда общее терпение лопнуло. Об этом как раз и разговаривали возмущённо иноки между собой после службы. По окончании трапезы обычно игумен Савватий поднимал какие-то рабочие вопросы, касающиеся общемонастырских дел на следующий день, вот старшая братия и решила поставить перед духовником вопрос ребром: о дальнейшем пребывании безобразника в обители.

С колокольчиком в руках пробежал по заснеженному монастырю послушник Дионисий, и стали открываться двери келий, выпуская с тёплым паром на мороз иноков. Во время трапезы Дионисий читал Авву Дорофея, и братия чинно, в полном молчании хлебала ароматную грибную похлёбку, накладывала в освободившиеся тарелки картошку с квашеной ядрёной капусткой, споро допивала компот, – по звонку колокольчика трапеза заканчивалась и все вставали, читая благодарственные молитвы.

Потом все снова присели и игумен Савватий сделал несколько распоряжений, касающихся дополнительного общего послушания: по случаю сильного снегопада нужно было чистить территорию обители. Когда он закончил, отец Валериан благословился на несколько слов. Коротко, но по существу описал безобразия, чинимые в обители Виталькой, а братия на протяжении его короткой речи согласно кивала головами: «Да, совсем распустился Виталька – искушает иноков, да и только…»

Игумен Савватий слушал молча, опустив голову. Выслушав, подумал и печально сказал:

– Что ж, раз искушает, надо принимать решение… А вот мы сейчас у отца Захарии спросим, что он по этому поводу думает.

Братия затаила дыхание. Седой схиигумен Захария был человеком в обители уважаемым. Старенький, аж 1923 года рождения, он всю жизнь посвятил Богу: служил дьяконом, иереем, потом протоиереем. Помнил годы гонений на Церковь, времена, когда в спину ему и его молоденькой матушке кидали камни и грязь. А детишек его в школе дразнили и преследовали за отказ быть пионерами и комсомольцами, даже избивали, как сыновей врага народа.

Был арестован в 1950-м и осуждён за «антисоветскую агитацию» на семь лет строгого режима. После его ареста матушка осталась одна с детьми, мыкалась, бедная, пытаясь прокормить малышей, и надорвалась, заболела туберкулёзом. Вернувшийся из лагеря батюшка застал жену угасающей как свеча.

После её смерти он в одиночку вырастил троих своих сыновей и дочь. Сыновья пошли по стопам отца и уже много лет служили на приходах, имея сами взрослых детей и внуков, а дочь выбрала монашескую стезю и подвизалась в женской обители. Стареющий протоиерей принял монашеский постриг и тоже поселился в монастыре. Лет десять он был братским духовником, но ослабел, принял схиму и теперь только молился. Продолжал ходить на все службы и даже в трапезную, выходя заранее, чтобы тихонько добрести и не опоздать. Ел только то, что подавалось на трапезе, и очень мало.

Несколько раз во время болезни старца братия пыталась накормить его на особинку, повкуснее, но он признавал только простую пищу: суп да кашу. А из лекарств – Святое Причастие. Иноки поражались: разболеется старец, все уже переживают, поднимется ли от одра болезни на этот раз, – а он добредёт до храма, чуть живой доковыляет к Причастию, смотришь – ожил отец Захария, опять идёт себе тихонько в трапезную, жмурится на солнышко, иноков благословляет.

В келье у него были лишь топчан, стол да иконы. И ещё всюду духовные книги. Кому случалось заглянуть в келью старца, удивлялись: где же он спит? На топчане, заваленном книгами, спать можно было только сидя. Один послушник как-то рискнул полюбопытствовать, но лучше бы не спрашивал, так как старец брови нахмурил, принял вид разгневанного, – послушник и ответа, бедный, ждать не стал, убежал.

Братия очень почитала старого схимника и опытным путём знала силу его благословения и пастырских молитв. Отец Захария мог и приструнить, и прикрикнуть на виноватого, но зато, когда он, благословляя, клал свою большую тёплую ладонь на твою голову, казалось, что вот она, награда, другой и не нужно, – так тепло становилось на душе, такой мир и покой воцарялись в сердце.

Большей частью отец Захария молчал и был углублён в молитву. Игумен Савватий обращался к нему только в самых важных случаях, и сейчас иноки были поражены: уж такое простое дело, как безобразия глупого Витальки, можно было, наверное, решить, не нарушая молитвы схимника…

Отец Захария кротко посмотрел на вопрошающего, помолчал, а потом, вздохнув, смиренно ответил:

– Что ж… Давно хотел я, братия, покаяться перед вами. Знаете такую поговорку: «Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива»? Так это про меня… А Виталька – он, стало быть, зеркало. Бумажка лакмусовая. Только такая… духовная бумажка. Вот как я лишний кусок съем, гляжу – и Виталька добавки просит…

Братия недоумённо переглянулась. Уж кто-кто, а отец Захария не только лишнего куска отродясь не едал, но был строгим аскетом. А схимник продолжал дальше:

– Да… Надысь мне устриц захотелось, а то ещё этих, как их, крикеток. Чего вы там шепчете? Ну да, креветок. Я друзьям их заказал, они мне привезли целую сумку, во какую здоровенную, да ещё кальмара копчёного – кило пять, не меньше… А что? Гады морские – они пища постная, греха-то нет. Я уж их ел-ел, пять кило черепнокожих энтих: и до службы, и после службы, и после вечерней молитвы… В келье закроюсь и лопаю от пуза – а они всё не кончаются. Вот как я последнего гада морского доел, гляжу – а Виталька пельменей просит…

Братия уже поняла, что дело неладно. Переглядываются. Только келарь отец Валериан голову опустил, красный весь стал, аж уши пунцовеют. Смекнули иноки, стараются и не смотреть на отца Валериана, чтоб не смущать, значит, а схимник дальше продолжает:

– А то ещё музыку я люблю! А что? Музыка – это дело хорошее. Вот был у меня старый сотовый телефон, так я друга мирского попросил – он мне новый телефон подарил, навороченный. Классный такой! – наушники вставишь в уши и ходишь себе по обители, а у тебя рок наяривает. А что? Рок-музыка, она, того, очень вдохновляет! Да-а… Смотрю, и Виталька вместо песнопений валаамских тоже чего-то другое слушать стал. А что? Тоже вдохновляется…

Сразу двое иноков залились краской. А отец Захария всё продолжает:

– Ещё спать я люблю очень. Монах – он ведь тоже человек, отдыхать должен. Чтобы, значит, с новыми силами молиться и трудиться. И вообще, подумаешь – раз-другой на службу проспал! Вечером правило келейное не выполнил, а свечу загасил да и захрапел сразу. И что? У меня, может, после этого покаяние появилось. Вот не появлялось и не появлялось, а как начал дрыхнуть без просыпу, так и появилось… Значит, польза духовная. И Виталька у себя в каморке спит-храпит – чтоб мне, значит, не обидно одному спать было.

Братия сидела с низко опущенными головами, а старец не унимался:

– Я вот ещё хочу признаться: раньше на крестный ход вокруг монастыря с радостью шёл, молился о родной обители, а щас – так мне это дело надоело, бегом бегу, чтоб энтот ход быстрее закончить да в келью назад: поспать, али музыку-рок послушать – вдохновиться, али крикетов откушать. Да ещё Виталька-негодник стоит кочевряжится: то задом повернётся, то рожу скорчит… Что ж, братия, по-прежнему ли вы желаете разбить зеркало?

Мёртвая тишина стояла в трапезной. Только за окном свистела метель да трещали дрова в большой печи.

Отец Захария молчал. Молчала и братия. Печально опустил голову отец Савватий. Старец вздохнул и сказал уже серьёзно:

– Монашеский постриг, братия, он – как первая любовь. Вспомните! Помните, как молились со слезами? Как в храм бежали и надышаться, наслушаться молитвой не могли? Как постриг принимали и обеты давали? Как сердце трепетало и слёзы лились? Благодать Божия обильно изливалась, и хотелось подвизаться и ревновать о дарах?

В тишине кто-то всхлипнул. Иноки внимали старцу с трепетом, потому что слова его были как слова власть имеющего:

– Не теряйте ревности, братия! Не остывайте, не становитесь теплохладными! Не угашайте Духа Святаго!

Старец замолчал. Вздохнул тяжело и закончил:

– Простите меня, грешного, отцы и братия… Устал я. Храни вас Господь.

Медленно, в полном молчании выходили иноки из трапезной. Отец Савватий провожал их внимательным взглядом. Ночью вышел из кельи, обошёл монастырь с молитвой. Снег скрипел под ногами, над обителью светила круглая жёлтая луна, и небо было усыпано звёздами. Внимательно оглядел домики иноков: несмотря на поздний час, почти все окна светились тихим жёлтым светом свечей – цветом монашеской молитвы. Отец Савватий улыбнулся.

Через пару дней келарь отец Валериан подошёл на улице к Витальке и, смущаясь, пробасил:

– Прости меня, брат Виталий, что оговорил тебя за пельмени… Кто я такой, чтобы тебя судить… Ты хоть обеты не давал, а я… Ты уж кушай на здоровье что хочешь. Ты ведь и болен ко всему. А я… решил вот попридержать аппетит, да не знаю, как получится. Помяни на молитве грешного Валериана, ладно?

Отец Валериан махнул рукой и, горестно вздохнув, ушёл, топая своими большими сапогами.

А после обеда, выдавая на кухне дежурному трапезнику пельмени для Витальки, щедрой рукой вывалил на стол сразу две упаковки. Но трапезник удивил его: Витальке, оказывается, надоели пельмени, отказывается он от них. Сидит уже в трапезной и суп за братией доедает. Отец Валериан заглянул в щёлку трапезной, перекрестился радостно – и спрятал пельмени подальше, вглубь большой морозильной камеры.

Ольга Рожнева

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

:cool:

0

92

Анна Ромашко: Монахиня Ольга

В больничный храм, вся в слезах, прибежала молодая женщина. Дрожащими руками поставила свечу и долго стояла у иконы Богородицы. К ней подошла одна из сестер милосердия с красным крестом на белой косынке и тихонько сжала плачущей запястье. Между ними произошел короткий, прерываемый рыданиями, разговор, и посетительница ушла, наспех написав на бумажке название отделения и номер палаты.

Вскоре в храме появилась еще одна дама. Красивая, юношески крепкого телосложения, не смотря на немолодой возраст, со вкусом одетая... Улыбнулась двум девушкам-певчим
и старенькой сестре милосердия, встала на цыпочки, словно пытаясь заглянуть внутрь алтаря, и звонко выкрикнула: «Отец Вячеслав!». Эта экспрессия, совсем не вязавшаяся с ладанной тишью маленькой церкви, ни у кого не вызвала возмущения. Ольга Ивановна, так звали эту неунывающую сорокапятилетнюю женщину, выложила из удлиненной модной сумки желтые цветы и положила на аналой с храмовой иконой. Священник вышел из алтаря и, с улыбкой, широко благословил посетительницу. В этот момент к ним подошла сестра Людмила, ранее беседовавшая с плачущей прихожанкой. Несколько слов, сказанных Людмилой, заставили и отца Вячеслава, и Ольгу Ивановну перестать улыбаться. У всех троих на лицах отражалось сострадание чужому горю... Через некоторое время батюшка вышел из храма в огромный мраморный холл административного корпуса областной больницы и гулко зашагал по направлению к длинному тоннелю с лестницами и переходами, ведущими в разные отделения и корпуса этого безразмерного больничного города.

Ольга Ивановна с Людмилой остались в храме. Обе, со слезами на побледневших щеках, сидели на обтянутых белой тканью стульях и молчали. Потом ушла по своим скорбным и, вместе с тем, радостным делам и сестра милосердия. Сейчас она, как и отец Вячеслав углубится в лабиринты и подземные коридоры больницы, которые вместе с другими сестрами исходила вдоль и поперек, будет стучаться в палаты и рассказывать каждый раз новым больным, что они могут полечить в этих стенах не только тела, но и души.

Ольга Ивановна нашла глазами среди певчих меня, и поманила рукой. Начала говорить и заплакала, делая паузы, комкая платок.
- Аня, я не знаю, как быть. Пришла брать у батюшки благословение ехать на юг. Он говорит, езжай с Богом... Надо идти за билетами, а ноги не несут. Не могу, понимаешь... У этой несчастной - девочка с запущенным лейкозом, из Кыштовки приехали... Где им деньги взять!? Одна инъекция три с половиной тысячи... Их надо пятнадцать, этих уколов. Потом может быть, лейкоциты станут вырабатываться. А я поеду там развлекаться, на юге… Ань, я их, эти деньги, конечно, год собирала, Вика моя тоже не самая здоровая, ты знаешь… Но эта четырехлетняя малышка умрет. Завтра умрет, если не начать колоть…
Я ничего не могла сказать Ольге Ивановне. Посидели мы с ней, и я ушла в свой институт на занятия.

А Ольга Ивановна отдала все свои сбережения маме больной лейкозом девочки.

С Ольгой Ивановной я познакомилась вскоре после своего воцерковления. Мы обе примерно в одно время стали прихожанками православного храма, обе были вдруг таинственно остановлены и преображены Богом. Море житейских попечений расступилось и отхлынуло от наших ног, оставив вокруг нас благодать, радость и свет древней веры. Радостные от приобретенного мира, мы работали в антисектанском центре при соборе святого Александра Невского. Занимались переводами литературы внутреннего пользования разных тоталитарных сект, которая поступала в собор от немецких христиан. Я призналась Ольге Ивановне, что если бы раньше я занялась изучением таких страшных и циничных текстов, в которых, например, имелись инструкции по растлению детей, то, скорее всего, впала бы в жесточайшую депрессию. Мы с ней открыли тогда, что депрессии нас обеих покинули в тот момент, когда нами было принято решение приходить в храм неукоснительно, каждое воскресение, когда стали регулярно причащаться и бывать у исповеди.
Ольга Ивановна пришла в храм впервые с единственной целью - отдать в церквный фонд фотографии своего дядьки – покойного священника, служившего когда-то в кладбищенской приходе, и скончавшегося два десятилетия назад. Храм, в котором ее дядя настоятельствовал, власти планировали сносить, но верующие день и ночь стояли, сменяя друг друга, кольцом вокруг церковной ограды и не подпускали советских чиновников и строителей - демонтажников. Тогда власти пошли на хитрость. Было сказано, что решение о сносе храмового здания отменено. Люди разомкнули руки и доверчиво разошлись по домам, радостные и ликующие, а храм в ту же ночь разрушили до основания, вместе со священническим домом и всеми пристройками.
Жена отца Виктора вскоре скончалась, а батюшка поселился тихим и добрым жильцом у своей шумной родни, просиживал дни в библиотечных фондах, и подрабатывал в аптеке. Ночами он надевал старенькую епитрахиль, воздевал вверх руки и молился до самого рассвета. Ольга Ивановна рассказывала, что она, будучи ребенком, тянулась к «дяде Вите». Он был всегда ласков и, каким-то особым образом, умел не делать навязчивых замечаний разбаловавшимся племянникам. Но родители запрещали детям заходить в «поповскую комнату» и появляться рядом с отцом Виктором на улицах. Сам батюшка переносил эти запреты с кротостью и пониманием.
Батюшка был бездетным. Его домик в церковной ограде, остался в памяти потомков только кипами старых фотографий, с трещинками времени. Сюжеты их, в советском мировоззрении неинтересные и безликие не привлекали внимания. Так и пролежали эти бесценные документы эпохи на чердаке, пожелтели и выгнулись от смены времен года. Ольга Ивановна помнила о них. И вот, похоронив маму – хозяйку того пропылившегося фонда, она собрала дагерротипы и фотографии в непроницаемый черный пакет, и отнесла их в недавно отреставрированный православный собор. Думала отдать и уйти. Но ее пригласили в тесный настоятельский кабинет. Здесь собрались ради ее «старья» все «соборные» батюшки. С удивлением видела Ольга Ивановна, с каким благоговением и любовью рассматривают эти молодые и пожилые священники принесенные ею фотографии. Эти люди прекрасно знали ее дядю! Сколько уважения и почтения было в голосе настоятеля собора, когда он рассказывал об отце Викторе, которого родные считали всего лишь чудаковатым старичком. Оказывается, на похороны старенького батюшки приезжали четыре епископа из весьма отдаленных областей, а народу собралось столько, что милиции пришлось оцепить целый сектор кладбища во избежание ажиотации. Говорили, что умер батюшка на Радоницу, и после смерти его видели многочисленные духовные чада, к которым он приходил со словами утешения во время скорбей во сне и наяву. Вспоминали доброту, щедрость и многие-многие благодеяния отца Виктора. Ольга Ивановна расплакалась. Ей стало стыдно. Охватило чувство горечи от того, что, живя рядом с таким человеком, она сама, да и все ее родные лишь посмеивались над ним. Подумалось, что светлее и добрее этого старичка у нее никого за всю жизнь так и не было. Плакала и никак не могла остановиться... Потом, спустя месяц, пришла сюда насовсем, чтобы никогда больше не расставаться с памятью дяди и с русским православием.

Когда в нашем городе появилось первое сестричество во имя святых Жен-Мироносиц, Ольга Ивановна стала ему помогать. Иногда приходила с деньгами, которые у нее всегда были в достатке (она была профессиональным переводчиком), а иногда надевала белую косынку с крестом, и углублялась в лабиринт больничных коридоров. С ней приходила Вика – ее дочь, вечно радостное существо со слуховым аппаратом, двенадцати лет от роду.
Характер у Ольги Ивановны был веселый и непосредственный. Она выкладывала нам - сестрам милосердия и певчим больничного храма все свои новости, делилась своими недоумениями и грехами. Например, она очень серьезно восприняла информацию о том, что нельзя верующим пользоваться косметикой. Я, соглашаясь не красить губы и глаза, яркие от природы, не могла отказаться от пудры и туши для ресниц, стараясь просто не обращать внимание на своё пристрастие. Такая «полумера» Ольгу Ивановну ни в коем случае не устраивала. Она громко рассказывала, что не может перестать красить волосы, и готова была обсуждать этот вопрос со всем и каждым. И что же? Сначала, в обиходе у Ольги Ивановны появились платки, которые она умела носить с большим шармом, а потом исчезли и они, открыв нашим глазам густые седоватые волосы, так украшавшие ее живое и подвижное лицо.
Тосты, которые произносила Ольга Ивановна на праздничных застольях были несколько неуклюжи. Я всегда недоумевала, почему батюшка упорно дает ей слово. Но однажды, после ее, весьма «непричесанных» словес, отец Вячеслав отметил, что у Ольги Ивановны всегда в тостах есть непосредственная и незлая правда, которую слышать всегда и всем полезно.
Удивляло меня всегда тяготение Ольги к монашествующим. Детский православный лагерь, где отдыхала ее Вика, и где я работала воспитателем, находился рядом со старинным храмом, в котором служили только монахи. Красная проселочная дорога, петлявшая к нему мимо живописной заводи и камышей, звенела вечером жарким летним благовестом, а утром - небесной колокольной прохладой. По этой дороге и ходила Ольга Ивановна в храм почти каждый день, отстаивала монастырские долгие службы, резко и точно чертя крест на своей груди и плечах. Несколько раз с ней беседовал старенький горбатенький инок. Эти беседы в тени храма проходили так: отец Варнава сидел, перебирая четки и покачивая старчески головой, а Ольга Ивановна, всегда смешливая и непосредственная, здесь замирала, стоя, и, с необычной серьезностью и трепетом задавала какие-то нескончаемые вопросы. Я в таких случаях недоумевала. Что такое можно спрашивать у монаха? И потом, я всегда пугалась: вот, я спрошу, он ответит, - да как "загнет" что-то невыполнимое, что тогда делать? Но Ольга Ивановна не боялась невыполнимых заданий. Ее беседы и вопросы однажды привели к такому результату: старенький инок благословил ее на поездку в Троице-Сергиевую лавру к прозорливому старцу Науму. В православной традиции прозорливость – возможность видеть все движения души и будущее людей – следствие огромного духовного подвига отречения своей воли и послушания Богу. Такие старцы были на Руси всегда, таков и Серафим Саровский, и Сергий Радонежский, и многие другие светочи православной веры, вновь и вновь подтверждающие слова: «Дивен Бог во святых своих». К своему дару эти святые подвижники относились с великой скромностью, и каждый раз молились, чтобы узнать волю Божью о человеке, пришедшем к ним за помощью.

И Ольга Ивановна отправилась в Лавру. По приезде своем она впервые в разговоре с нами выглядела серьезной и внутренне собранной. Она рассказывала, как старенький, словно светящийся, отец Наум плакал вместе с ней о ее грехах, как безмолвно улыбался в ответ на Ольгин вопрос о будущем - ее и Викином, и что благословил ей скорее принимать монашество. Это сообщение повергло нас всех в шок, только отец Вячеслав чему-то обрадовался, а Ольга Ивановна хранила парадоксальное для своего характера, спокойное молчание.

…Но затянули дела. Ремонт, продажа дачи, неспособность отказать людям в помощи, в переводах и тьюторстве, а то и просто нужда в деньгах заставляли Ольгу Ивановну откладывать свое пострижение в монахини. Прошел год. Как-то, я осталась после службы в маленьком больничном храмике с целью поучить нотные песнопения. Как всегда улыбающаяся, вошла Ольга Ивановна. Вдруг ее лицо исказилось, она вся сжалась и, с судорогой, прижала руку к груди. Все бросились к ней. Побледневшую и скрюченную от боли, ее увезли в отделение. Благо, в больничном храме это сделать нетрудно.
Диагноз ошеломил всех. У Ольги Ивановны был запущенный, метастазировавший в легкие и поджелудочную железу, рак желудка. Это был гром среди ясного неба. Прямо в больницу к ней приехал духовник, из его уст она узнала всю правду о своей болезни. Когда я пришла к ней в палату вместе с остальными храмовыми певчими накануне Рождества Христова, Ольга встретила нас неожиданно бодро: «Мы скоро колядовать по отделениям пойдем, а»? Мы стояли в смущении, не зная, что ей ответить. Глядя на нас, Ольга Ивановна как будто развеселилась еще больше: «Ну и что вы так переживаете, больше чем я? У нас без Бога и волос с головы не упадет! Я знаю, что больна раком... Считаю, что эта болезнь – очень поучительная и благодатная. Если при жизни внутри гниешь, легче представить, какие муки ожидают за гробом: легче к смерти приготовиться... А умирать каждому придется».

Выписали Ольгу Ивановну с прогнозом, что жить ей осталось от силы два месяца. Но Она не послушалась и прожила два года. А спустя четыре месяца после выписки, в сопровождении игуменьи одного из наших монастырей летела в Троице-Сергиевскую лавру постригаться в монахини и вернулась монахиней Ольгой.
Она ни разу больше не испытала боли, ее сознания не коснулись наркотические препараты. А когда, примерно, за сорок дней до кончины, она слегла, ее каждый день посещали священники, иногда по двое в день, не сговариваясь друг с другом. Так что причащалась матушка Ольга каждый Божий день. Так и скончалась, причастившись Христовых Таин.
Последний раз мы встретились с ней на крестном ходе. Я была замужем, беременная вторым ребенком. Меня поразил облик Ольги Ивановны. Она была безмятежно спокойна, излучала приветливость и, какую-то добрую, светлую, строгость. Она меня тихонько прижала к себе и засмеялась. До сих пор жалею, что не спросила у нее благословения.

Выйдя замуж, я стала жить около своей «родной» областной больницы, поэтому, хоть и не пою все службы, но, как и прежде, прихожу в больничный храм, теперь - вместе с детьми и супругом. И как радостно мне всегда видеть там повзрослевшую и похорошевшую, иногда - в косынке с красным крестом, девушку Вику - дочь Ольги Ивановны, которой теперь уже почти двадцать лет. Православное сестричество взяло на себя все заботы об этой сироте, заменив ей семью. Вика оканчивает учебу в медицинском колледже, а свое сободное время проводит в областной больнице. Девушка живет одна в трехкомнатной квартире. Когда ее спрашивают, не одиноко ли ей там, она отвечает: «Мама всегда со мной, мама мне помогает!.. Даже больше чем при жизни».

http://www.donor.org.ua/index.php?modul … mp;id=2067

0

93

АНТОН  ПАВЛОВИЧ  ЧЕХОВ
СВЯТАЯ  ПРОСТОТА
(РАССКАЗ)

К отцу Савве Жезлову, престарелому настоятелю Свято-Троицкой церкви в городе П., нежданно-негаданно прикатил из Москвы сын его Александр, известный московский адвокат. Вдовый и одинокий старик, узрев своё единственное детище, которого он не видал лет 12—15, с тех самых пор, как проводил его в университет, побледнел, затрясся всем телом и окаменел. Радостям и восторгам конца не было.
Вечером в день приезда отец и сын беседовали. Адвокат ел, пил и умилялся.
— А у тебя здесь хорошо, мило! — восторгался он, ёрзая на стуле.— Уютно, тепло, и пахнет чем-то этаким патриархальным. Ей-богу, хорошо!
Отец Савва, заложив руки назад и, видимо, ломаясь перед старухой-кухаркой, что у него такой взрослый и галантный сын, ходил около стола и старался в угоду гостю настроить себя на «учёный» лад.
— Такие-то, брат, факты...— говорил он.— Вышло именно так, как я желал в сердце своём: и ты и я — оба по образованной части пошли. Ты вот в университете, а я в киевской академии кончил, да... По одной стезе, стало быть... Понимаем друг друга... Только вот не знаю, как нынче в академиях. В моё время сильно на классицизм налегали и даже древнееврейский язык учили. А теперь?
— Не знаю. А у тебя, батя, бедовая серлядь. Уже сыт, но ещё съем.
— Ешь, ешь. Тебе нужно больше есть, потому что у тебя труд умственный, а не физический... гм... не физический... Ты университант, головой работаешь. Долго гостить будешь?
— Я не гостить приехал. Я, батя, к тебе случайно, на манер deus ex machina. Приехал сюда на гастроли, вашего бывшего городского голову защищать. Вероятно, знаешь, завтра у вас суд будет.
— Тэк-с... Стало быть, ты по судебной части? Юриспрудент?
— Да, я присяжный поверенный.
— Так... Помогай бог. Чин у тебя какой?
— Ей-богу, не знаю, батя.
«Спросить бы о жалованье,— подумал отец Савва,— но по-ихнему это вопрос нескромный... Судя по одежде и в рассуждении золотых часов, должно полагать, больше тысячи получает».
Старик и адвокат помолчали.
— Не знал я, что у тебя стерляди такие, а то бы я к тебе в прошлом году приехал,— сказал сын.— В прошлом году я тут недалеко был, в вашем губернском городе. Смешные у вас тут города!
— Именно смешные... хоть плюнь! — согласился отец Савва.— Что поделаешь! Далеко от умственных центров... предрассудки. Не проникла ещё цивилизация...
— Не в том дело... Ты послушай, какой анекдот со мной вышел. Захожу я в вашем губернском городе в театр, иду в кассу за билетом, а мне и говорят: спектакля не будет, потому что ещё ни одного билета не продано! А я и спрашиваю: как велик ваш полный сбор? Говорят, триста рублей! Скажите, говорю, чтоб играли, я плачу триста... Заплатил от скуки триста рублей, а как стал глядеть их раздирательную драму, то ещё скучнее стало... Ха-ха...
Отец Савва недоверчиво поглядел на сына, поглядел на кухарку и хихикнул в кулак...
«Вот врёт-то!» — подумал он.
— Где же ты, Шуренька, взял эти триста рублей? — спросил он робко.
— Как где взял? Из своего кармана, конечно...
— Гм... Сколько же ты, извини за нескромный вопрос, жалованья получаешь?
— Как когда... В иной год тысяч тридцать заработаю, а в иной и двадцати не наберётся... Годы разные бывают.
«Вот врёт-то! Хо-хо-хо! Вот врёт! — подумал отец Савва, хохоча и любовно глядя на посоловевшее лицо сына.— Брехлива молодость! Хо-хо-хо... Хватил — тридцать тысяч!»
— Невероятно, Сашенька! — сказал он.— Извини, но... хо-хо-хо... тридцать тысяч! За эти деньги два дома построить можно...
— Не веришь?
— Не то что не верю, а так... как бы этак выразиться... ты уж больно тово... Хо-хо-хо... Ну, ежели ты так много получаешь, то куда же ты деньги деваешь?
— Проживаю, батя... В столице, брат, кусается жизнь. Здесь нужно тысячу прожить, а там пять. Лошадей держу, в карты играю... покучиваю иногда.
— Это так... А ты бы копил!
— Нельзя... Не такие у меня нервы, чтоб копить... (адвокат вздохнул). Ничего с собой не поделаю. В прошлом году купил я себе на Полянке дом за шестьдесят тысяч. Всё-таки подмога к старости! И что ж ты думаешь? Не прошло и двух месяцев после покупки, как пришлось заложить. Заложил и все денежки — фюйть! Овое в карты проиграл, овое пропил.
— Хо-хо-хо! Вот врёт-то! — взвизгнул старик.— Занятно врёт!
— Не вру я, батя.
— Да нешто можно дом проиграть или прокутить?
— Можно не то что дом, но и земной шар пропить. Завтра я с вашего головы пять тысяч сдеру, но чувствую, что не довезти мне их до Москвы. Такая у меня планида.
— Не планида, а планета,— поправил отец Савва, кашлянув и с достоинством поглядев на старуху-кухарку.— Извини, Шуренька, но я сомневаюсь в твоих словах. За что же ты получаешь такие суммы?
— За талант...
— Гм... Может, тысячи три и получаешь, а чтоб тридцать тысяч, или, скажем, дома покупать, извини... сомневаюсь. Но оставим эти пререкания. Теперь скажи мне, как у вас в Москве? Чай, весело? Знакомых у тебя много?
— Очень много. Вся Москва меня знает.
— Хо-хо-хо! Вот врёт-то! Хо-хо! Чудеса и чудеса, брат, ты рассказываешь.
Долго ещё в таком роде беседовали отец и сын. Адвокат рассказал ещё про свою женитьбу с сорокатысячным приданым, описал свои поездки в Нижний, свой развод, который стоил ему десять тысяч. Старик слушал всплескивал руками, хохотал.
— Вот врёт-то! Хо-хо-хо! Не знал я, Шуренька, что ты такой мастер балясы точить! Хо-хо-хо! Это я тебе не в осуждение. Мне занятно тебя слушать. Говори, говори.
— Но, однако, я заболтался,— кончил адвокат, вставая из-за стола.— Завтра разбирательство, а я ещё дела не читал. Прощай.
Проводив сына в свою спальню, отец Савва предался восторгам.
— Каков, а? Видала? — зашептал он кухарке.— То-то вот и есть... Университант, гуманный, эмансипе, а не устыдился старика посетить. Забыл отца и вдруг вспомнил. Взял да и вспомнил. Дай, подумал, своего старого хрена вспомню! Хо-хо-хо. Хороший сын! Добрый сын! И ты заметила? Он со мной, как с ровней... своего брата учёного во мне видит. Понимает, стало быть. Жалко, дьякона мы не позвали, поглядел бы.
Изливши свою душу перед старухой, отец Савва на цыпочках подошёл к своей спальной и заглянул в замочную скважину. Адвокат лежал на постели и, дымя сигарой, читал объёмистую тетрадь. Возле него на столике стояла винная бутылка, которой раньше отец Савва не видел.
— Я на минуточку... поглядеть, удобно ли,— забормотал старик, входя к сыну.— Удобно? Мягко? Да ты бы разделся.
Адвокат промычал и нахмурился. Отец Савва сел у его ног и задумался.
— Так-с...— начал он после некоторого молчания.— Я всё про твои разговоры думаю. С одной стороны, благодарю за то, что повеселил старика, с другой же стороны, как отец и... и образованный человек, не могу умолчать и воздержаться от замечания. Ты, я знаю, шутил за ужином, но ведь, знаешь, как вера, так и наука осудили ложь даже в шутку. Кгм... Кашель у меня. Кгм... Извини, но я как отец. Это у тебя откуда же вино?
— Это я с собой привёз. Хочешь? Вино хорошее, восемь рублей бутылка.
— Во-семь? Вот врёт-то! — всплеснул руками отец Савва.— Хо-хо-хо! Да за что тут восемь рублей платить? Хо-хо-хо! Я тебе самого наилучшего вина за рубль куплю. Хо-хо-хо!
— Ну, маршируй, старче, ты мне мешаешь... Айда!
Старик, хихикая и всплескивая руками, вышел и тихо затворил за собою дверь. В полночь, прочитав «правила» и заказав старухе завтрашний обед, отец Савва ещё раз заглянул в комнату сына.
Сын продолжал читать, пить и дымить.
— Спать пора... раздевайся и туши свечку...— сказал старик, внося в комнату сына запах ладана и свечной гари.— Уже двенадцать часов... Ты это вторую бутылку? Ого!
— Без вина нельзя, батя... Не возбудишь себя, дела не сделаешь.
Савва сел на кровать, помолчал и начал:
— Такая, брат, история... М-да... Не знаю, буду ли жив, увижу ли тебя ещё раз, а потому лучше, ежели сегодня преподам тебе завет мой... Видишь ли... За всё время сорокалетнего служения моего скопил я тебе полторы тысячи денег. Когда умру, возьми их, но...
Отец Савва торжественно высморкался и продолжал:
— Но не транжирь их и храни... И, прошу тебя, после моей смерти пошли племяннице Вареньке сто рублей. Если не пожалеешь, то и Зинаиде рублей 20 пошли. Они сироты.
— Ты им пошли все полторы тысячи... Они мне не нужны, батя...
— Врёшь?
— Серьёзно... Всё равно растранжирю.
— Гм... Ведь я их копил! — обиделся Савва.— Каждую копеечку для тебя складывал...
— Изволь, под стекло я положу твои деньги, как знак родительской любви, но так они мне не нужны... Полторы тысячи — фи!
— Ну, как знаешь... Знал бы я, не хранил, не лелеял... Спи!
Отец Савва перекрестил адвоката и вышел. Он был слегка обижен... Небрежное, безразличное отношение сына к его сорокалетним сбережениям его сконфузило. Но чувство обиды и конфуза скоро прошло... Старика опять потянуло к сыну поболтать, поговорить «по-учёному», вспомнить былое, но уже не хватило смелости обеспокоить занятого адвоката. Он ходил, ходил по тёмным комнатам, думал, думал и пошёл в переднюю поглядеть на шубу сына. Не помня себя от родительского восторга, он охватил обеими руками шубу и принялся обнимать её, целовать, крестить, словно это была не шуба, а сам сын, «университант»... Спать он не мог.

1885

**********

ОТЕЦ
АНТОН  ПАВЛОВИЧ  ЧЕХОВ
(рассказ)

— Признаться, я выпивши... Извини, зашел дорогой в портерную и по случаю жары выпил две бутылочки. Жарко, брат!

Старик Мусатов вытащил из кармана какую-то тряпочку и вытер ею свое бритое испитое лицо.

— Я к тебе, Боренька, ангел мой, на минуточку, — продолжал он, не глядя на сына, — по весьма важному делу. Извини, может быть, помешал. Нет ли у тебя, душа моя, до вторника десяти рублей? Понимаешь ли, вчера еще нужно было платить за квартиру, а денег, понимаешь ли... во! Хоть зарежь!

Молодой Мусатов молча вышел и стал за дверью шептаться со своею дачною хозяйкой и с сослуживцами, которые вместе с ним сообща нанимали дачу. Через три минуты он вернулся и молча подал отцу десятирублевку. Тот, не поглядев, небрежно сунул ее в карман и сказал:

— Мерси. Ну, как живешь? Давно уж не видались.

— Да, давно. С самой Святой.

— Раз пять собирался к тебе, да всё некогда. То одно дело, то другое... просто смерть! Впрочем, вру... Всё это я вру. Ты мне не верь, Боренька. Сказал — во вторник отдам десять рублей, тоже не верь. Ни одному моему слову не верь. Никаких у меня делов нет, а просто лень, пьянство и совестно в таком одеянии на улицу показаться. Ты меня, Боренька, извини. Тут я раза три к тебе девчонку за деньгами присылал и жалостные письма писал. За деньги спасибо, а письмам не верь: врал. Совестно мне обирать тебя, ангел мой; знаю, что сам ты едва концы с концами сводишь и акридами питаешься, но ничего я со своим нахальством не поделаю. Такой нахал, что хоть за деньги показывай!.. Ты извини меня, Боренька. Говорю тебе всю эту правду, потому не могу равнодушно твоего ангельского лица видеть.

Прошла минута в молчании. Старик глубоко вздохнул и сказал:

— Угостил бы ты меня пивком, что ли.

Сын молча вышел, и за дверями опять послышался шёпот. Когда немного погодя принесли пиво, старик при виде бутылок оживился и резко изменил свой тон.

— Был, братец ты мой, намедни я на скачках, — рассказывал он, делая испуганные глаза. — Нас было трое, и взяли мы в тотализаторе один трехрублевый билет на Шустрого. И спасибо этому Шустрому. На рубль нам выдали по тридцать два рубля. Не могу, брат, без скачек. Удовольствие благородное. Моя бабенция всегда задает мне трепку за скачки, а я хожу. Люблю, хоть ты что!

Борис, молодой человек, белокурый, с меланхолическим неподвижным лицом, тихо ходил из угла в угол и молча слушал. Когда старик прервал свой рассказ, чтобы откашляться, он подошел к нему и сказал:

— На днях, папаша, я купил себе штиблеты, которые оказались для меня слишком узки. Не возьмешь ли ты их у меня? Я уступлю тебе их дешевле.

— Пожалуй, — согласился старик, делая гримасу, — только за ту же цену, без уступок.

— Хорошо. Я тебе это взаймы даю.

Сын полез под кровать и достал оттуда новые штиблеты. Отец снял свои неуклюжие, бурые, очевидно, чужие сапоги и стал примеривать новую обувь.

— Как раз! — сказал он. — Ладно, пускай у меня остаются. А во вторник, когда получу пенсию, пришлю тебе за них. Впрочем, вру, — продолжал он, вдруг опять впадая в прежний слезливый тон. — И про тотализатор вру, и про пенсию вру. И ты меня обманываешь, Боренька... Я ведь чувствую твою великодушную политику. Насквозь я тебя понимаю! Штиблеты потому оказались узки, что душа у тебя широкая. Ах, Боря, Боря! Всё я понимаю и всё чувствую!

— Вы на новую квартиру перебрались? — прервал его сын, чтобы переменить разговор.

— Да, брат, на новую. Каждый месяц перебираюсь. Моя бабенция со своим характером не может долго на одном месте ужиться.

— Я у вас был на старой квартире, хотел вас к себе на дачу пригласить. С вашим здоровьем вам не мешало бы пожить на чистом воздухе.

— Нет! — махнул рукой старик. — Баба не пустит, да и сам не хочу. Раз сто вы пытались вытащить меня из ямы, и сам я пытался, да ни черта не вышло. Бросьте! В яме и околевать мне. Сейчас вот сижу с тобой, гляжу на твое ангельское лицо, а самого так и тянет домой в яму. Такая уж, знать, судьба. Навозного жука не затащишь на розу. Нет. Однако, братец, мне пора уж. Темно становится.

— Так постойте же, я вас провожу. Мне самому сегодня нужно в город.

Старик и молодой надели свои пальто и вышли. Когда немного погодя они ехали на извозчике, было уже темно и в окнах замелькали огни.

— Обобрал я тебя, Боренька! — бормотал отец. — Бедные, бедные дети! Должно быть, великое горе иметь такого отца! Боренька, ангел мой, не могу врать, когда вижу твое лицо. Извини... До чего доходит мое нахальство, боже мой! Сейчас вот я тебя обобрал, конфужу тебя своим пьяным видом, братьев твоих тоже обираю и конфужу, а поглядел бы ты на меня вчера! Не скрою, Боренька! Сошлись вчера к моей бабенции соседи и всякая шваль, напился и я с ними и давай на чем свет стоит честить вас, моих деточек. И ругал я вас, и жаловался, что будто вы меня бросили. Хотел, видишь ли, пьяных баб разжалобить и разыграть из себя несчастного отца. Такая уж у меня манера: когда хочу свои пороки скрыть, то всю беду на невинных детей взваливаю. Не могу я врать тебе, Боренька, и скрывать. Шел к тебе гоголем, а как увидел твою кротость и милосердие твое, язык прилип к гортани и всю мою совесть вверх тормашкой перевернуло.

— Полно, папаша, давайте говорить о чем-нибудь другом.

— Матерь божия, какие у меня дети! — продолжал старик, не слушая сына. — Какую господь мне роскошь послал! Таких бы детей не мне, непутевому, а настоящему бы человеку с душой и чувствами! Недостоин я!

Старик снял свой маленький картузик с пуговкой и несколько раз перекрестился.

— Слава тебе, господи! — вздохнул он, оглядываясь по сторонам и как бы ища образа. — Замечательные, редкие дети! Три у меня сына, и все как один. Трезвые, степенные, деловые, а какие умы! Извозчик, какие умы! У одного Григория ума столько, что на десять человек хватит. Он и по-французски, он и по-немецки, а говорит, так куда тебе твои адвокаты — заслушаешься... Дети мои, дети, не верю я, что вы мои! Не верю! Ты у меня, Боренька, мученик. Разоряю я тебя и буду разорять... Даешь ты мне без конца, хотя и знаешь, что деньги твои идут не на дело. Намедни присылал я тебе жалостное письмо, болезнь описывал свою, а ведь врал: деньги я у тебя на ром просил. А даешь ты мне потому, что боишься меня отказом оскорбить. Всё это я знаю и чувствую. Гриша тоже мученик. В четверг, братец ты мой, пошел я к нему в присутствие пьяный, грязный, оборванный... водкой от меня, как из погреба. Прихожу прямо этакая фигура, лезу к нему с подлыми разговорами, а тут кругом его товарищи, начальство, просители. Осрамил на всю жизнь. А он хоть бы тебе капельку сконфузился, только чуточку побледнел, но улыбнулся и подошел ко мне как ни в чем не бывало, даже товарищам отрекомендовал. Потом проводил меня до самого дома и хоть бы одним словом попрекнул! Обираю я его пуще, чем тебя. Взять теперь брата твоего Сашу, ведь тоже мученик! Женился он, знаешь, на полковницкой дочке из аристократического круга, приданое взял... Кажется, не до меня ему. Нет, брат, как только женился, после свадьбы со своею молодою супругой мне первому визит сделал... в моей яме... Ей-богу!

Старик всхлипнул и тотчас же засмеялся.

— А в ту пору, как нарочно, у нас тертую редьку с квасом ели и рыбу жарили, и такая вонь была в квартире, что чёрту тошно. Я лежал выпивши, бабенция моя выскочила к молодым с красною рожей... безобразие, одним словом. А Саша всё превозмог.

— Да, наш Саша хороший человек, — сказал Борис.

— Великолепнейший! Все вы у меня золото: и ты, и Гриша, и Саша, и Соня. Мучу я вас, терзаю, срамлю, обираю, а за всю жизнь не слыхал от вас ни одного слова упрека, не видал ни одного косого взгляда. Добро бы, отец порядочный был, а то — тьфу! Не видали вы от меня ничего, кроме зла. Я человек нехороший, распутный... Теперь еще, слава богу, присмирел и характера у меня нет, а ведь прежде, когда вы маленькими были, во мне положительность сидела, характер. Что я ни делал и ни говорил, всё казалось мне, как будто так и надо. Бывало, вернусь ночью домой из клуба пьяный, злой и давай твою покойницу мать попрекать за расходы. Целую ночь ем ее поедом и думаю, что это так и надо; бывало, утром вы встанете и в гимназию уйдете, а я всё еще над ней свой характер показываю. Царство небесное, замучил я ее, мученицу! А когда, бывало, вернетесь вы из гимназии, а я сплю, вы не смеете обедать, пока я не встану. За обедом опять музыка. Небось помнишь. Не дай бог никому такого отца. Вам меня бог на подвиг послал. Именно, на подвиг! Тяните уж, детки, до конца. Чти отца твоего и долголетен будеши. За ваш подвиг, может, господь пошлет вам жизнь долгую. Извозчик, стой!

Старик спрыгнул с пролетки и побежал в портерную. Через полчаса он вернулся, пьяно крякнул и сел рядом с сыном.

— А где теперь Соня? — спросил он. — Всё еще в пансионе?

— Нет, в мае она кончила и теперь у Сашиной тещи живет.

— Во! — удивился старик. — Молодец девка, стало быть, в братьев пошла. Эх, нету, Боренька, матери, некому утешаться. Послушай, Боренька, она... она знает, как я живу? А?

Борис ничего не ответил. Прошло минут пять в глубоком молчании. Старик всхлипнул, утерся своей тряпочкой и сказал:

— Люблю я ее, Боренька! Ведь единственная дочь, а в старости лучше утешения нет, как дочка. Повидаться бы мне с ней. Можно, Боренька?

— Конечно, когда хотите.

— Ей-богу? А она ничего?

— Полноте, она сама искала вас, чтоб повидаться.

— Ей-богу? Вот дети! Извозчик, а? Устрой, Боренька, голубчик! Она теперь барышня, деликатес, консуме и всё такое, на благородный манер, и я не желаю показываться ей в таком подлейшем виде. Мы, Боренька, всю эту механику так устроим. Денька три я воздержусь от спиртуозов, чтобы поганое пьяное рыло мое пришло в порядок, потом приду к тебе и ты дашь мне на время какой-нибудь свой костюмчик; побреюсь я, подстригусь, потом ты съездишь и привезешь ее к себе. Ладно?

— Хорошо.

— Извозчик, стой!

Старик опять спрыгнул с пролетки и побежал в портерную. Пока Борис доехал с ним до его квартиры, он еще раза два прыгал, и сын всякий раз молча и терпеливо ожидал его. Когда они, отпустив извозчика, пробирались длинным грязным двором к квартире «бабенции», старик принял в высшей степени сконфуженный и виноватый вид, стал робко крякать и причмокивать губами.

— Боренька, — сказал он заискивающим тоном, — если моя бабенция начнет говорить тебе что-нибудь такое, то ты не обращай внимания и... и обойдись с ней, знаешь, этак, поприветливей. Она у меня невежественна и дерзка, но всё-таки хорошая баба. У нее в груди бьется доброе, горячее сердце!

Длинный двор кончился, и Борис вошел в темные сени. Заскрипела дверь на блоке, пахнуло кухней и самоварным дымом, послышались резкие голоса. Проходя из сеней через кухню, Борис видел только темный дым, веревку с развешанным бельем и самоварную трубу, сквозь щели которой сыпались золотые искры.

— А вот и моя келья, — сказал старик, нагибаясь и входя в маленькую комнату с низким потолком и с атмосферой, невыносимо душной от соседства с кухней.

Здесь за столом сидели какие-то три бабы и угощались. Увидев гостя, они переглянулись и перестали есть.

— Что ж, достал? — спросила сурово одна из них, по-видимому, сама «бабенция».

— Достал, достал, — забормотал старик. — Ну, Борис, милости просим, садись! У нас, брат, молодой человек, просто... Мы в простоте живем.

Он как-то без толку засуетился. Ему было совестно сына и в то же время, по-видимому, ему хотелось держать себя около баб, как всегда, «гоголем» и несчастным, брошенным отцом.

— Да, братец ты мой, молодой человек, мы живем просто, без затей, — бормотал он. — Мы люди простые, молодой человек... Мы не то, что вы, не любим пыль в глаза пускать. Да-с... Разве водки выпить?

Одна из баб (ей было совестно пить при чужом человеке) вздохнула и сказала:

— А я через грибы еще выпью... Такие грибы, что не захочешь, так выпьешь. Иван Герасимыч, пригласите их, может, и они выпьют!

Последнее слово она произнесла так: випьють.

— Выпей, молодой человек! — сказал старик, не глядя на сына. — У нас, брат, вин и ликеров нет, мы попросту.

— Им у нас не ндравится! — вздохнула «бабенция».

— Ничего, ничего, он выпьет!

Чтобы не обидеть отца отказом, Борис взял рюмку и молча выпил. Когда принесли самовар, он молча, с меланхолическим лицом, в угоду старику, выпил две чашки противного чаю. Молча он слушал, как «бабенция» намеками говорила о том, что на этом свете есть жестокие и безбожные дети, которые бросают своих родителей.

— Я знаю, что ты теперь думаешь! — говорил подвыпивший старик, входя в свое обычное пьяное, возбужденное состояние. — Ты думаешь, я опустился, погряз, я жалок, а по-моему, эта простая жизнь гораздо нормальнее твоей жизни, молодой человек. Ни в ком я не нуждаюсь и... и не намерен унижаться... Терпеть не могу, если какой-нибудь мальчишка глядит на меня с сожалением.

После чаю он чистил селедку и посыпал ее луком с таким чувством, что даже на глазах у него выступили слезы умиления. Он опять заговорил о тотализаторе, о выигрышах, о какой-то шляпе из панамской соломы, за которую он вчера заплатил 16 рублей. Лгал он с таким же аппетитом, с каким ел селедку и пил. Сын молча высидел час и стал прощаться.

— Не смею удерживать! — сказал надменно старик. — Извините, молодой человек, что я живу не так, как вам хочется!

Он хорохорился, с достоинством фыркал и подмигивал бабам.

— Прощайте-с, молодой человек! — говорил он, провожая сына до сеней. — Атанде!

В сенях же, где было темно, он вдруг прижался лицом к рукаву сына и всхлипнул.

— Поглядеть бы мне Сонюшку! — зашептал он. — Устрой, Боренька, ангел мой! Я побреюсь, надену твой костюмчик... строгое лицо сделаю... Буду при ней молчать. Ей-ей, буду молчать!

Он робко оглянулся на дверь, за которой слышались голоса баб, задержал рыдание и сказал громко:

— Прощайте, молодой человек! Атанде!

Примечания
__________________
Впервые — «Петербургская газета», 1887, № 196, 20 июля, стр. 3, отдел «Летучие заметки». Подпись: А. Чехонте.

Включено в сборник «Повести и рассказы», М., 1894 (2-е изд. — М., 1898).

Вошло в издание А. Ф. Маркса.

Печатается по тексту: Чехов, т. V, стр. 223—231.

К. С. Баранцевич просил у Чехова в 1888 г. этот рассказ для сборника памяти В. М. Гаршина «Красный цветок». 4 апреля 1888 г. он писал: «Есть у Вас рассказ, о котором мне говорили, что это прелесть что такое, в „Петерб‹ургской› газете“ (отец, ломающийся перед сыном в подвале или в какой-то подобной обстановке перед жильцами), вот бы Вы его вырезали и прислали» (ГБЛ). Рассказ «Отец» не был послан. «Того рассказа, который Вам хотелось иметь от меня, я не нашел...», — отвечал Чехов 14 апреля 1888 г.

При включении рассказа в сборник «Повести и рассказы» Чехов сделал небольшие сокращения, снял некоторые просторечия и искаженные слова в речи персонажей, усилил комизм высокопарных речей старика Мусатова. Небольшие стилистические поправки были внесены в рассказ при подготовке собрания сочинений.

И. Е. Репин в письме к Чехову от 13 февраля 1895 г. дал высокую оценку сборнику «Повести и рассказы» (1894): «Развернув Вашу книжку, я уже не мог оторваться от нее; я уже с грустью дочитывал последнюю повесть, последнюю страницу. Кончились эти полные жизни, полные глубокого смысла рассказы; действующие лица, как живые, проходят в моем воображении, и я боюсь упустить их, готов бежать за ними, чтобы узнать, что дальше произошло с ними, в этой простой, обыденной действительности ‹...› Но какой мерзавец „отец“!» (И. Е. Репин. Письма к писателям и литературным деятелям. 1880—1929. М., «Искусство», 1950, стр. 122). С. Андреевский нашел, что герой чеховского рассказа близок к Мармеладову, одному из героев романа Достоевского «Преступление и наказание». «„Отец“ — очерк на мармеладовскую тему, — несмотря на избитость сюжета, увлекает вас совершенно самобытными оттенками в обрисовке „погибших, но милых“ отцов» («Новое время», 1895, № 6784, 17 января).

При жизни Чехова рассказ был переведен на английский, болгарский, венгерский, немецкий, норвежский, сербскохорватский, словацкий и чешский языки.

Чешский переводчик Б. Прусик, приезжавший в 1896 г. в Россию, писал Чехову из Москвы 9 августа: «Спешу сообщить Вам, что в „Лумире“ печатается в моем переводе Ваш рассказ „Отец“...» (ЛН, т. 68, стр. 751).

7 июля 1898 г. Р. Лонг писал из Лондона Чехову: «Если бы Вы дали согласие на перевод Ваших произведений, я предложил бы перевести „Палату № 6“, „Мужиков“, „Черного монаха“ и некоторые рассказы»; среди них Лонг называл и рассказ «Отец» (Н. А. Алексеев. Письма к Чехову от его переводчиков. — «Вестник истории мировой культуры», 1961, № 2, стр. 105). В 1903 г. в Лондоне в переводе Лонга вышел сборник «Черный монах и другие рассказы», включающий 12 произведений, в том числе рассказ «Отец». Этот сборник впервые серьезно познакомил англичан с творчеством Чехова.

Стр. 272. Чти отца твоего и долголетен будеши. — Пятая заповедь закона Моисеева (Библия. Исход, гл. XX, ст. 12).

0

94

ПРОСФОРА.
Л.С.Запарина из сборника "Непридуманные рассказы"

http://www.soborjane.ru/_fr/16/5054347.jpg
Жили мы очень небогато. Хлеб, и тот мачеха отрезала всегда сама и давала их своих рук к завтраку, обеду и ужину, и только черный, а белыйлишь в праздники видали. Сахар получали по счёту. Строго нас держали, и ослушаться родителей я ни в чём не смела, только в одном им не подчинялась: в воскресенье на весь день убегала из дома.

Проснусь в воскресный день рано-рано, пока ещё никто не вставал (я в темной коморочке одна спала), оденусь, тихонечко из дома выскочу—и прямым сообщением в Кремль, в церковь к ранней обедне. И не думайте, что на конке, нет, денег у меня ни горша, это я пешком отмериваю.

Отстою обе обедни, все молебны отслушаю, панихиды—и начну по Кремлю из храма в храм бродить, жду, когда придет мне время идти в Кадаши, там отец Николай Смирнов по воскресеньям устраивал для народа беседы с туманными картинками. Этого я уж ни за что не пропущу!
А есть, между тем, хочется—сил нет, но терпи! Домой вернёшься—больше не выпустят. А ведь после туманных картинок как ты на акафист не останешься?! Или к отцу Иоанну Кедрову пойду, таи-то уж совсем не уйдешь—до того хорошо.

Вот после такого-то дня, едва ноги передвигая, и притащишься домой в одиннадцатом часу ночи. Постучишь тихонько-тихонько, мачеха выйдет, дверь откроет и только скажет:
--Опять допоздна доходила! Иди уж скорей! Я тебе под подушку две картошечки и ломоть хлеба положила. Начнёшь есть—смотри не чавкай, чтобы отец не услашал. Он тебя весь день ругал и не велел кормить.

Справедливая была мачеха, хорошая, но строгая, конечно.
А один раз до того я наголодалась, что сил моих не было. А времени—только два часа дня. Вот и пришла я в Кремль в Вознесенский монастырь, там мощи преподобной Евфросинии лежали. Стала я перед ними и прошу:
--Мати Евфросиния, Сделай так, чтобы мне есть не хотелось.

Потом подошла к образу Царицы Небесной. А в храме – ни души, только монашки на солее убираются, и никому из них меня не видно. Так вот, я к нему подошла, взобралась по ступенечкам, стала и молюсь:
--Царица Небесная, сделай так, чтобы не хотелось мне есть, ведь ещё долго ожидать, пока вечер наступит и я домой вернусь.

Помолилась (мне ведь тогда только двенадцать лет было), схожу по ступенечкам вниз и вижу, что рядом с образом стоит монахиня в мантии, высокая, красивая. Посмотрела она на меня и протянула мне просфору небольшую:
--На, девочка, скушай.

И тихо мимо меня прошла, только мантией зашуршала, и вошла прямо в алтарь. А я стою с просфорой в руках и от радости себя не помню. И надоещё сказать, что таких просфор я не только никогда в руках не держала, но и не видывала. Какую я могла редко-редко купить? За две копейки маленькую, их пекли целой полосой и потом ножом отрезали.

Ну, и пошла я, набрала в кружку святой воды и здесь же, в церкви, в уголочек забралась да всю просфору с водицей-то и уписала.
И думаю я, что дала мне её сама преподобная Евфросиния.

0

95

Это перед самым Новым годом, всего за несколько часов до него, мы, измотавшиеся от предновогодней суеты, торопим время - скорее бы уж, всех дел не переделаешь. А за месяц до праздника, когда хлопоты ещё только обозначились в нашем календаре приятными мыслями о подарках, о новом рецепте пирога, о купленном к случаю платье или хотя бы ненадёванной кофточке, светло на душе, желанно. Скоро Новый год...

В это самое время я и встретила его на автобусной остановке, весёлого, бородатого, бодрого, будто только что из-под ледяного душа и - нетерпеливого к жизни. Из большого рюкзака его торчал пучок чего-то бело-рыжего.

Борода, - заговорчески прошептал он. - Там у меня борода, а ещё варежки, а ещё кушак и красная шуба с белой оторочкой.

Дед Мороз! - догадалась я. - Виктор Иванович, ты опять в Деды Морозы?

Попросили на нашем заводе. Не отказался. Нельзя отказывать людям в радости. Тем более, детям.

Мы попрощались, предварительно пожелав друг другу в Новом году всего самого, самого... А через две недели встретились вновь. Но уже в автобусе и времени для разговора было минуты три.

Где борода, где кушак? И куда вообще Дед Мороз делся? - пошутила я, очень обрадованная встрече.

А он шутку не поддержал.

Сдал костюм, сдал. Хватит. Отыгрался. Больше не

уговорят.

А как же радость? Нельзя отказывать людям...

Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом и направился к выходу, бросив:

Заходи. Поговорим, если интересно. Жена будет рада, да и дети тоже.

Я махнула рукой человеку, которого не узнавала. И, конечно, позвонила вечером.

Приходи. Чаю заварю фирменного, с душицей, мелиссой и чуть-чуть смородинового листа.

И вот сидим на кухне. Пьём фирменный чай, а разговор никак не начинаем. Помогла фотокарточка, сиротливо притулившаяся к будильнику. Борода, кушак, с белой оторочкой шуба. Рядом Снегурочка, воздушная, изящная.

Узнаёшь?

Тебя-то, конечно, а вот девочку...

Мальчик это. Мой Андрей.

Сидящий рядом Андрей смущённо улыбнулся.

За что тебя отец в Снегурочки-то определил?

Деньги нужны, - просто ответил мальчик. - Папе за Деда Мороза заплатили, мне за .Снегурочку. В два раза больше получилось. Зачем на стороне-то искать? Для нас деньги нелишние.

- Андрей, - обратилась я к мальчику, когда отец вышел. - Что-то я насчёт Нового года никак не пойму. Случилось что? Почему папа такой напряженный. Да и ты…

— Он очень переживает, очень. Мы несколько дней по квартирам холили, нам столько адресов дали, только успевай, и, представляете, в каждом доме беда. Ну не совсем беда, а будто не праздник. А папа, он же артист! Он и стихи подготовил, прибаутки всякие, а было такое, что молчал. Входил и молчал. А один раз даже заплакал. Я сам видел.

Фирменный чай с мелиссой и чуть-чуть смородинового листа. Грустные глаза всегда весёлого человека. Четырнадцатилетний Андрей. Фотокарточка, за которой тикает будильник. Жена, приютившаяся рядом с вязанием. Не буду пересказывать рассказ Виктора Ивановича. Пусть расскажет сам. Так вернее.

Накануне вечером дома репетировали. Я заготовил подробный список детей: возраст, пол, имя. Хотелось каждого чем-то неожиданным порадовать - стишком, песенкой, фокус показать. Подарки, так договорились на заводе, родители купят сами и припрячут до случая. Я приду, они мне вручат потихоньку, известное дело...

Первыми мы поехали куда, Андрей, я что-то не помню? Да, да, к одной нашей вахтёрше, у которой дочь уехала в Китай на заработки и оставила ей дочку, внучку, значит. Вахтёрша в внучке души не чает. Купила ей в подарок набор детской посуды - чайник, блюдца, хорошенькие такие, по синему фону розовые цветочки. Я эту посуду в мешок и вперёд.

Машенька? Тебя Машенька зовут? Долго я до тебя добирался, Машенька, лесами, полями шёл, устал. Дай деду стул, дочка. Дед с дороги отдохнёт.

Маше лет десять. Из-под насупленных бровей смотрит на меня немигающими глазами. Стул не даёт. Подсуетилась бабушка, ткнула под меня табуретку, усадила.

Стишок, Машенька, стишок расскажи, - заволновалась бабушка.

Сама рассказывай, — отрезала внучка и опять на меня - немигающими глазами.

А мне куда деваться? Надо продолжать игру, отрабатывать трудодни.

Ну не надо стишок, не надо. Сейчас мы тебе подарок дадим. Что у нас, внучка, в мешке для Машеньки?

Внучка, пошарив для порядка в мешке, вытащила коробку с посудой. В глазах девочки затеплился интерес к жизни.

Вот. Вот тебе подарок, - посуда осторожно переправилась в Машины руки. Девочка нетерпеливо открывает коробку и вдруг со злостью запускает ею в бабушку. Посуда не разбилась. Только разлетелась по пушистому паласу в разные стороны: блюдца, чайничек, ещё блюдце...

Я тебя что просила купить? - кричала девочка, позеленев от злобы, — а ты мне посуду, сама в неё играй, дура, дура...

Ах ты, дрянь, - схватил я девочку за руку, - ах ты дрянь, - какие уж тут прибаутки, еле сдержался, чтобы не дать ей хороший подзатыльник. Губы Маши задрожали от обиды, она изо всех своих десятилетних сил шибанула дверью в соседнюю комнату и завыла там по-бабьи, протяжно, душераздирающе.

Простите, простите, Виктор Иванович, нервная она, мать уехала, я с ней... Никаких сил нет. Может часами лосины перед зеркалом примерять. У неё их восемь пар, разные, в Китае они копейки. А меня она просила, этот, как его, с наушниками, дорогой очень, не осилила. Думала, посудой угожу, да вот не угодила.

Так и ушли мы из квартиры под вой Маши и виноватые причитания старой вахтёрши.

У Кати из шестого цеха пятилетний мальчик. Он-то Деду Морозу обрадовался. Волнуясь, рассказал стишок про снежинки, повёл к ёлке, даже шоколадку подарил. А я ему из мешка - пожарную машинку! Красную, громыхающую! С поднимающейся лестницей! Артём поиграть побыстрее хочет, а мама приглашает гостей на кухню, чай попить. Пирогов напекла Катя, готовилась. Съели по пирожку. Андрей толкает, пора.

Направились к выходу, и случайно задел я своим посохом дверь в соседнюю комнату. Раскрылась дверь и увидел я в инвалидной коляске старого человека, сгорбленного, укутанного пледом.

Кто там, Катя?

Да отец, отец, — торопливо сказала Катя и прикрыла дверь. — Он плохо ходит, сидит целыми днями...

Я уже взялся за ручку входной двери, но вдруг почему-то вернулся. К отцу...

Здравствуйте, дедушка, — шагнул я навстречу. - С Новым годом вас! Дед взглянул удивлённо, радостно. Потом коснулся рукой моего посоха. И то ли спросил, то ли воскликнул:

- Дед Мороз?!

Дед Мороз, - подтвердил я. - Дай, думаю, зайду к такому старому, как и я, деду. Дай, думаю, скажу ему - с Новым годом! А ещё спасибо скажу за жизнь честную, трудную.

Сынок, сынок, — засуетился дед, — ты как попал- то сюда, в мою келью?

Специально пришёл. Знаю, живёт в этой квартире старый, заслуженный человек. Пришёл поздравить.

Меня? Специально меня? - руки у деда задрожали.

Подарок, подарок нужен, а нет подарка...

И вдруг в кармане шубы нащупал я шоколадку, подаренную Артёмкой. Есть подарок!

Вот. Шоколадку принёс. Пусть весь год жизнь у тебя будет, дедушка, сладкая, как эта шоколадка.

Какое там, — махнул он рукой, - старость, она, сынок, сладкой не бывает. Она такая горькая, не приведи Господи. Нет, скажи честно, ты специально ко мне пришёл?

К тебе, к тебе, что я, врать, что ли буду!

Ко мне, ко мне, — старичок заворочался в своём кресле, - вот оно какое дело, знают меня, знают. Что не ел чужой хлеб Григорий Иванович, честно жил. Ты уж извини, что я в таком виде. Гости ко мне не ходят, я по-домашнему. Но я сейчас... Он стал приподниматься, опираясь на подлокотники кресла. А поднявшись, крошечными семенящими шажками направился к гардеробу. Трясущимися руками открыл его и достал чёрный в серую полоску пиджак с звенящими на нём медалями. Попросил — помоги надеть, сынок. Я плакал. Я плакал, понимаешь? И винился в эту минуту перед всеми такими вот забытыми, дряхлыми, изболевшимися, изжившимися людьми, которых в лабиринтах наших домов с благополучно светящимися окнами несть числа. Старость сладкой не бывает... Но она бывает хотя бы достойной, если не одинока. Если нет с ней страшного чувства отработанной пустой породы, если не видит она, что её терпят, что она в тягость, если вспоминают её хотя бы по праздникам.

В лифте мы стояли друг от друга отвернувшись. Но я заметил, что у Андрея размазан по щекам грим. Хорошо ещё, что он не увидел моих «скупых мужских слёз».

Пойдём, пап, домой, — попросил Андрей на улице. - На сегодня хватит.

Но я уговорил его зайти ещё в ближайший дом. В квартире шла пьянка и Деда Мороза там ждали только завтра. Девочка в комнате рисовала, а на кухне мама принимала гостей кавказской национальности. Гости дали Снегурочке два мандарина, а мне налили до краёв стакан.

Не пью на работе, — отговорился я и спросил тихо хозяйку, — подарок-то дочке купила?

Подарок... Да нет ещё... Завтра куплю, завтра, с получки, скажу, от Деда Мороза.

Тут меня прорвало:

Бегите, — говорю гостям, - в магазин, пока открыт, и купите девочке подарок. Девочке нужна игрушка. Хорошая. Идите. А я тут подожду.

А ведь пошли. Засуетились, загремели лифтом. Через пятнадцать минут пришли с Барби и... бутылкой «Распутина». Гулять так гулять.

Девочка обрадовалась подарку. Прижала куклу к себе, тихо сказала «спасибо» и ушла в комнату, прикрыв дверь поплотнее.

Вечером дома нам не хотелось рассказывать о прожитом дне. Слава Богу, досталась жена с понятием, в душу лезть не стала, догадалась - что-то неладное у нас на сердце.

Утром Андрей попробовал от роли Снегурочки откосить.

Может ты один, пап? Сколько можно рядиться и гримироваться?

И тут я очень испугался. Если я один шагну сегодня в этот омут квартир, где ждёт меня не весёлый Новый год, а тяжёлое дыхание будничной жизни, в которой почти как у Толстого: все несчастливые семьи несчастны по-своему, я не выдержу. Сорвусь и долго ещё не смогу прийти в себя.

Мужчины друг друга в беде не бросают, - напомнил я своему четырнадцатилетнему сыну.

И мой мужчина, вздохнув, пошёл обряжаться Снегурочкой.

В очередной квартире при нас с Андреем раздался телефонный звонок. Межгород. Сын сообщил матери, что никак не сможет приехать к ней на Новый год. Изменились обстоятельства. Она заплакала и кивнула на холодильник - кому я всё это наготовила... В другой квартире молодая пара подвела меня к кроватке девочки, которая от рождения не ходит. Девочка приняла слабыми ручками большой, в серебряной бумаге свёрток и отвернулась к стенке. В третьей... Я могу рассказывать очень долго. Давай лучше чай пить».

А кто был последним в вашем новогоднем марафоне?

А последними были два мальчика-близнеца. Мама ушла куда-то, и они умудрились уронить люстру на пол. Катались на ней, что ли. Сидят, ревут.

Я им:

Не ревите, я же Дед Мороз, у меня все электрики в городе знакомые. Сиди, Снегурочка, с ребятами, а я за электриком побегу.

Прибежал домой, переоделся, взял дрель, тестер и бегом обратно. Вижу - сидят близнецы на полу вокруг люстры, а Андрей им как Шахерезада какую уж по счету сказку...

Прикрепили люстру. Успели до мамы. Так и пришли домой. Андрей - в костюме Снегурочки, а я с дрелью. И знаешь, так мне в новогоднюю ночь тоскливо стало, так невесело, давай, говорю своей Валентине, выпьем. Налили по рюмочке.

Давай выпьем за Григория Ивановича, чтобы не был так одинок на старости лет, за тетю Дашу-вахтёра и ее непутёвую Машеньку, за маму Машенькину, чтобы заработала она денег на сто лет вперёд и никуда от своей дочки не уезжала. За каждое светящееся в нашем городе окошко, за людей наших - измотанных, затюканных жизнью, нервных, немощных, обездоленных, обманутых...

А за счастливых пить будем? - спросила жена.

Да где они, счастливые-то? Сколько ходил, не видел.

Да вот они, — кивнула Валентина на сидящих за столом Андрея, старшего нашего Дмитрия и совсем маленького Дениску. Вот они, с тобой рядышком. И слава Богу, всё у нас пока хорошо. И ёлка. И подарки. И даже свой Дед Мороз со Снегурочкой.

Спасла меня Валентина в ту новогоднюю ночь. Думал, уж совсем не одолеть подступившей к сердцу печали.

Вот и всё, что рассказать хотел. Ещё чайку выпьешь?

(Наталья Cухинина  ГДЕ ЖИВУТ СЧАСТЛИВЫЕ?)
http://eg.ru/upimg/photo/153996.jpg

0

96

Воскресная служба закончилась, и отец Анатолий, приложившись к иконе святого Николая, поспешил домой. Он давно собирался навестить своего друга, который служил в соседней епархии. Во время этих редких встреч они с отцом Виктором вспоминали о совместной учебе в Духовной семинарии, делились радостями и печалями, которые наполняли их жизнь.
Красно-золотые лучи солнца уже скользили по вечернему небу, когда отец Анатолий выбрался из дому. Новая машина послушно неслась по трассе, а ночь неторопливо разворачивала свое темное покрывало. Мысленно батюшка уже беседовал со своим другом. Редкие огни встречных машин, на мгновение разорвав темноту, уносились прочь. Вдруг, словно огромный белый призрак, в лучах фар вспыхнул грузовик. Неистово завизжали тормоза, а отец Анатолий только успел крикнуть: «Господи» - и свет погас.
Через какое-то время в густой звенящей темноте он услышал голоса, мужской и женский, но различить лиц говорящих, не смог. Нестерпимо болела голова. Голоса сказали, что он живой, аккуратно вынули его обмякшее тело из того, что еще недавно было машиной, и, положив на заднее сидение своего автомобиля, куда-то повезли. Отец Анатолий пытался понять, что с ним произошло, но мысли, словно опавшие листья, все кружились и кружились в неистовом танце, не желая остановиться.
«Приехали», - сказал женский голос. - «Слава Богу, довезли», - добавил мужской.
Дежурный врач районной больницы, осторожно начал осматривать батюшку, который понемногу стал приходить в себя. «Тяжелых повреждений нет, кроме травмы головы», - произнес доктор. «Как Вас зовут, где Вы живете?» - обратился он к отцу Анатолию, который в ответ замотал головой и испуганно прошептал, что не помнит. «Случай серьезный, а нужных лекарств у нас нет, есть только в областной больнице, но стоят они немало», - озабоченно произнес доктор, глядя на стоящую рядом медсестру Таню.
Отец Анатолий машинально достал бумажник и протянул врачу. Тот открыл его, задумчиво посмотрел на содержимое и, поняв, что денег мало, вздохнул и молча отдал его батюшке. «Сейчас позвоню маме», - вдруг сказала Таня и стала искать мобильный телефон. «Да куда же он делся?» - растерянно произнесла она.
Отец Анатолий нащупал в кармане свой телефон и, не поднимая головы, протянул его Татьяне. Она набрала номер и позвонила. Мама долго не могла понять, что произошло и почему Таня звонит ей ночью. Но еще больше удивилась, когда услышала просьбу прямо сейчас привезти в больницу деньги, да еще в таком количестве. Она сказала Татьяне: «Ты ведь знаешь, какими средствами мы располагаем». Но медсестра не унималась и настаивала, что у них есть деньги, собранные на ее свадьбу. На это мама ответила: «Поступай, как хочешь, но собрать столько еще раз на свадьбу мы не сможем».
Через некоторое время она появилась на пороге больницы, молча протянула дочке конверт и ушла. Татьяна же вернулась в отделение, тихо приблизилась к батюшке и незаметно положила деньги в его карман, после чего отца Анатолия тут же отправили в областную больницу.
Постепенно батюшка поправился и вернулся домой.
Он вспомнил, как ему помогли, и захотел увидеть своих благодетелей, но не знал, где их найти. Расстроенный, размышлял о том, как восстановить в памяти место, где все это произошло, и, наконец, вспомнил, что медсестра брала его телефон, а значит, должен сохраниться и номер, по которому она звонила в ту печальную ночь.
Батюшка радостно схватил телефон, но журнал звонков не открылся. Отец Анатолий, все оставив, решительно направился в мастерскую, где ему сказали, что телефон отремонтировать можно, но только информация, хранящаяся на нем, будет утрачена.
Отец Анатолий расстроился до слез, мастер же удивленно посмотрел на него, не понимая, почему он так переживает. Батюшка вышел и стал молиться. И вдруг журнал звонков открылся. «Сохранился, сохранился», - радостно произнес он и тут же позвонил. Ответила мама Татьяны. Он рассказал ей обо всем, что с ним произошло в дороге, что он уже поправился и вернулся домой. Мама ответила, что рада за него, но в ее голосе радости отец Анатолий не ощутил и только потом, когда батюшка сообщил, что хочет увидеть их, чтобы поблагодарить и оказать помощь, голос мамы заметно оживился и потеплел.
На следующий день Павел, духовный сын батюшки, повез его в городок, где жили его благодетели. Отец Анатолий не сразу нашел их небольшой домик, постучал в обветшалую дверь и вошел внутрь. На мгновение он застыл, пораженный скромностью обстановки. Он стал всматриваться в их лица, ведь только сейчас по-настоящему увидел и медсестру Таню, и ее маму. Батюшка не стал смущать их долгим присутствием, тепло поблагодарил, протянул конверт с деньгами и поехал домой.
На воскресном Богослужении отец Анатолий в проповеди рассказал о том, как помогли ему простые незнакомые люди.
Прошел год и вот однажды, в конце Богослужения, двери храма отворились и в него стали заходить празднично одетые люди, среди которых отец Анатолий с удивлением увидел в подвенечном платье улыбающуюся медсестру Таню рядом с высоким симпатичным женихом. Дождавшись окончания Литургии, они попросили их повенчать.
А затем Татьяна рассказала отцу Анатолию, что прежний ее жених, когда узнал, что она отдала все деньги, приготовленные для свадьбы, на лечение батюшке, устроил скандал и оставил ее. Но через некоторое время Господь даровал ей нынешнего жениха, которого ее скромный достаток не смутил. И только теперь она познала, что такое настоящая любовь.
Тихая радость ручейком потекла в сердце батюшки.
(Прот. Василий Мазур)

http://cs7001.userapi.com/c315525/v315525796/4367/ohB46SRJ3Z0.jpg

источник

0

97

Редкий великопостный звон разбивает скованное морозом солнечное утро, и оно будто бы рассыпается от колокольных ударов на мелкие снежные крупинки. Под ногами скрипит снег, как новые сапоги, которые я обуваю по праздникам.

Чистый Понедельник. Мать послала меня в церковь «к часам» и сказала с тихой строгостью:

— Пост да молитва небо отворяют!

Иду через базар. Он пахнет Великим постом: редька, капуста, огурцы, сушеные грибы, баранки, снитки, постный сахар... Из деревень привезли много веников (в Чистый Понедельник была баня). Торговцы не ругаются, не зубоскалят, не бегают в казенку за сотками и говорят с покупателями тихо и деликатно:

— Грибки монастырские!

— Венечки для очищения!

— Огурчики печорские!

— Сниточки причудские!

От мороза голубой дым стоит над базаром. Увидел в руке проходившего мальчишки прутик вербы, и сердце охватила знобкая радость: скоро весна, скоро Пасха и от мороза только ручейки останутся!

В церкви прохладно и голубовато, как в снежном утреннем лесу. Из алтаря вышел священник в черной епитрахили и произнес никогда не слыханные слова:

«Господи, Иже Пресвятаго Твоего Духа в третий час апостолом Твоим низпославый, Того, Благий, не отыми от нас, но обнови нас, молящих Ти ся...»

Все опустились на колени, и лица молящихся, как у предстоящих перед Господом на картине «Страшный суд». И даже у купца Бабкина, который побоями вогнал жену в гроб и никому не отпускает товар в долг, губы дрожат от молитвы и на выпуклых глазах слезы. Около распятия стоит чиновник Остряков и тоже крестится, а на масленице похвалялся моему отцу, что он, как образованный, не имеет права верить в Бога. Все молятся, и только церковный староста звенит медяками у свечного ящика.

За окнами снежной пылью осыпались деревья, розовые от солнца.

После долгой службы идешь домой и слушаешь внутри себя шепот: «Обнови нас, молящих Ти ся... даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего...»

А кругом солнце. Оно уже сожгло утренние морозы. Улица звенит от ледяных сосулек, падающих с крыш.

Обед в этот день был необычайный: редька, грибная похлебка, гречневая каша без масла и чай яблочный. Перед тем как сесть за стол, долго крестились перед иконами. Обедал у нас нищий старичок Яков, и он сказывал:

— В монастырях по правилам святых отцов на Великий пост положено сухоястие, хлеб да вода... А святой Ерм со своими учениками вкушали пищу единожды в день и только вечером...

Я задумался над словами Якова и перестал есть.

— Ты что не ешь? — спросила мать.

Я нахмурился и ответил басом, исподлобья:

— Хочу быть святым Ермом! Все улыбнулись, а дедушка Яков погладил меня по голове и сказал:

— Ишь ты, какой восприемный!

Постная похлебка так хорошо пахла, что я не сдержался и стал есть; дохлебал ее до конца и попросил еще тарелку, да погуще.

Наступил вечер. Сумерки колыхнулись от звона к великому повечерию. Всей семьей мы пошли к чтению канона Андрея Критского. В храме полумрак. На середине стоит аналой в черной ризе, и на нем большая старая книга. Много богомольцев, но их почти не слышно, и все похожи на тихие деревца в вечернем саду. От скудного освещения лики святых стали глубже и строже.

Полумрак вздрогнул от возгласа священника, тоже какого-то далекого, окутанного глубиной. На клиросе запели тихо-тихо и до того печально, что защемило в сердце:

«Помощник и Покровитель бысть мне во спасение; Сей мой Бог, и прославлю Его, Бог отца моего, и вознесу Его, славно бо прославися...»

К аналою подошел священник, зажег свечу и начал читать великий канон Андрея Критского:

«Откуду начну плакати окаяннаго моего жития деяний? Кое ли положу начало, Христе, нынешнему рыданию? Но яко благоутробен, даждь ми прегрешений оставление».

После каждого прочитанного стиха хор вторит батюшке: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя».

Долгая-долгая, монастырски строгая служба. За погасшими окнами ходит темный вечер, осыпанный звездами. Подошла ко мне мать и шепнула на ухо:

— Сядь на скамейку и отдохни малость...

Я сел, и охватила меня от усталости сладкая дрема, но на клиросе запели: «Душе моя, душе моя, возстани, что спиши?»

Я смахнул дрему, встал со скамейки и стал креститься.

Батюшка читает: «Согреших, беззаконновах, и отвергох заповедь Твою...»

Эти слова заставляют меня задуматься. Я начинаю думать о своих грехах. На масленице стянул у отца из кармана гривенник и купил себе пряников; недавно запустил комом снега в спину извозчика; приятеля своего Гришку обозвал «рыжим бесом», хотя он совсем не рыжий; тетку Федосью прозвал «грызлой»; утаил от матери сдачу, когда покупал керосин в лавке, и при встрече с батюшкой не снял шапку.

Я становлюсь на колени и с сокрушением повторяю за хором: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя...»

Когда шли из церкви домой, дорогою я сказал отцу, понурив голову:

— Папка! Прости меня, я у тебя стянул гривенник!

Отец ответил:

— Бог простит, сынок.

После некоторого молчания обратился я и к матери:

— Мама, и ты прости меня. Я сдачу за керосин на пряниках проел. И мать тоже ответила:

— Бог простит.

Засыпая в постели, я подумал:

— Как хорошо быть безгрешным!

(Василий Никифоров-Волгин

"Серебряная метель")

0

98

Имя Тебе Свет. Рассказ

Николай Петрович вышел из больницы и, сев на скамейку, заплакал. Перед глазами была высохшая дочь с синими, исколотыми руками и ногами. На изможденном лице еле теплились два тусклых фонарика – Настины глаза.

- Настя, Настенька, Анастасия, красавица моя, умница, надежда моя единственная. Как же так получилось? Почему? Господи, за что мне эта мука? Что мне делать? - Николай Петрович не замечал, что кричит на весь парк, захлебываясь слезами.

Лечащий врач Насти Андрей Борисович смотрел в окно на бьющегося в истерике мужчину, думая о том, что хотя использует самые последние психодизлептики и нейролингвистическое програмированние, вылечить своих пациентов от наркотической зависимости навсегда не может. Они до конца жизни остаются в группе риска. Как правило, схема жизни наркомана предельно проста – наркотики, тюрьма, смерть. Мало кому удается ее изменить.

У Насти срок наркотической зависимости был относительно небольшой – год, но сойти с иглы сама она не могла. А девочку очень жалко, и отец ее вон, как убивается.

- Николай Петрович, успокойтесь, выпейте валерьяночки, - пожилая уборщица баба Клава присела на скамейку и протянула несчастному отцу мензурку с каплями. – Выпили, вот и хорошо. Сейчас вам станет легче. Ваш плач даже за стеклопакетами слышно. Вы, голубчик, потерпите, не отчаивайтесь. Господь все управит. Он всегда к лучшему управляет.

- Вы что, с ума сошли?! – вскочил Николай Петрович, - что вы несете? Как это к лучшему? Дочь моя погибает от наркотиков - к лучшему? Жена моя состарилась на глазах - к лучшему? Я о самоубийстве думаю - к лучшему!

- Эх, как вас враги в оборот-то взяли, - вздохнула баба Клава. – А вы бы, голубчик мой, в церковь сходили, да попросили Господа о помощи.

- Да я сроду никого ни о чем не просил, - вспылил Николай Петрович, - а в Бога я не верю, хотя и крещен был в младенчестве неразумной бабкой. Она была очень верующая.

- Вы мне сразу две хорошие новости сообщили, - мягко улыбнулась баба Клава.

- Какие еще хорошие новости?!

- Первая, что крещены, а вторая – что у вас на небесах молитвенница имеется.

- А может и вправду имеется? – неожиданно обрадовался мужчина. – Вы мне подскажите, куда идти. Я ведь и у самого дорогого экстрасенса побывал. Чуть целое состояние ему не подарил. Все безтолку.

- Откуда же толку взяться, если вас бес повел не в ту сторону. В темноте можно долго плутать в поисках дороги, а на свету правильный путь сразу видно. Теперь вам с женой прямой дорогой надо в церковь идти. Сначала покаяться, а затем начинать за дочь молиться. Да это уже как Господь управит.

- А в какую церковь нам идти, Клавдия Ивановна?

- А вон в ту, голубчик мой, и иди, - она махнула рукой в сторону Иоанновского монастыря, купол которого виднелся среди молодой весенней листвы.

В частной наркологической клинике, в которой Настя проходила курс лечения, несмотря на высокие цены, свободных мест никогда не было. Юные пациенты двигались, словно по замкнутому кругу - подлечатся и вскоре возвращаются обратно, но уже в более тяжелом состоянии.

После курса дорогостоящих капельниц и уколов у подростков на некоторое время наступало облегчение, словно кто-то ослаблял сдавливающий их жизнь героиновый поводок. Если у родителей были деньги, они уже при выписке занимали очередь на следующее лечение.

Наркодиллеры, словно пауки, сторожили своих оживших букашек и вновь плели вокруг них липкие сети. Иногда дети не выдерживали и, написав записку, загоняли в вену смертельную дозу.

Некоторые измученные родители были втайне этому рады.

Вечером Андрей Борисович зашел к Насте в палату, оборудованную по последним европейским стандартам. Стены и жалюзи на окнах были нежных тонов, светлая мебель, дорогой музыкальный центр. Комната напоминала номер в хорошем отеле.

Девушка, свернувшись калачиком, лежала лицом к стене.

- Настенька, как ты себя чувствуешь? – врач дотронулся до ее плеча.

Настя резко развернулась, словно освобожденная от крепления пружина и закричала:

- Плохо! Плохо я себя чувствую! У меня все тело болит!

- Слушай, Настя, тебе надо найти силы и перебороть себя. Хотя бы ради родителей.

- Ради родителей! – девушка захохотала во все горло, - да плевать я на них хотела! Я их видеть не могу. Отец приходит, плачет, как тряпка, а помочь ничем не может. Мне так перед родителями стыдно, - теперь Настя затряслась в рыданиях, – они на меня такие надежды возлагали.

Вдруг она перешла на шепот: «Андрей Борисович, я его ненавижу, а сил бороться с ним у меня нет».

- С кем? – удивился врач.

- С тем, кто заставляет меня колоться. Я даже слышу, как он мне в ухо шепчет – уколись и тебе станет хорошо! Ужас какой-то!

Вы же понимаете, что я не хочу, и не хотела быть наркоманкой. Я с детства знала, что наркотики – это зло, а устоять не смогла. – Девушка села на кровать и, раскачиваясь из стороны в сторону, начала в очередной раз рассказывать свою, похожую на тысячи других, историю.

Наркоманы любят говорить о себе – им от этого становится легче.

Настя росла в полноценной семье. Мать преподавала литературу в университете, отец был доцентом на одной из кафедр технического вуза. После перестройки его дела пошли в гору, он создал свою фирму, снял с работы жену, и она все время посвящала дочери. Правда родила она ее в тридцать лет, после пяти абортов, но зато у них уже была трехкомнатная квартира на Петроградке, две машины, дача и поездки на море четыре раза в год.

По воскресеньям жена любила устраивать литературные вечера. На них собирался весь университетский бомонд обсуждать новинки поэзии и прозы, не забывая восхищаться умом и красотой хозяйки. Позже гвоздем программы стала подросшая Настенька. Девочка пела, играла на скрипке и на фортепьяно, читала стихи. Настя была талантлива во всем и разрывалась между музыкой и рисованием, конным спортом и плаванием. В школе учителя пели дифирамбы ее уму и эрудиции.

Со временем Николай Петрович расширил свою компанию. Теперь бизнес занимал все его время и силы, но он любил эту работу, которая давала ему деньги и власть – две составляющих, без которых он уже своей жизни не представлял. Семья переехала в престижные апартаменты на Крестовском острове. Жена большую часть времени проводила в косметических салонах, борясь за разрекламированную молодость. Ей казалось, что Настя выросла и не нуждается, как прежде, в ее внимании.

Николай Петрович с женой мечтали увидеть дочь в Оксфордской мантии.

Всего лишь два шага оставались до престижного университета – два последних класса, но черной тучей пришла беда.

Больше всего на свете Настя боялась не оправдать надежды родителей. А они не догадывались, что ей не интересно петь, рисовать, скакать верхом, что ее тяготит роль «идеальной дочери на зависть всем знакомым».

Одно время девочка начала искать смысл жизни и увлеклась философией. Насте казалось, еще чуть-чуть и она поймет, для чего живет человек, но героин увел ее в противоположную сторону.

В начале учебного года на одну из вечеринок Пашка, Настин одноклассник, принес героин. Пятнадцатилетняя Настя, чтобы не оказаться «белой вороной» в глазах друзей тоже укололась. Она была уверена, что с одного раза привыкания к наркотику у нее не будет, и ошиблась.

Среди всех ребят зависимой оказалась именно она. Пашка удивительно точно рассчитал ее дозу, и Настя испытала небывалое прежде состояние счастья, радости и любви ко всему миру. На следующий день ей страстно захотелось повторить необыкновенные ощущения. Она попросила Пашку продать дозу, а он только этого и ждал.

Деньги у Насти были всегда, отец ей ни в чем не отказывал. Девочка стала приходить домой очень поздно. Родители верили ее рассказам о дополнительных занятиях, которыми она объясняла и свой изможденный вид.

У Насти ухудшилась память, стало рассеиваться внимание, успеваемость резко упала. Учителям она говорила, что серьезно больна. Они верили своей любимице и жалели ее. Пашка доставал медицинские справки, и к концу учебного года девочка в школе почти не появлялась.

Сначала Настя кололась дома, потом стала все время проводить в притоне. Родители, занятые своей жизнью, ничего не замечали.

Весной Пашка умер от передозировки. На его похороны собралась вся школа. Пришел и Николай Петрович с женой. Слушая вполуха слова батюшки, отпевавшего мальчика, Николай Петрович тихо сказал жене:

- Надо было родителям и школе лучше за мальчишкой смотреть. Глядишь, и хоронить бы его не пришлось.

- Слава Богу, с нашей Настенькой ничего подобного случиться не может, - откликнулась она.

- Кстати, а где дочка? – Николай Петрович обвел глазами черную толпу, но дочь не увидел.

В это время, ослабив резиновый жгут, Настя прикрыла глаза в ожидании кайфа. Этот укол был внеплановый - девочка хотела забыться, испытав шок от смерти друга. Она знала, что вконец замученный безденежьем Пашка, вынес из дома все, что можно было продать. Он постоянно увеличивал свою дозу, и денег от продажи героина ему уже не хватало.

Пашка не мог смотреть в глаза почерневшей от горя матери, которая все понимала. Мальчик попытался сойти с иглы, но не смог. Он жил в таком аду около года, а потом, украв у матери последние деньги, купил на них свою смерть.

Настя чувствовала, что ее участь может быть такой же, но выхода не видела.

Николай Петрович случайно обнаружил тайник дочери, в котором лежал шприц с капелькой засохшей крови и пакет с порошком. Он долго смотрел на них, не понимая, что это. И вдруг страшная догадка ударила его в сердце – Настя колется!

- Этого не может быть! Это какая-то ошибка! - закричал Николай Петрович, уже понимая, что это правда.

Словно пелена упала с его глаз. Он вдруг осознал, что давно не видит дочь, которая приходит домой очень поздно. «Кажется, жена что-то говорила ему о подготовке к ЕГ». Еще Николай Петрович вспомнил, что в последнее время Настины расходы сильно увеличились. Обычно дочь писала ему список нужных вещей, а он, не вчитываясь, оставлял нужную сумму. Теперь понятно, куда она тратила деньги! Сплошная ложь! Его сердце горячей волной обдала жалость и страх за жизнь дочери.

«Настенька, солнышко мое, я буду бороться за тебя! Я все сделаю! Найду лучшего врача, лучшую клинику», - стучало в голове. Внезапно пришло страшное понимание, что в случившейся беде виноваты они с женой. Они забросили дочь, погнавшись каждый за своим «зайцем».

Николай Петрович в одно мгновенье ощутил всю безсмысленность и пустоту своих проектов и планов. Какой там Оксфорд - гори он огнем! Какая недвижимость в Испании - пропади она пропадом! Надо спасать ребенка! Менять всю жизнь!

Впервые за сорок лет у Николая Петровича прихватило сердце. Когда отпустило, он схватился за телефон.

Обзвонив множество знакомых, Николай Петрович был потрясен – у каждого пятого ребенок употреблял наркотики. Кто-то принимал таблетки, кто-то кололся, молодежь постарше нюхала кокаин. Оказалось, что состоятельные приятели держали свои беды в тайне, чтобы не уронить престиж. К концу дня записная книжка Николая Петровича распухла от телефонов врачей, экстрасенсов и частных наркологических клиник. Осталось рассказать обо всем жене. Узнав правду, она поседела прямо на глазах.

Вечером они предъявили дочери страшную находку. Настя ничего не отрицала, не пыталась лгать и выкручиваться. Родителям даже показалось, что она была рада разоблачению. Так и было.

Для начала Николай Петрович отвез Настю к именитому экстрасенсу. Тот сразу же пообещал полное исцеление в течение месяца, и озвучил сумму за лечение, на которую можно было купить новую иномарку. Почему-то именно эта сумма дала несчастному отцу веру в силы целителя.

Действительно, дочери явно стало легче, и Николай Петрович вручил светилу экстрасенсорики пухлый конверт с гонораром. А вскоре после этого, открыв дверь Настиной комнаты, увидел на полу обмякшую дочь с текущей слюной и остекленевшим зрачком, упертым в невидимую точку.

Деньги у экстрасенса Николай Петрович с трудом, но забрал. Теперь он положил Настю в дорогую клинику, где лечили последними методами.

Первый этап лечения дал хорошие результаты. Девочка всей душой стремилась освободиться от зависимости. Но на какие только ухищрения не шли наркодиллеры, чтобы вернуть в свои сети юных клиентов из богатых семей. Выйдя из клиники, Настя через несколько дней нашла на пороге квартиры конверт с дозой. Пришлось переехать в другой район и начинать лечение сначала.

Дав Насте выговориться, Андрей Борисович, поднялся:

- Настенька, мне пора идти. Тебе перед сном укольчик сделают, чтобы лучше спалось.

- Ненавижу уколы! Ненавижу шприцы! – девушка свернулась клубком и затряслась от рыданий.

- Как там Настенька, Андрей Борисович? – спросила баба Клава, наводя чистоту в коридоре.

- Скоро выписываем, а надолго ли, не знаю, - вздохнул врач, - кстати, Клавдия Ивановна, а что ты сказала Николаю Петровичу? Куда это он сорвался?

- В монастырь я его отправила, к любимому Батюшке нашему Иоанну Кронштадтскому. Где же это видано, дочь погибает, а ни мать, ни отец за нее не молятся. Вот ты, Андрей Борисович, крещеный?

- Конечно, - улыбнулся врач, - я и крестик ношу.

- Крестик-то ты носишь, а креста на тебе нет, - сурово сказала Клавдия Ивановна.

- Объясни, Ивановна, что-то я тебя не понял.

- Каждому человеку Господь дает крест и силы его нести. Твой крест – лечить больных людей. Да лечить-то надо не только их тела, но и души. Душу вылечить только Господу по силам. А для того, чтобы Господь ко врачеванию приступил, надо Его об этом попросить, помолиться Ему надо. Тогда помощь будет и тебе, и твоим больным. Ты за своих больных не молишься, а значит, крест свой не несешь. Скинул ты его куда-то. А в трудную минуту только на него и обопрешься, - баба Клава подхватила ведро, - а святой батюшка Иоанн Кронштадтский всех твоих наркоманов враз исцелит, потому что знает, от кого их спасать, - закончила она и скрылась за дверью.

«Не баба Клава, а философ со шваброй! - думал Андрей Борисович по дороге к дому, - а ведь она права во многом. Сколько я не бьюсь, а полностью избавить своих пациентов от зависимости не могу. И об Иоанне Кронштадтском я где-то читал. Действительно, надо зайти в монастырь. До Карповки отсюда рукой подать».

Полюбовавшись некоторое время на архитектурный ансамбль монастыря, Андрей Борисович, наконец, зашел внутрь. Внимательно разглядев иконы, он подивился тонкой живописи и неторопливо поднялся по широкой лестнице на третий этаж.

«Пусто, как я и ожидал», - подумал он и, повернув за угол, замер от удивления – храм был полон молящимися людьми. Андрею Борисовичу показалось, что он видит Настиного отца.

Неожиданно откуда-то сверху раздалось дивное пение, все упали на колени, и только Андрей Борисович остался стоять.

- Сынок, ты что, заснул, - старческая рука дернула его за полу пальто, и он послушно опустился на колени.

«Для того, чтобы Господь ко врачеванию приступил, Его попросить об этом надо ...А святой батюшка Иоанн Кронштадтский всех твоих наркоманов враз исцелит, потому что знает, от кого их спасать», - вспомнил Андрей Борисович слова бабы Клавы.

- Святой батюшка Иоанн Кронштадтский, спаси моих пациентов, - шепотом попросил он, - и начал перечислять всех больных.

Из монастырского храма Андрей Борисович вышел с книгой Иоанна Кронштадтского «Моя жизнь во Христе».

Вернувшись из клиники, Настя две недели сидела дома – боялась встречи с диллером. Наконец, набравшись смелости, она начала ненадолго выходить на улицу, манящую теплой весенней погодой. К счастью, ее никто не преследовал.

Уйдя в собственные переживания, девушка не замечала, что в доме произошли перемены – сначала исчезла со стен коллекция абстрактной живописи, затем в каждой комнате появились красивые резные полки, уставленные иконами – Николай Петрович все делал с размахом.

Однажды, бродя по квартире, Настя зашла в спальню к родителям и с удивлением увидела молитвослов. Открыв заложенную страницу, девушка начала читать: «О, великий угодниче Божий, пресвятый отче наш Иоанне…» - дочитав молитву до конца, Настя положила молитвослов в карман и вышла из комнаты.

Теперь Настины родители постоянно встречали Андрея Борисовича в Иоанновском монастыре на службах. Иногда они вместе читали акафист у гробницы Батюшки.

- Как она? - всегда спрашивал врач.

- Слава Богу! Держимся Батюшкиными молитвами! – отвечал Николай Петрович и крепко сжимал руку жены.

Однажды в монастыре врач встретил всю семью. Настя пришла вместе с родителями. Она долго плакала и молилась, стоя на коленях у Батюшкиной гробницы.

Настя была первой пациенткой Андрея Борисовича, которая навсегда исцелилась от страшной героиновой зависимости.

Первой, но не последней.

Через несколько лет сорокалетний врач-нарколог был рукоположен в дьяконы, потом в иереи.

Вскоре он уехал служить в российскую глубинку в храм во имя святого Иоанна Кронштадтского, где и основал православную общину.

Вскоре к нему переехала трудиться баба Клава, а за ней и Настя, закончившая факультет психологии ЛГУ с красным дипломом.

Ирина Рогалёва, рассказ из сборника "Имя Тебе Любовь"

источник

0

99

Ступени

За окном дремотно планируют случайные снежинки. Отдернув шторку, не думая ни о чем, наблюдаю этот весенний полусон. Тишина. Гы-гы-гы, раздается на улице знакомый смешок. Приподнимаясь на мысок на каждом шагу, к крыльцу приближается Тимка, дородный юноша с большой кудрявой головой.
http://cs407419.vk.me/v407419796/77d1/dK1QNNEYXuI.jpg
— Тимофей, стоять! — раздается командный бабушкин голос, и Тимка замирает перед ступеньками как вкопанный. Тима послушный. Он не своевольничает. Это спасает его от неприятностей.

Через минуту его догоняет бабушка.

— Тима, руку на перила. Шагаем. Р-раз. Два. Смотрим под ноги. Тр-ри. Дверь открывай. Ногу выше подними, здесь порог. Вот так. Вперед пройди. Сядь на диван. Отдыхай.

Бабушка, молча глядя на меня, пытается отдышаться: сердце.

— Ну, здравствуйте. И это называется весна. Тимофей, давай переобуваться.

Тимка протягивает бабушке ноги. Она стягивает с него ботинки сорок пятого размера и надевает ему тапочки.

— Баб, баб, баб!

— Что?

— Гы-гы-гы!

— Тим, сказал бы что умное, наконец.

— Уж небо осенью дышало,

Уж реже солнышко блистало...

— Вот это другое дело. Вспоминай, что дальше.

— Короче становился день... Гы-гы-гы. Баб, баб, баб!

— Что?

— Заниматься. Глина.

Когда дети уходят на занятия, Тимкина бабушка радостно сообщает:

— Представляешь, Тимка вдруг вспомнил те стихи, что знал... тогда еще... до того...

А случилось много лет назад вот что. Жил-был красивый крепкий мальчик Тимофей. В меру трудолюбивый, в меру ленивый. Вполне сносно учился в школе, но больше любил гонять мяч во дворе с мальчишками. Мальчик как мальчик. Много таких. Ему было тогда девять лет. Приготовив уроки, Тимка в ожидании ужина смотрел телевизор. Когда бабушка, устав звать его к столу, зашла в Тимкину комнату, она увидела внука, лежащим на полу без сознания. Прибывшая скорая констатировала инсульт. Потребовалась срочная операция. Трепанация. От мозга почти ничего не осталось. Врачи уговаривали Тимкину маму сдать его государству. Поймите, убеждали они, он никогда не сможет не то, что говорить, а даже просто ложку в руках держать. Он вас уже никогда не узнает. Ему нечем думать. Не калечьте свою жизнь, вы молодая, родите здорового ребенка и будете счастливы.

Тимку забрали домой. Тимкиного папы след простыл. Мама вышла на работу: кто-то должен был зарабатывать деньги. Бабушка приняла на свои плечи крест.

Поначалу Тимка овощем лежал. Но потом поднялся. Научился и ложку держать, и ходить. Постепенно стала возвращаться речь. Оказалось, никого он не забыл. И лица, и имена близких быстро вспомнил. Существовала серьезная проблема — Тимка не ощущал себя в пространстве. Он не видел, что происходит у него под ногами, справа и слева. Он не мог нарисовать солнце на листе бумаги, не говоря уж о буквах. У него совсем не работал глазомер. Врачи призывали бабушку смириться с этой бедой, но она почему-то отказывалась смиряться и упорно выводила Тиму на улицу и заставляла его преодолевать всяческие препятствия, коих не замечаешь, будучи здоровым человеком.

Однажды им позвонил незнакомый доктор. Представился. Сказал, что пишет научную работу о реабилитации инвалидов, и ему очень нужны сложные пациенты. Такие, как Тима. Мама с бабушкой подумали-подумали, да и согласились. И начался совместный труд бабушки, доктора и Тимы. Был составлен план реабилитации.

— Всё бы ничего, — сетовала на свое нездоровье бабушка.- Только так тяжело дается это хождение по ступеням. А без этого нельзя. Каждый день выходим на лестницу в подъезде на тренировку. У меня ведь суставы больные, не гнутся. Такая мука. Знаешь, как шагать по лестнице надо? Задом наперед. Спиной по ходу движения поворачиваешься и идешь. Сначала вниз спускаемся, потом наверх поднимаемся. Одну ногу поставил на ступеньку, подтянул вторую. И так весь пролет. А я ступенькой ниже Тимку страхую. Не приведи Господи, споткнется. Я ведь его вес не удержу. Так страшно. Я уже на эти ступеньки смотреть не могу. А что делать. Надо. И ведь помогает. Тимка теперь сам в трамвай может зайти.

Как-то Тимкина бабушка показала мне очередные его достижения: исписанный огромными печатными буквами разлинованный альбомный лист. Лицо бабушки светилось от счастья.

За дверью мастерской раздаются веселые голоса. Судя по всему, занятия подходят к концу, и ребята начинают готовить стол для традиционного чаепития. Тем временем, в коридоре появляются ребята из следующей группы. Рассаживаются вокруг нас с Тиминой бабушкой. Эти — совсем взрослые и самостоятельные. Есть даже парочка влюбленных. Они трогательно держатся за руки и тихо-тихо разговаривают. У них имеются свои маленькие секреты от большого мира. Передо мной возникает высокая фигура. Это Илья. Он всегда носит с собой толстую книгу. Он очень много читает.

— Что на этот раз? — спрашиваю его, глядя на фолиант в его руках.

— Стивен Кинг.

— Ты читаешь Стивена Кинга?

— Да. Хотя папа считает, что мне пора уже переходить к чтению серьезной литературы. Вы Толкиена читали?

— Читала.

— В оригинале?

— Нет, конечно, в переводе.

— Да? Почему? Толкиена лучше в оригинале читать.

Илья в совершенстве владеет английским. Он очень умный парень. И очень скромный. Если бы он был здоров, отбоя от девчонок не было бы. Ко всему он еще удивительно красив.

Илья вдруг меняется в лице.

— Знаете, что со мной случилось в среду? Меня ограбили! Это так ужасно. В среду много занятий было. Я так устал и голова заболела. Ну, я остановил машину какую-то, попросил подвезти до подъезда. Там недалеко совсем. А когда приехали, водитель стал с меня деньги требовать. За что? Он же все равно в ту сторону ехал. Ну как же это можно... Я ведь просто попросил помочь. Голова болела. Так он у меня сумку отнял, кошелек нашел. Всё, что было в кошельке, забрал. Тридцать рублей. Я просто помочь просил... Разве можно за помощь деньги требовать... А папа — да, папа говорит, надо на следующий уровень подниматься. Другие книги начинать читать. Ему не нравится, какие книги я читаю. Он считает, я на месте топчусь и не расту. А надо расти. Двигаться вперед. Я в милицию хотел заявление написать. Ограбили. Папа сказал, не надо в милицию.

Дверь мастерской распахивается.

— Баб, баб, баб! Я чай пил.

— Ну, кто бы сомневался, уж это за тобой не задержится. А на занятиях что делал?

— Не помню. Рыбу. Я конфету съел. И печенье.

Бабушка держит в руках огромный Тимкин ботинок.

— Баб, баб, баб, я сам. Дай.

Он скидывает тапок и самостоятельно надевает ботинок на ногу.

— Баб, смотри. Я сам.

Бабушка поднимает тапок и подает Тиме второй ботинок. Сегодня Тима понял, где руки, где ботинок, где нога. Сегодня он поднялся еще на одну ступеньку. Расстояние от одной такой ступеньки до другой — марафонская дистанция, пройденная бабушкой.

— Баб, ты что плачешь. Гы-гы-гы! Смешная.

* * *

Незадолго до летних каникул Тимкина бабушка рассказывает мне об оформлении документов, о том, что Тиме пришлось ставить свою подпись в бумагах. Как подпись, удивляюсь я. Как же он расписался? Бабушка улыбается. Так Тима-то у нас писать научился, неужели я тебе не говорила? Только руку его надо немного придерживать, чтобы строчку не терял. Он и по хозяйству теперь помогает. Картошку к ужину чистит.

— Картошку чистит? Ножом? Не боитесь, что поранится? — удивляюсь я еще больше.

— Нет, — уверенно отвечает бабушка. — Не боюсь.

— А я всё вспоминаю, как вы по лестнице задом-наперед ходили.

— Что значит ходили? Мы и сейчас ходим. Каждый день. Нам без этого нельзя.

— До сих пор? И долго вам еще по ступеням шагать надо?

— Долго. Сколько жива буду.

(Алла Немцова
Рассказ)

0

100

Рассказ "Одиннадцать свечей"

http://cs407419.vk.me/v407419796/77d9/IbUvu9M9y9k.jpg
Новенький автомобиль шёл легко, послушно выполняя волю своего хозяина.
— Ну, держись Анюта, сейчас попробуем ту колымагу сделать! — весело подмигнул Егор, в зеркало заднего вида, притихшей на заднем сидении белокурой девушке.
— Может не надо Горчик, смотри как эта иномарка шустро идёт!
— Испугалась, да?! - не унимался Егор.
— Вижу что испугалась, — прервал он попытку девушки что то сказать ему .
— Была бы такая смелая не пряталась б за моей спиной, да и подарок папика твоего, кто кроме нас с тобой обкатает.
Егор уверенно нажал на газ, машина всё больше набирая скорость, вплотную приблизилась к мерседесу.
— Ты любишь меня? — Вопрос, прозвучавший у его уха, был настолько неуместным, что на лице бравого гонщика выступила раздосадованная улыбка. Ну, кто задаёт такие вопросы в самом начале маневра.
— Конечно, можешь в этом не сомневаться — кисло сказал он, провожая тоскливым взглядом удаляющийся зад иномарки.
Да и неспроста Анька про любовь заговорила, опять канючить, начнет, что бы скорость снизил.
А как тут её снизишь, девятка резвая попалась, сама так и проситься жать на газ.
Но как не пытался Егор, быть примерным участником дорожного движения, выдержки хватило минут на десять.
Мало по малу автомобиль незаметно начал набирать скорость.
Всё быстрее проносились леса, поля, стоящие у обочины деревеньки и придорожные ничего незначащие для Егора дорожные знаки.
— Эх, красота! — в груди всё ликовало.
Неожиданно серое облако промелькнуло перед лобовым стеклом, глухой стук крупных серых градин наполнил пустоту салона.
Резко нажав на педаль, Егор затормозил, машина встала.
Ещё не полностью осознав, что произошло он, вышел из автомобиля.
«Куда она бежит?» проводил он взглядом выскочившую из задней двери, супругу.
И только теперь заметил то тут, то там трепыхающиеся рыжие комки на сером асфальте.
Упав перед одним из них на колени, Аня плакала.
— Да сделай же ты что нетто, им же больно! — судорожно шмыгая носом, обратилась она к нему с зарёванными глазами.
— Вот невезение! — Егор раздосадовано сплюнул, и надо ж было угодить в эту воробьиную стаю. Откуда принесло их только
— Бедненькая ты только посмотри, как она на меня смотрит! — склонилась Аня над птичкой со сломанным крылышком.
Открыв клювик, глотая последние капли воздуха, она сверлила своих обидчиков тёмными бисеринками глаз, в которых было сосредоточенно столько страданья.
Рыжие комочки они собирали вместе, как дети яблоки в оттопыренную на животе футболку Егора.
— Последняя одиннадцатая.
— Что?! — переспросила, Аня подняв удивлённые глаза на Егора .
— Последняя, буркнув, отвернулся он от неё.
Комочки они положили под тень молодой ели — что они ещё могли сделать.
Ехали медленно, молча, не разговаривая, думая каждый о своём.
— Смотри! — вдруг взвизгнула Анька.
Егор, что есть силы, нажал на педаль тормоза. Засвистев и проехав юзом, какое - то расстояние автомобиль, остановился в нескольких метрах от глубокого провала образовавшегося прямо поперек, дороги. Скрытый за излучиной поворота, слившийся с полотном трассы он был, абсолютно не видим. Что послужило обвалу дороги, может скрытые пустоты, не замеченные строителями, или поднявшиеся грунтовые воды после обильных дождей размыли трассу, кто его знает.
Не это сейчас занимало мысли Егора. Сердце, детской погремушкой отчаянно билось в груди, чуть больше скорость и ничто б не смогло их спасти от трагедии.
Стерев дрожащей рукой со лба горячую испарину он перевёл взгляд в лево. Выброшенный далеко за обочину, запутавшийся в густом кустарнике, лежал на боку знакомый мерседес. Зажатый в спасательных подушках его обладатель умоляюще глядел на молодожёнов.
«Ничего себе воробушки!» проскользнула в голове, пространная мысль.

Сегодня у Тёмы день особый. Вчера папа пообещал взять его в церковь.
— Ты уже большой мальчик — так? — утверждающе посмотрел ему в глаза папа.
— Так кивнул в ответ ему Тёма.
— Даже до десяти считать умеешь.
— До двенадцати, меня вчера Лена научила, — возразил он, папе говоря о своей старшей сестре.
— В таком случае ты совсем уже не ребёнок, — улыбнулся ему Отец.
— И поведение твоё должно быть совершенно взрослым. Обещаешь мне больше не бегать и вести себя достойно в храме?
— Обещаю, глубоко вздохнув, пообещал Тёма. Чего только не пообещаешь, ради своего любимого занятия.
Папа тоже знает любимое занятие сына и когда они в храме никогда не отказывает в удовольствие Тёме зажечь несколько свечей.
Тёма зажигает их не торопливо, со вкусом, вставляет их в маленькие дырочки перед большими картинами с изображёнными на них людьми, которые зовут иконы, а потом долго смотрит на золотистые язычки пламени, острыми луковками, подымающимися вверх.
Почему то в эти минуты лица его родителей становятся, какими — то особыми, они совсем перестают замечать Тёму.
Вот и теперь он глядел на сосредоточенное лицо отца.
— А сейчас кому мы ставим свечи папа?
— Ангелу хранителю сынок.
— А почему?
— За то, что мы встретились с тобой, — с любовью посмотрел отец на своего сына.
— Один, два, три, медленно начал считать Тёма свечи, беря их из рук отца и аккуратно ставя на подсвечник.
- Одиннадцать закончил он счёт, любуясь их ровным гореньем.

Олег Данилов
Рассказ "Одиннадцать свечей"

0

101

Родительское собрание

Татьяна остановилась напротив школы, глубоко вздохнула, задержала дыхание и на счет три выдохнула. «Хорошо, что я хожу на йогу, а то бы с ума сошла от стрессов». Покончив с дыхательной гимнастикой, она подмазала губы, посмотрелась в зеркальце, и по-американски улыбнулась всеми зубами своему отражению. «К бою готова! Сейчас я покажу этому попу, как морочить головы взрослым людям.

Покоя нет от церковников, лезут везде! Уже до школы добрались!»

Молодая женщина вышла из машины и, решительно стуча высокими каблуками, зашла в школьное здание.

- Тань, привет! Подожди! – догнал ее на лестнице Олег, отец Пашки Смирнова. – Хорошо выглядишь. Не боишься священника смутить? – он выразительно посмотрел на ее короткую красную юбку.

- Это он к нам пришел, а не мы к нему, - передернула женщина плечами. – Не нравится, пусть уходит!

- Тань, а ты за какой предмет голосовать будешь?

- За этику и эстетику! Культуры нашим детям катастрофически не хватает! – нарочито громко ответила она, входя в класс. Пусть все знают мнение председателя родительского комитета.

Татьяна уселась на место сына, за первую парту и по-хозяйски оглядела отремонтированное помещение. На каждом столе компьютер, новые парты, вместо старых деревянных рам стеклопакеты. «Жаль, что в моем детстве было по-другому, - подумала она, - хотя, если бы у нас были компьютеры, то вряд ли я бы столько прочитала. Играла бы, как Гошка, в компьютерные игры весь день или в «Одноклассниках» сидела».

Класс потихоньку заполнялся. Родителей пришло неожиданно много. «Надо же, почти сто процентная явка», - удивилась Татьяна, отмечая в тетради фамилии пришедших.

- Тань, можно к тебе? – не дожидаясь ответа, на соседний стул села худенькая голубоглазая Лена, мать Антона, с которым вроде бы дружил Гошка.

- Зачем спрашиваешь, если уже села? – Татьяна поставила галочку напротив фамилии Асвариш.

«Ничего не понимаю в современных детях, - вздохнула она. - Спрашиваю Гошку: «Антон тебе друг?» - он отвечает: «Когда дает телефон поиграть, то друг, а когда не дает, то, не друг». Вот, пусть им на этике и объясняют, что такое дружба».

- Тань, смотри, как смешно – каждый родитель сел на место своего ребенка, - хихикнула Лена. – А ты заметила, как папаша Федьки Лукина похож на медведя – огромный, лохматый, вот-вот зарычит.

- Точно, Лукин старший - вылитый медведь, - услышал ее слова Виктор Мережко, отец Катеньки, самой красивой девочки в классе. – А его Федор похож на медвежонка: толстый и неповоротливый. Катя говорит, что он постоянно физкультуру сачкует.

- У мальчика нарушен обмен веществ, - вмешалась в разговор Оксана Прокопова, мать Людочки, сидящая через проход. – Поэтому у него лишний вес. Кстати, вы за какой предмет будете голосовать? Я – за историю религий. Сама ничего о них не знаю, так пусть ребенок послушает. Потом расскажет и о буддизме, и об исламе. А то сейчас столько религиозных направлений.

- Я – за… - Виктор замолчал на полуслове. В класс вошел священник.

- Здравствуйте! – улыбнулся он немного смущенно.

- Здравствуйте, - ответил нестройный хор голосов, а увалень Мережко даже привстал.

- Давайте знакомиться, меня зовут отец Игорь, я протоиерей РПЦ, настоятель храма апостолов Петра и Павла.

«Надо же, такой молодой, а уже настоятель. – Татьяна внимательно рассматривала священника. – Симпатичный, даже красивый. Борода аккуратно подстрижена, а не веником торчит, как в фильмах показывают. Высокий, стройный. Только зачем он этот черный балахон надел? Остался бы в джинсах, вон они из-под балахона торчат. И ботиночки у него «екко», недешевые ботиночки. Интересно, на какой машине он приехал? Надо будет посмотреть после собрания. Сейчас все они на дорогих машинах разъезжают». Поп производил приятное впечатление, что Татьяне было неприятно.

«Чувствуется, батек-то молодой, да не простой. Простого - бы к нам не отправили, - размышлял Олег Смирнов, приветливо глядя на отца Игоря. – Наверное, его благочинный благословил на сей подвиг». Олег посмотрел по сторонам. Лица родителей были напряжены, чувствовалось, что разговор предстоял серьезный. «Неужели они боятся, что их дети поверят в существования Бога? В то, что землю, небо, нас создал Господь? Неужели кому-то нравится верить в то, что человек произошел от обезьяны? Уже и ученые убедились, что это не так. Стоит только задуматься о том, как невероятно сложно и вместе с тем логично устроен наш мир. Невозможно полностью вместить умом зарождение жизни. Ее тайну люди никогда не разгадают, как и тайну яйца или зерна или любой травинки. Это понятно только Создателю. Ученые могут лишь разобрать то, что Им создано, и из этих частей собрать что-то другое, не более. Люди, в большинстве, не хотят думать ни о чем, кроме себя и своей жизни. К тому же их всячески отвлекают от самого мыслительного процесса. А может, родители боятся, что их дети узнают, что такое грех и поймут, что мир, который им выдают за правильный, вовсе не такой. Что нельзя жить для себя, а надо жить для других, что нельзя лгать, хитрить, лукавить, искать выгоду. Но ведь так живет большинство. Получается, что родителям выгодно скрывать правду от детей, чтобы те не обличили их, и чтобы им не было стыдно перед детьми. Церковь – это единственное место, где сегодня можно спастись, очиститься от грязи и разврата, но как объяснить это людям, которые не хотят ничего слышать? Невозможно объяснить человеку, что такое чистый воздух, пока он сам его не вдохнет».

Олег был верующим. Он не только ходил в храм по воскресеньям, читал Библию и святых отцов, но и молился перед едой, чем несказанно раздражал тещу, с которой они с женой и сыном жили вместе. «Твой-то совсем поддался религиозному дурману», - говорила она дочери, когда зять в законный выходной, вместо того чтобы спать, шел в церковь, непонятно зачем. Нет, теща тоже туда иногда заходила свечку поставить, когда была нужда что-либо сделать или купить, или подруга заболела, или умер кто, но просто так тратить воскресное утро, она еще из ума не выжила.

Жена более спокойно относилась к религиозности мужа и даже разрешала Олегу причащать Пашку. Когда сыну исполнилось семь лет и настало время исповеди, жена вдруг запретила водить ребенка в храм. «Если Пашку что-то тяготит, пусть он мне скажет. Я мать, я лучше священника знаю, что моему ребенку полезно», - заявила она. Олег ее и уговаривал, и священное писание цитировал: «Не мешайте детям приходить ко мне», и статьи разные читал – ничто не помогло. «А будешь ребенка в церковь втихаря водить, будет хуже!», - пригрозила теща.

- Я не буду уговаривать вас голосовать за предмет «Основы православной культуры», я только хочу спросить – как вы считаете, что лучше: честный порядочный, но не очень культурный человек или образованный эстет, но подлец?

«Ничего себе батюшка дает!», - оторвался Олег от своих мыслей.

- Вы на кого намекаете? – возмутился Виктор.

- А может быть и честный и образованный эстет?! – засмеялась Леночка.

- А без попов что, честным человеком уже быть нельзя? – раздался женский голос с задней парты.

- Я – за историю религий! – невпопад крикнула Оксана.

Поднялся страшный гул.

- Уважаемые родители, успокойтесь, - поднял руку отец Игорь. – Давайте, каждый выскажет свое мнение и обоснует его.

- Этак мы до утра не разойдемся, - буркнул старший Лукин. – Давайте проголосуем, и все!

- А Вы за какой предмет будете голосовать? – спросил его отец Игорь.

- За основы православной культуры, конечно, - неожиданно для всех ответил Лукин. – Я русский человек, и хоть в церковь не хожу, но в Бога верю. У меня дед на Курской дуге воевал, так он рассказывал, что однажды перед боем там Богородица явилась. Ее все видели - и наши и немцы. После этого фашисты деру дали, а дед в Бога уверовал. Я хочу, чтобы мой сын узнал историю нашей православной веры, чтобы заповеди узнал, понял, что такое хорошо, а что такое плохо. Сейчас ведь мир вверх тормашками перевернут. Что раньше было плохо – стало хорошо, что было ужасно – стало нормой. Педики женятся, молодежь в блуде живет, все врут, и думают только о деньгах. Про то, как вилку с ножом держать и другие политесы я сыну сам расскажу, а про веру христианскую я ничего не знаю. В общем, я – за ОПК!

- Ага, расскажет он про политесы, медведь неотесанный, - фыркнула Леночка в ухо Татьяне. – А что значит - живут в блуде? – громко спросила она.

- Брак, прежде всего, это ответственность за жизнь другого человека, - начал говорить отец Игорь приятным мягким баритоном, - раньше люди женились для того, чтобы создать семью, родить детей и прожить всю жизнь вместе, неся тяготы друг друга. Любые отношения вне брака – это блуд. Церковь грехи любодеяния и прелюбодеяния относит к смертным грехам. Это не значит, что совершив их, вы тут же умрете, - предвосхитил он вопрос Лены, - этими грехами Вы убиваете свою душу. Мне на исповеди и мужчины и женщины рассказывали, что после блуда или измены супругу, на душе бывает так тошно, так тяжело, что жить не хочется.

- А как же тайна исповеди? – крикнул веселый мужской голос с «камчатки».

- Я же вам не называю имени, кто сказал, значит, тайна сохранена, - спокойно пояснил священник.

«Словно врач с больными разговаривает», - подумала Татьяна.

- Бог сказал Адаму и Еве «плодитесь и размножайтесь», а не наслаждайтесь друг другом, - закончил мысль отец Игорь.

- Может это и так, в чем я лично сомневаюсь, - вступила в разговор Оксана, - но это было неизвестно когда. Может, миллионы лет назад. А сейчас другое время – рождение детей можно планировать. Объясните мне, если молодые люди не хотят иметь детей, зачем им брак?

- Чтобы избежать блуда, беспорядочных связей, которые ведут к бесплодию и распущенности. Живя с партнером, не желая иметь потомство, женщина вынуждена предохраняться. Сегодня, как правило, медики предлагают ей гормональные контрацептивы, регулярное применение которых ведет к бесплодию. Получается, что когда женщина захочет ребенка, забеременеть ей будет трудно, она будет вынуждена долго лечиться или прибегать к искусственному оплодотворению. Хорошо, если партнер согласен ждать, но, как правило, мужчина, не хотящий брать на себя ответственность, и в этом случае уходит от проблем. Рождаемость катастрофически падает, что бы нам не говорили.

«Прямо лекцию нам читает», - начала раздражаться Татьяна. – И к чему эти разговоры о детях? Надо по существу говорить».

- А у Вас дети есть? – спросил Виктор.

- Да, четверо.

- Сколько?! - ахнул класс.

- Четверо, - улыбнулся отец Игорь и достал из бумажника фотографию своей семьи, на которой молодая светловолосая красивая женщина и четверо детишек погодок старательно улыбались в камеру.

Снимок пошел по рукам. Татьяна почувствовала, что отношение к священнику поменялось. «Надо что-то делать, а то проголосует сентиментальное большинство за многодетного красавца, и будут наши дети зубрить молитвы и псалмы».

- А Вам известно, что урок ОПК будет занимать время, отведенное на литературу? – достала Татьяна из рукава свой козырь.

- К сожалению, это так, - вздохнул отец Игорь, - мне самому это не нравится. Но учитель ОПК может закреплять пройденный материал на примерах из нашей замечательной классической русской литературы. В основе православия лежит любовь. Любовь к ближнему, любовь к родителям, любовь ко всему миру, любовь к Богу. Вы знаете, что означает слово любовь?

- Нет, - хором ответил класс.

- Лю – люди, бо - Бога, ве - ведают, - в столбик написал отец Игорь на доске.

- Ничего себе, - поразилась Оксана, - а я никогда об этом не слышала.

http://cs409519.vk.me/v409519796/78a/KhkSZktunfE.jpg
- Вы не представляете, как интересно изучать церковно-славянский язык, - увлеченно заговорил батюшка, - раньше не только каждое слово, но и каждый звук, буква имели свое значение.

- Я думала здесь собрание, а у вас лекция по лингвистике, - в класс, улыбаясь, вошла Вера Петровна, классная руководительница 5-го «Б». – Здравствуйте, простите за опоздание, была на совещании у директора. Продолжайте, отец Игорь.

Учительница села за последнюю парту.

«Интересно, где они познакомились? – задумалась Татьяна, - может в церкви? Но наша Вера на верующую не похожа: ходит все время в брючном костюме, косметикой пользуется. Ладно, потом спрошу у нее».

- А этот язык входит в курс ОПК? – заинтересовались несколько мамаш.

- К сожалению, не входит, но вы можете сами найти материал в интернете и почитать детям, - обрадовался положительной динамике отец Игорь.

- Кстати, об учителе, - поднялся с места Олег. – Я православный, но я против преподавания ОПК в школе. Я считаю, что неверующий учитель, кроме вреда, ничего не принесет нашим детям. Представляете, если я, филолог, возьмусь преподавать химию?

«Ура! Нашего полку неожиданно прибыло» - обрадовалась Татьяна.

- Если уж верующие против этого предмета, то о чем мы говорим?! – заявила она.

- Подождите, давайте разберемся, - мягко улыбнулся отец Игорь, - конечно, в идеале было бы хорошо, чтобы ОПК преподавал священник или верующий человек, но в школу нас не пускают. Наверное, боятся, что мы своим видом напугаем детей, - пошутил он, но никто не улыбнулся. «Еще один прокол», - отметила довольная Татьяна. – Но я считаю, - продолжил священник, - что в большинстве случаев педагоги справятся с задачей, если будут просто придерживаться учебника. Ведь это не вероучительный предмет, а культурологический. Подход к изучению христианской истории и культуры иной, чем в воскресных школах.

- А как они будут отвечать детям на вопросы, если ответов в учебнике нет? – спросили с камчатки.

- Честно скажем, что не знаем, но постараемся ответить на следующем занятии. Проконсультируемся у священника, можно по телефону или в интернете, - сказала вместо отца Игоря Вера Петровна. – Если педагог будет ответственно относиться к предмету, то у него все получится.

«Провал! - мелькнуло в голове у Татьяны, - если уж классная за ОПК, то все пойдут за ней».

- А я все-таки хочу, чтобы моя дочь изучала истории всех религий, а потом сама сделала выбор, какую из них выбрать или остаться атеисткой, - немного картавя, заявил отец Майи Шаферсон. – Сейчас в городе живет много мусульман, мы должны уважать и знать их вероисповедание тоже.

- Должны, - кивнул головой отец Игорь, - но после того, как хорошо узнаем свое. Я так думаю, - добавил он.

- И я так думаю, - поддержала его учительница, - к тому же я не уверена, что одиннадцатилетний ребенок сможет разобраться в предлагаемом объеме материала основ мировых религиозных культур. Даже я, просмотрев пособие, растерялась. Я бы ввела этот предмет для старшеклассников.

«Надо же, какой тандем!» - Татьяна от злости начала грызть ручку.

- Нет, вы все-таки объясните, чем урок основ православной культуры лучше основ светской этики? – раздраженно спросил Виктор.

- Он не лучше и не хуже, - ответил священник. - И тот и другой предмет нужен детям, но нас поставили перед выбором, и мы должны его сделать. Я считаю, что одна из задач церкви – это, как бы громко не прозвучали эти слова, спасение наших детей от разврата и дебилизма. Кто сегодня, кроме церкви, противостоит растлению детских душ? Подумайте над тем, что без основ христианской культуры светская этика может превратиться в грубое морализаторство, что принесет только вред.

Церковь – нравственность, написал он размашисто на доске. Нравственность – здоровое общество, была следующая надпись. Любовь, дружба, целомудрие, совесть, честность, честь, родина, уважение к старшим, доброта, нестяжательство - появлялись из-под руки священника давно забытые слова.

- Когда вы в последний раз говорили со своим ребенком на одну из этих тем? – горячо спросил он.

- У нас времени нет, мы работаем, - как-то неуверенно сказала Лена.

- Пусть школа воспитывает! – крикнул Виктор.

- А у школы сегодня тоже нет времени на воспитание ваших детей, - Вера Петровна встала рядом со священником. - Воспитание – это ваша задача, уважаемые родители. И если у вас нет на это времени или желания, - она посмотрела в глаза Виктору, и тот отвел взгляд: дневник его дочери был исписан замечаниями об ее неподобающем внешнем виде и недостойном девочки поведении – тогда доверьтесь церкви, которая кроме добра вашим детям ничего не желает. Давайте голосовать.

Председатель родительского комитета и еще несколько человек проголосовали против ОПК, но большинство было «за».

Забыв попрощаться с учительницей, Татьяна вышла из школы. Несущаяся с продленки группа детей чуть не сбила ее с ног.

- Вас что, не учили, как надо себя вести? – женщина схватила за рукав рыжего мальчугана лет десяти.

- Да пошла ты! – крикнул он, ударил ее по руке, и вырвавшись, убежал.

«Вот наглядный пример в пользу изучения этики и эстетики», - Татьяна потерла ушибленную руку. В этот момент на улицу вышел отец Игорь и направился к «хаммеру», стоявшему прямо за ее машиной. «Я так и знала! Все они одинаковые. Как были нахлебниками на шее у народа, так и остались!», - Татьяна сфотографировала батюшку на мобильный телефон. «Покажу в классе, пусть знают, кому поверили!» - злорадно подумала она. А священник прошел мимо дорогой машины, сел в «ниву», незаметную за громадным джипом, и уехал.

По дороге домой Татьяна купила продукты и набрала номер сына.

- Гошка, выскочи во двор, помоги пакеты поднять, - попросила она.

- Не могу, мам, - быстро ответил тот и отключился.

Пятый этаж без лифта. Татьяна, тяжело дыша, вошла в квартиру, поставила пакеты и зашла в комнату сына. Тот сидел за компьютером и, трясясь в такт выстрелам, жал на гашетку. Убитые им люди с жалобным воем валились на землю.

Ирина Рогалева

источник

0

102

ДВЕНАДЦАТЬ ЕВАНГЕЛИЙ
В.А. Никифоров-Волгин

До звона к чтению двенадцати Евангелий я мастерил фонарик из красной бумаги, в котором понесу свечу от страстей Христовых.
Этой свечой мы затеплим лампаду и будем поддерживать в ней неугасимый огонь до Вознесения.
— Евангельский огонь,— уверяла мать,— избавляет от скорби и душевной затеми!

Фонарик мой получился до того ладным, что я не стерпел, чтобы не сбегать к Гришке, показать его.
Тот зорко осмотрел его и сказал:
— Ничего себе, но у меня лучше!

При этом он показал свой, окованный жестью и с цветными стеклами.
— Такой фонарь, — убеждал Гришка,— в самую злющую ветрюгу не погаснет, а твой не выдержит!
Я закручинился: неужели не донесу до дома святого огонька?

Свои опасения поведал матери. Она успокоила.
— В фонаре-то не хитро донести, а ты попробуй по-нашему, по-деревенскому,— в руках донести. Твоя бабушка, бывало, за две версты, в самую ветрень, да полем, несла четверговый огонь и доносила!

Предвечерье Великого Четверга было осыпано золотистой зарей.
Земля холодела, и лужицы затягивались хрустящей заледью.
И была такая тишина, что я услышал, как галка, захотевшая напиться из лужи, разбила клювом тонкую заморозь.
— Тихо-то как! — заметил матери. Она призадумалась и вздохнула:
— В такие дни всегда... Это земля состраждет страданиям Царя Небесного!..

Нельзя было не вздрогнуть, когда по тихой земле прокатился круглозвучный удар соборного колокола.
К нему присоединился серебряный, как бы грудной звон Знаменской церкви, ему откликнулась журчащим всплеском Успенская церковь, жалостным стоном Владимирская и густой воркующей волной Воскресенская церковь.

От скользящего звона колоколов город словно плыл по голубым сумеркам, как большой корабль, а сумерки колыхались, как завесы во время ветра, то в одну сторону, то в другую.

Начиналось чтение двенадцати Евангелий.
Посередине церкви стояло высокое Распятие. Перед ним аналой.

Я встал около креста, и голова Спасителя в терновом венце показалась особенно измученной.
По складам читаю славянские письмена у подножия креста:
«Той язвен бысть за грехи наши, и мучен бысть за беззакония наша».

Я вспомнил, как Он благословлял детей, как спас женщину от избиения камнями, как плакал в саду Гефсиманском всеми оставленный,— и в глазах моих засумерничало, и так хотелось уйти в монастырь...
После ектений, в которой трогали слова:
«О плавающих, путешествующих, недугующих и страждущих Господу помолимся»,— на клиросе запели, как бы одним рыданием:
«Егда славнии ученицы на умовении вечери просвещахуся».

У всех зажглись свечи, и лица людей стали похожими на иконы при лампадном свете,— световидные и милостивые.

Из алтаря, по широким унывным разливам четвергового тропаря вынесли тяжелое, в черном бархате Евангелие и положили на аналой перед Распятием.
Все стало затаенным и слушающим.
Сумерки за окнами стали синее и задумнее.

С неутомимой скорбью был положен «начал» чтения первого Евангелия «Слава страстем Твоим, Господи».
Евангелие длинное-длинное, но слушаешь его без тяготы, глубоко вдыхая в себя дыхание и скорбь Христовых слов.
Свеча в руке становится теплой и нежной.
В ее огоньке тоже живое и настороженное.

Во время каждения читались слова, как бы от имени Самого Христа.

«Людие мои, что сотворих вам, или чем вам стужих, слепцы ваша просветих, прокаженныя очистих, мужа суща на одре возставих. Людие мои, что сотворих вам и что ми воздаете? За манну желчь, за воду оцет, за еже любити мя, ко кресту мя пригвоздиша».

В этот вечер, до содрогания близко, видел, как взяли Его воины, как судили, бичевали, распинали, и как Он прощался с Матерью.

«Слава долготерпению Твоему, Господи».

После восьмого Евангелия три лучших певца в нашем городе встали в нарядных синих кафтанах перед Распятием и запели «светилен».

«Разбойника благоразумного во единем часе раеви сподобил еси, Господи; и мене Древом крестным просвети и спаси».

С огоньками свечей вышли из церкви в ночь.
Навстречу тоже огни — идут из других церквей.
Под ногами хрустит лед, гудит особенный предпасхальный ветер, все церкви трезвонят, с реки доносится ледяной треск, и на черном небе, таком просторном и божественно мощном, много звезд.

— Может быть, и там... кончили читать двенадцать Евангелий, и все святые несут четверговые свечи в небесные свои горенки?

Картина : Пимоненко Николай Корнильевич (1862-1912)
ВЕЛИКИЙ ЧЕТВЕРГ

http://cs418527.vk.me/v418527432/327f/-qOFuqdO-hc.jpg

0

103

Раздражительный Виталька
Рассказ

Ольга Рожнёва

В монастыре только что закончилась трапеза. На кухне было светло и уютно, горела лампадка перед иконами, солнечный луч играл на свежевымытой посуде. Вкусно пахло: на плите стояли накрытые полотенцем пироги с капустой и в большой желтой кастрюле наваристой грибной суп для иноков, которые еще не вернулись с полевых работ. Послушник Дионисий сноровисто протирал насухо чашки, а келарь отец Валериан проверял припасы, готовил продукты дежурным трапезникам на следующий день.

В пустой трапезной за длинным столом сидел Виталька, слушал валаамские песнопения. Отец Валериан заглянул в трапезную: не закончились ли салфетки на столах? Спросил у Витальки:

– Наелся, брат Виталий?

Виталька что-то буркнул сердито себе под нос.

– Чего бормочешь-то? Не наелся, что ли? Уж не пельменей ли тебе опять захотелось? – встревожился отец Валериан.

Подошел поближе: Виталька сосредоточенно рисовал. Карандаш он держал криво, по бумаге водил им со скрипом, однако рисунки получались вполне понятные.

Когда-то глухонемого Витальку, малыша лет пяти, подкинули в храм. Настоятель, отец Николай, приютил ребенка, воспитал как сына. Выяснил, что ребенок совсем и не глухонемой, а просто почти глухой. Трудно научиться говорить, когда ничего не слышишь. Отец Николай приобрел Витальке слуховой аппарат, учил говорить. После смерти старого священника подросток жил при храме, но новым настоятелям стал обузой, и Витальку подобрал и привез в монастырь игумен Савватий.

При монастыре паренек вырос, стал взрослым, но говорил по-прежнему совсем плохо, вел себя простовато. Однако братия прислушивались к его смешному бормотанию, потому как опытным путем удостоверились: Виталька просто так ничего не говорит.

Одно время Виталька начал рисовать автобусы. Вот рисует сплошные автобусы – и всё тут… А нужно сказать, что монастырь находился в глуши, был бедным, и паломники сюда приезжали редко. Автобусы тоже были редкостью, и братия недоумевали: отчего так старательно вырисовывает Виталька эти огромные машины?

Прошло совсем немного времени – и кому-то из паломников так понравилось в монастыре, что рассказал он друзьям, те – своим друзьям. А, может быть, просто время пришло, и созрели братия, могли помощь духовную оказать паломникам. Может, Пресвятая Богородица так распорядилась – в Ее честь обитель освящена. В общем, отчего – неведомо, но в монастырь потянулись бесчисленные автобусы с паломниками.

А потом Виталька ни с того ни с сего жениться захотел:

– Хочу я жениться! Так жениться хочу! Вот бы жену мне найти!

– Какую такую жену, брат Виталий? Ты ведь хоть и не в постриге, а живешь-то – в монастыре! Зачем тебе жена?!

Посмеивались братия над смешным Виталькой, посмеивались – а потом: глядь – два инока в мир ушли и женились.

Вот по этим всем причинам и смотрел отец Валериан с тревогой на рисунок Витальки. А на рисунке – туча грозовая, молния стрелами на весь лист раскатывается. Задумался отец келарь: братия в поле, не гроза ли надвигается?

– Виталь, как думаешь, погода ясная долго простоит?

Из раздраженного бормотания в ответ понять можно было только одно: Виталька сердится, и к нему лучше не приставать.

– Какой ты раздражительный стал, брат Виталий… И ответить толком не можешь…

Настроение у инока понизилось. А тут с кухни – звон разбитой посуды. Заходит: Дионисий опять чашку разбил. Отец келарь вспылил:

– Брат Дионисий, на тебя чашек не напасешься!

– Простите, отец Валериан!

– Что простите?! Ты с посудой-то поаккуратней! Тут тебе фабрика посудная, что ли?!

Отец Валериан, еще не остыв, вышел из трапезной. Прямо у двери стоял высокий хмурый мужчина и строго смотрел на выходившего:

– Дайте, пожалуйста, веник!

– Какой веник, зачем, простите? – растерялся отец Валериан.

– Ну вот же на двери – объявление: «При входе обметайте ноги веником». Где веник-то у вас?!

– Для зимы это объявление, для зимы! Для снежной зимы! – рассердился инок.

– Так зимой и вешайте!

– Зимой и повесил! – отец Валериан стал срывать свое же объявление, но листок не поддавался. Пришлось срывать по частям, ловить разлетевшиеся от ветра клочки… До чего народ непонятливый пошел! Просто занудный какой-то народ!

Паломник засмущался своей ошибке, тихонько в дверь проскользнул.

Только инок направился в келью, чтобы передохнуть минутку перед тем, как в храм идти: в очередь Псалтирь читать, – навстречу послушник Тимофей:

– Отец Валериан, коровы опять убежали! Помогите, а то отец благочинный… Ну, вы же знаете…

Нужно вам сказать, что коровы в монастыре были непростые, с характером. Старенький схимонах, отец Феодор, называл их нравными. А иногда ворчал:

– Я в детстве коров пас, но таких коров, как у нас в монастыре, никогда не видел. Все коровы как коровы, а у нас они какие-то спортивные… Всё бы им убежать куда-то от пастухов. Только отвернешься, а они – уже побежали… Так и бегают, так и бегают… Спортсменки какие-то, а не коровы!

Тимофей улыбался в ответ и отвечал отцу Феодору:

– Зато они очень вкусное молоко дают! И творог со сметаной у нас отменные! Отец Валериан вон сырники готовил, так гости говорили, что нигде такой вкуснятины не пробовали! Просто у нас коровы – веселые!

И отец Феодор успокаивался и только головой качал в ответ:

– Придумает же: веселые коровы…

И вот эти веселые коровы второй день подряд убегали. Мучительницы какие-то, а не коровы! И сам Тимофей – засоня! Ходит и вечно носом клюет! У такого и черепахи бы убежали! Отец Валериан здорово рассердился. Начал выговаривать с раздражением:

– Опять убежали?! Они же у тебя и вчера убегали! Ты чего в поле делаешь?! Спишь, что ли?! Или землянику трескаешь с утра до вечера?!

– Отец Валериан…

– Что: отец Валериан, отец Валериан?! Я что, сам не знаю, как меня зовут?! Тебе послушание дали – а ты ходишь как муха сонная! Бери мальчишек, Саньку с Ромой, ищите! Я что ли искать пойду?! Отец Валериан – туда, отец Валериан – сюда! Кошмар!

Тимофей заспешил в келью, где жили мальчишки, проводившие в монастыре каникулы. А отец Валериан зашел к себе, брякнул дверью, присел на табурет у стола. В келье горела лампадка, в углу – любимые иконы. Вот это денек! Словно сговорились… А началось всё с Витальки!

Инок задумался.

Вспомнил, как учил старец, отец Захария, видеть свои собственные грехи. Как? А просто очень: видишь брата, который гневается, – покайся: Господи, это ведь я такой гневливый! Видишь эгоистичного – Господи, это ведь я такой эгоист! Видишь жадного – Господи, помилуй, это я сам – такой жадный!

Старец учил самоукорению, и такие его простые слова глубоко западали в душу, потому что шли они не от ума, а от личного опыта. Приправленные солью благодати, слова схиархимандрита Захарии были как слова власть имеющего. Пользу можно и от блаженного получить, и от любого человека, если жить внимательно, если вести жизнь духовную.

Да… В теории-то всё знаешь, а вот как до практики дело дойдет… Правильно говаривал преподобный Амвросий Оптинский: «Теория – придворная дама, а практика – медведь в лесу»…

Отец Валериан посидел молча перед иконами, потом быстро встал и вышел из кельи. Направился первым делом в трапезную. Дионисий всё еще был там, чистил картошку.

– Брат Дионисий, прости меня! Ничего страшного, привезу я еще в монастырь чашек! Куплю других – небьющихся, таких, что уронишь – а она и не разобьется!

Дионисий заулыбался, приободрился.

Отец Валериан улыбнулся послушнику:

– Тут паломник приходил…

– Я ему супа налил. А пирога нет больше, доели.

Отец Валериан достал из холодильника банку огурцов с помидорами – вкусная засолка, сам солил; открыл банку грибов: опята – один к одному:

– Положи брату: пусть утешается.

Вышел из трапезной – навстречу послушник Тимофей с мальчишками: голову в плечи втягивает, жмурится – стыдно ему. Отец Валериан сказал примирительно:

– Ладно уж, пойдем все вместе искать.

А за стенами монастыря предложил:

– Давайте помолимся. Споем тропарь и величание святителю Николаю Чудотворцу. Брат Тимофей, запевай!

И Тимофей своим густым басом, совсем неожиданным для его юного возраста, начал молитву. Санька с Ромой подхватили тоненько. Присоединился и сам отец Валериан. Молитва понеслась над лесами и полями. Закончили, постояли немного. Подождали. Коров нигде не было.

– Да, братия… Вот если бы отец Савватий помолился… Или отец Захария… А мы – что ж… Видно, это дело надолго затянется… Пошли, дам бутербродов с собой, и отправитесь… Я вас только провожу – мне на послушание.

Повернули к монастырским воротам, не успели и войти, как за спиной раздалось протяжное мычание: все пять монастырских спортивных коров догоняли своих пастухов.

Отец Валериан зашел в трапезную, подошел к Витальке, заглянул через плечо: на рисунке блаженного тянулись во все стороны листа солнечные лучи, освещали поле, лес, церковь на горе. Отец Валериан вздохнул с облегчением и направился в храм: пора было читать Псалтирь.

Ольга Рожнёва

источник

0

104

Как я ходил к Толстому (И. Шмелев)

Про графа Толстого я слыхал еще в раннем детстве. Он жил за Крымским мостом, в Хамовниках, и его дворник и еще какой-то «человек» ходили мыться в Крымские бани.

Говорили у нас, что он страшный богач и большой чудак, всё чудит… а пожалуй, что и скупец: дворник и «человек» ходили в «дворянские» бани, за гривенник, а граф Толстой, — от таких-то капиталов! — всегда в «простые», за пятачок. Возьмет веничек за монетку и парится-мается, и всё сам, без парильщика, потереть даже спину не покличет. Видать его не видали, а, говорят, бывает… рано придет, никто и не уследит, что, мол, граф Толстой, а так, мужичок и мужичок, в полушубке и в валенках. И еще говорили, — не то, будто, во святые собирается, не то в голове у него что-то… чу-дит! Сам за водой на бассейну ходит, а «человек» ему кушать подает, в перчатках!..

Потом, когда я стал постарше, я узнал, что этот самый граф Толстой много книжек печатает, и такие капиталы ему идут… — не знает, куда девать, — с того и чудит, пожалуй. И ходит к нему народу… — «человек» его в банях рассказывал, — поесть даже не дадут, вот как. Со всего, говорят, свету на поклон к нему приезжают, такая ему слава. И даже самому царю известен.

Потом, поступив в гимназию, я узнал, что граф Лев Толстой — самый знаменитый писатель, другого такого нет.

Помню, было на Рождестве. Пришли к нам батюшки Христа славить. Сели после молитвы чайку откушать, выпили-закусили — батюшка и стал рассказывать про графа Толстого. Такое рассказал — всех нас напугал, очень кощунственно.

— «Что говорить, высокого дара человек, знаменитые написал романы, и дар, что уж говорить, на весь свет романист… да только видно Господь его наказал… помрачение ума стало, от гордыни. Сказать страшно… Е-ва-нгелие, говорят, написал, сво-е!.. До чего занесся, а?! новую веру проповедует… тол-стовскую!..»

Так мы и ахнули! У нас тетушка сидела, из Сущева, чаем горячим поперхнулась, от потрясения, на всех и фыркнула, даже на рясу батюшке. А еще сидел арендатор банный, Иван Кондратыч, пришел поздравить. Ужасно толстый, глаза с белыми ресницами всегда закрыты, и всё зевает. Зевнет — и покрестит рот. Наслушался про Толстого, и стал рассказывать.

— Чего же это начальство допускает, а?! А потому, что графы, им всё дозволено. Тебя, за непорядок какой, — штраф сейчас, а им против Бога дозволено. Зло-то, сразу его не прижечь, оно вот какие последствия может оказать… не угодно ли послушать. Мой Ванюшка так через него и погиб, через Толстого-графа. А вот так и погиб. Всё книжки читал — и дочитал, про графа про Толстого. Как его, значит, разобра-ло… и купил это фотографию-портрет, за два рубли. А к нам его «человек» мыться ходил. Ванюшка и дай тому «человеку», пя-ать целковых!.. Откуда-откуда, — понятно, таскал из сборки. И уломал того «человека»: попросите, дескать, графа Толстого на память подмахнуть… расписаться, понятно. Ну, тот и… подсунул хозяину, — подмахните, ваше сиятельство, чего вам стоит. Тот и подмахнул, жалко, что-ли, ему чернил-то! — граф, мол, Толстой. Хорошо-с. Как получил мой Ванюшка прописанный тот партрет, — совсем и одурел. Под золото разукрасил, повесил в передний угол, будто икона у него, все его книжки купил, дни-ночи всё читал, дало забросил… ну, в башке у него и перемутилось, стал заговариваться… да сухие веники и поджег! Знаете наши сухие веники… порох чисто. Помните сами пожар-то наш, больше месяца бани не торговали, — прямо, нас подкосил. Пошутить-то пошутили, а все книжки и тот партрет графа Толстого… начисто всё спалило… все книжки поганые погорели и его за собой потащили, через год от чахотки помер, царство небесное. Я про него слышать не могу, про графа, про Толстого! В старину бы такого на кол бы, прямо, посадили, либо живьем сожгли. За такое дело.

Совсем был необразованный. А я уж тогда многое понимал. Прочитал «Детство и Отрочество», и мне понравилось. Потом «Смерть Ивана Ильича», купил у носящего за гривенник, не понравилось мне, скучно написано про одного чиновника, как заболел и помер. А «Казаки» очень понравились, про дядю Ерошку и про очаровательную Марьянку… влюбился в нее даже, очень хотелось на Кавказ поехать. А в пятом классе гимназии прочел «Войну и мир», дни и ночи читал на Святках. Неинтересные разговоры пропускал, а про Наташу очень нравилось, и тоже в нее влюбился. И про войну понравилось, про Кутузова и про Наполеона. Про Наполеона я и раньше слыхал, прабабушка Устинья много про него рассказывала, чего и у Толстого не записано, как он к нам во двор заходил, на Калужской улице, и прабабушку защитил от грабежей, велел заарестовать мародеров, и как наша Москва горела, а мой прадедушка ушел на Воробьевы Горы с мужиками и ловил по ночам французов.

В эту пору я сам начал писать романы. Написал почти полромана, из русской жизни XVI века, про Ивана грозного, но сестра отняла у меня тетрадку, и спрятала, сказала — «нечего пустяками заниматься, учи уроки!» Я тогда всё литературой занимался, и меня чуть из гимназии не выгнали.

И стали меня мысли одолевать, про разные романы. Всего Загоскина прочитал, и Лажечникова, и «Князя Серебряного», и Пушкина. И учитель русского языка, замечательный человек, Федор Владимирович Цветаев, меня хвалил всё: «Старайся юноша, допишешься до чего-нибудь». И решил я написать роман в четырех частях. Придумал хорошее заглавие, помню, — «Два лагеря», всё разметил, набрал героев, придумал фабулу… А я тогда уж все тонкости понимал: где описания природы надо дать, где лирическое отступление, поэтический восторг, эпилог… всё как надо. Целое лето провозился, даже и про рыбную ловлю забыл. Даже плакал, когда писал. И написал к осени все четыре части, двенадцать тетрадок исписал. А во мне уж давно засело: пойти к графу Толстому, достукаться до него через того «человека», умолить, чтобы прочитал роман и сказал мне по чистой совести, можно ли мне писать романы. Роман вышел у меня отличный, прямо — захватывающий, и читался с громадным интересом. Я хранил его в глубокой тайне, прятал на чердаке, чтобы сестра не выкрала. Но она как-то изловчилась и вырвала у меня одну тетрадку. Я ее на коленях молил — не рвать. Ну, она снизошла, не разорвала. Прочитала — и говорит:

— Знаешь что, писатель… у тебя всё-таки ничего выходит, только зачем ты на каждой странице всё описания природы… то заход солнца, то восход солнца, про луну даже на двух страницах, а про грозу даже на четырех. Никогда у Тургенева на четырех страницах про природу не бывает, не ври. Бери лучше прмер с Толстого. И потом, зачем у тебя всё — ах, да ах! У Гоголя… У Гоголя, во-первых, не так часто… А это что еще.. — «и пруд светился, как… опрокинутое зеркало»?.. Куда опрокинутое? Да у Гоголя мало ли что есть… ты не Гоголь. И почему у тебя девушки на каждой почти странице плачут? Ах, несча-стные они!.. Ну, хорошо, допустим, что несчастные… отчего несчастные? От… любви? Много ты понимаешь про любовь… Ну, не спорь. Да не надо же самому их жалеть, пусть читатель сам пожалеет. А ты — «ах, несчастная Аничка!..» И вот, это еще: «неужели согревающий луч счастья никогда в жизни не озарит ее грустные глаза… ла-ни?» Ну, на что это похоже — «гла-за-ла-ни»! У девушки — и вдруг «глаза-ла-ни?! Мало ли что у Купера твоего! У Лермонтова?.. Не помню, чтобы было — «глаза газели», выдумываешь про газель. А почему я тебе подчеркнула? Нет, не только это, не только неудачное сравнение… почему еще? А потому, что: после отрицания ставится после глагола… ка-кой падеж?.. Родительный, а не винительный! Ну, исключения бывают, а надо ухом слушать, как приятней. А описание сада… прямо, у Гоголя содрал! Это же «сад Плюшкина»! И про хмель у тебя, и про сухую березу. А клятва на могильной плите… у Марлинского про эти клятвы.

Сестра очень много читала, хорошо знала теорию словесности, и мне пришлось признать, что ее критика во многом справедлива… хотя «глаза лани» мне страшно нравились, я только для виду согласился и вычеркнул, а потом опять вставил. Я многое исправил, посократил «лирически места», но описаний природы не сокращал. Даже у самого Толстого они встречаются, особенно когда действие переносится в деревню. А у меня весь роман развивается в деревне, в роскошном барском имении, где старые пруды и развалины былой роскоши, где «мать-земля рассыпает щедро свои дары», где «Божье солнышко льет свои благотворные лучи в тела и души», где «благодарственный воздух мощно вливается в юную грудь, не знавшую никогда корсчета»! И как же выбрасывать описания природы, когда природа у меня — главное действующее лицо, — пусть угадают критики.

Я красиво переписал, прочел за один присест, и мне показалось замечательно, не хуже Тургенева, пожалуй. Роман был такого, помнится, содержания:

Ранней весной, в распутицу, пожилой господин едет инкогнито, чтобы сделать приятный сюрприз, в глушь Н…го уезда, одного из живописнейших в России, к сестре в имение. Едет он из Сибири, где у него богатейшие золотые прииски. Везет его бедный мужичок на тощей лошаденке. Следует подробный рассказ мужичка про деревенскую бедность и про злодея-управителя, который выжимает последний сок из крестьян. И путник с ужасом узнает про назревающую в имении драму. Сестра вверилась хитрому и низкому поляку-управителю, подпала под его влияние, — у него были лихие усы, в стрелку! — и хочет насильно выдать за него свою единственную дочь, красавицу Аню, с глазами лани. Путешественник потрясен и велит погонять лошадку, чтобы предупредить грозящее несчастье. Дорога ужасная, лошаденка выбивается из сил, падает и издыхает в студеной луже. Мужик убивается над ней, но тут сибиряк вынимает тугой бумажник и дает мужичку сотнягу-катеринку. Мужик потрясен таким великодушием и не решается взять, говоря: «Дорогой барин, за что мне такая от вас награда, помилуйте!» — «Зато, что ты открыл мне глаза на готовившееся свершиться преступление! за то, что ты, может быть, спасешь этим прекрасное и невинное существо, дорогую мою племянницу!» И с этими словами направляется пешком в показавшееся вдали селение. Потом в имении начинается борьба. Образуются два лагеря. Один лагерь — поляк-управляющий с помещицей, которая. На старости лет, как г-жа Гурмыжская в «Лесе» Островского, как будто сама неравнодушна к тонкоусому поляку, лихо танцующему мазурку и краковяк, и заодно с ними подкупленный поляком становой, мошенник из мошенников. Другой лагерь — прекрасная Аничка, сельский учитель — бывший студент, «по независящим обстоятельствам» уволенный из университета и решивший «служить народу». Аничка и учитель горячо любят друг друга, но таят это в глубине души, втайне страдают и любуются красотами природы. С ними дядюшка-сибиряк, решивший оставить им по духовному завещанию несметное свое богатство, которое они употребят на улучшение крестьянской жизни. С ними же и энергичный сельский священник с женой, на которых молятся мужики и бабы. Батюшка с матушкой занимаются самообразованием и читают такие, например, сочинения, как Бокль, Смайльс, Спенсер и проч. Злодей управитель кует свое злое дело, уже готов силой умчать Аничку в Польшу, как вдруг дядюшка неожиданно находит в парке оброненную поляком записную книжку с документами и узнает, что управитель не что иное, как беглый каторжник, убивший в Сибири инженера и завладевши его бумагами. Крестьяне, доведенные до отчаяния поборами управителя, собираются бунтовать, но тут влетает на тройке лихой капитан-исправник с урядниками. Пока исправник говорит речь мужикам, увещевая их разойтись, иначе будет худо, управитель со становым заманивают Аничку в парк, как бы для того, чтобы охранить от разбушевавшейся толпы, а на самом деле — чтобы умчать на приготовленной тройке. В этот критический момент в толпу врывается дядюшка и потрясает бумагами. Общее потрясение: правда теперь открылась. Управителя хватают, мужики мирно расходятся, хватают и станового, который оказался беглым солдатом и разбойником. Помещица падает в обморок, кается со слезами и дает согласие на брак Аничик с учителем. Все идут закусить за роскошно сервированный стол, дядюшка произносит речь о красоте души нашего народа, Аничка с будущим мужем дают клятву до самой смерти служить этому прекрасному народу, и даже старик исправник, потягивая ус, роняет слезу в бокал и говорит, садясь в экипаж, растроганный: «дети мои, благословляю вас!»

И вот, в благоговейном трепете, направился я в Хамовники, чтобы умолить графа Толстого прочесть роман и решить судьбу автора.

Я не спал ночь, не пошел в гимназию, а после обеда, часа в три, двинулся со стопой тетрадок, через замершую Москва-реку. Было в начале зимы, день сумрачный, с оттепелью, каркали по садам вороны в снегу. Присел помню, на замершей барке, смотрел на тот берег, к Хамовникам, на казармы, на красную церковь Николы-Хамовники, прихода графа Толстого. Смотрел и мечтал, в волнении, как увижу сейчас великого Толстого… — и в воображении приходили чарующие и страшные картины.

Мне ярко представилось, как Толстой узнает от «человека», что пришел гимназист-писатель, нерешительно морщится, но благородное чувство снисхождения берет в нем верх, и, несмотря на то, что он пишет сейчас роман, который затмит все прежние, велит впустить в кабинет странного молодого человека. Он, по обыкновению, в суконной блузе, подпоясанный ремешком, как на портрете, с великими лишениями купленном за целковый, хранящемся у трепетного сердца, под курточкой, для заветной надписи — «на добрую память от… Льва Толстого»! Мохнатые его брови насуплены, когда он впитывается всевидящими глазами гения в бледное исхудалое лицо неизвестного молодого человека. Конечно, он прозревает, как его обожают и как страшатся. — «Садитесь, молодой человек», — аристократически-плавным жестом показывает он на роскошное бархатное кресло у письменного стола, — «не смущайтесь, будьте, как дома!» — «Ничего-с…» — едва лепечу я, хочу добавить, что могу и так, постоять, но голос замирает, и я присаживаюсь, едва осмеливаясь коснуться кресла. В волнении рука моя выпускает тетрадки, и они рассыпаются веером у ног гения, обутых в смазанные сапоги собственного изделия. — «Ничего, не волнуйтесь», — говорит он, помогая мне собирать тетрадки, — «я подозреваю, что вы написали роман? Очень приятно. Чего же вы от меня хотите?» Я хочу ему высказать, как обожаю его, как счастлив, что вижу его и могу теперь умереть спокойно. Но волнение не дает сказать. Он понимает всё. Кладет свою гениальную руку на мою.. — это она, могучая, написала гениальные романы! — и, читая во мне проникающим в душу взглядом, ласково говорит: — «Не волнуйтесь, молодой писатель. Когда-то и я тоже начинал, и все мы когда-то начинали…» На его столе груды листов, исписанных его характерным, гениальным, почерком. — «Вы хотите?..» — «Вашего великого суда…» — хриплю я, как удушенный, — «ради Бога, нельзя ли про…читать…» — я не дерзаю сказать — «роман», — «эти… это… эту… страницы, и…» — голос срывается. — «Понимаю», — быстро и даже весело говорит он и потирает руки, как наш зубодер Шведов, перед тем, как схватить щипцы, — «не будем терять золотого времени, я по опыту знаю, как вам не терпится узнать поскорей мое мнение». Гений провидит самое сокровенное. И кто знает, может быть, сейчас позвонит и скажет «человеку»: «а подать нам сюда два стакана крепкого чаю с печеньем и вареньем!» — «Крепкий, конечно, предпочитаете?» — спрашивает он предупредительно-радушно, — «мы писатели, любим крепкий, хотя я принципиально против крепких напитков. А варенье какое любите?» Я не смею сказать — черносмородиновое, и едва вздыхаю: — «ах, всё равно-с, какое-нибудь, могу и вприкуску, так-с…» — «А я, рябиновое люблю и… малиновое. Но не будем терять драгоценного времени, вы мне сейчас же прочтете сами страниц тридцать… а там посмотрим». На бархатных стенах всюду классические картины, портреты гениев и мраморные бюсты мудрецов. Я беру тетрадку № 1 и начинаю читать, давясь от страха. Он прикрывает рукой глаза. Захватывающая сцена, когда падает лошаденка… — «Чу-де-сно!..» — взволнованно говорит он, — «я потрясен, покорен… вы меня так…»

Сумерки сгущались. В казармах начинали светиться огоньками окна. Волоча ноги, я прошел мимо церкви Николы-Хамовники, мимо пивоваренного завода, откуда густо потягивало бардой. Старик-фонарщик ковылял с лесенкой, зажигал лампы в фонариках. В благоговейном трепете прошел я мимо высокого темного забора с решеточкой по верху. Воротился, прошел опять, всё не решаясь позвониться. Под развесистыми березами темнел дом. И тут каркали вороны, в снегу. Глухо брехала собака, — должно быть, старая. Дом двухэтажный, деревянный, обшитый тесом, наверху мезонин, и в нем засветилась лампа с зеленым абажуром. Я, наконец, решился и позвонил, чуть слышно. Долго не отпирали. Собака всё брехала, сиплый голос ее срывался. Во дворе хрупала лопата, — сгребали снег. Чей-то недовольный голос крикнул: «да буде баловать, махонькие, всамделе, что ли!» В забор со двора плюхнуло комом снега, и забрехала яростно собака. Я продолжал и позвонил опять. Лениво зашмурыгали шаги, и в забор глухо ляпнуло. — «Говорю, за ворот натекло!» — крикнул свирепый голос, — «возьмусь вот — узнаете у меня тогда баловать!» — и калиточное кольцо отстукнуло.

— Вам кого?.. — не сказал, а рявкнул сердитый дворник, в руке лопата.

Снеговым комом ляпнуло его в загривок, брызнуло и в меня. Он стал выковыривать из-за ворота мокрый снег, а сам глядел на меня сердито, собираясь закрыть калитку. Я растерянно показал ему тетрадки и сказал невнятно, что… «графа Толстого бы…» Дворник посмотрел на тетрадки, на мою потертую гимназическую шубу… —

— Много у нас графов… самого молодого вам?..

Я сказал, что мне надо знаменитого писателя графа Льва Толстого.

— Во-он кого вам!.. Нету их, уехали к себе в деревню.. и хотел затворить калитку.

Должно быть мое лицо что-то ему сказало; он опять поглядел на синие тетрадки:

— «По ихнему делу, что ли… сочиняете-ли? Нету их, в «Ясной» они, там для их дела поспокойней. И графиня не велит таких бумаг принимать, не беспокоить чтобы».

В этот ужасный миг кто-то, голенастый и прыщавый в гимназической фуражке и синей курточке, обшитой серым барашком, ляпнул огромным комом в загривок дворнику, и меня залепило снегом. Дворник хлопнул калиткой, чуть не прихлопнул мою руку и погнался за голенастым: «ну. Стой теперь су-кин кот… я те покажу, чортов баловень!» — слышал я сиплый голос, и топот ног. Я вытирал слезы и мокрый снег, а в глазах смеялось большеротое, некрасивое лицо щеголя-гимназиста, — может быть, «самого молодого графа»? Собака брехала яростно, рвалась и гремела цепью. В доме зажгли огонь, и сразу стемнело в переулке. У Николы-Хамовники печально благовестили к вечерне. А я продолжал стоять. Потянуло жареной рыбой с луком, по-постному. В голых березах, осенявших чудесный дом, лег желтоватый отсвет, — должно быть, из нижних окон. Глухо захлопало: затворяли ставни в невидном мне нижнем этаже.

Я побрел пустынным переулком, к Москва-реке. Зажигались фонарики. Навстречу сыро тянуло ветром, липко постегивало снежком. В конце переулка вспомнилось: «портрета-то не оставил «человеку»!.. а может быть и «человек» уехал?..

Так я и не повидал Толстого. Не повидал и после.

0

105

В. Никифоров-Волгин. Тайнодействие

Впервые услышанное слово "проскомидия" почему-то представилось мне в образе безгромных ночных молний, освещающих ржаное поле. Оно прозвучало для меня так же таинственно, как слова: молния, всполох, зорники и слышанное от матери волжское определение зарниц — хлебозарь!

Божественная проскомидия открылась мне в летнее солнечное воскресенье в запахе лип, проникавшего в алтарь из причтового сада, и литургийном благовесте.

Перед совершением ее священник с дьяконом долго молились перед затворенными святыми вратами, целовали иконы Спасителя и Божьей Матери, а затем поклонились народу. В церкви почти никого не было, и я не мог понять: кому же кланяются священнослужители? Пузатому старосте, что ли, считающему у выручки медную монету, или Божьей хлебнице-просфорне, вынимающей из мешка просфоры? Об этом я спросил чтеца Никанора Ивановича, и он объяснил мне мудреными церковными словами:

— Всему миру кланяются! Ибо сказано в чине священныя и божественныя литургии: "Хотяй священник божественное совершити тайнодействие, должен есть примирен быти со всеми".

Духовенство облачалось в ризы. Я не сводил глаз с этого невиданного мною обряда. Батюшка надел на себя длинную, как у Христа, шелковую одежду — подризник — и произнес звучащие тихим серебром слова:

"Возрадуется душа моя о Господи, облече бо мя в ризу спасения, и одеждою веселия одей мя, яко жениху возложи ми венец, и яко невесту украси мя красотою".

Облаченный в стихарь дьякон, видя мое напряженное внимание, шепотом стал пояснять мне:

— Подризник знаменует собою хитон Господа Иисуса Христа.

Священник взял эпитрахиль и назнаменав его крестным осенением, сказал:

— "Благословен Бог изливай благодать свою яко миро на главы, сходящее на ометы одежди его".

— Эпитрахиль — знак священства и помазания Божия...

Облекая руки парчовыми нарукавницами, священник произнес: "Руци Твои сотвористе мя и создаете мя: вразуми мя, и научуся заповедем Твоим", и при опоясании парчовым широким поясом: "Благословен Бог препоясуй мя силою, и положи непорочен путь мой... на высоких поставляй мя".

— Пояс — знаменует препоясание Господа перед совершением Тайной вечери, — прогудел мне дьякон.

Священник облачился в самую главную ризу — фелонь, произнеся литые, как бы вспыхивающие слова:

— "Священницы Твои, Господи, облекутся в правду, и преподобнии Твои радостию возрадуются"...

Облачившись в полное облачение, он подошел к глиняному умывальнику и вымыл руки:

— "Умыю в неповинных руки мои и обыду жертвенник Твой, Господи... возлюбих благолепие дому Твоего и место селения славы Твоея"...

На жертвеннике, к которому подошли священник с дьяконом, стояли залитые солнцем чаша, дискос, звездица, лежало пять больших служебных просфор, серебряное копьецо, парчовые покровы. От солнца жертвенник дымился, и от чаши излучалось острое сияние.

Проскомидия была выткана драгоценными словами.

"Воздвигоша реки, Господи, воздвигоша реки гласы своя... Дивны высоты морские, дивен в высоких Господь"... "Святися и прославися пречестное и великолепное имя Твое"...

Священник с дьяконом молились о памяти и оставлении грехов царям, царицам, патриархам и всем-всем, кто населяет землю, и о тех молились, кого призвал Бог в пренебесное свое царство.

Много произносилось имен, и за каждое имя вынималась из просфоры частица и клалась на серебряное блюдце-дискос. Тайна литургии до сего времени была закрыта царскими вратами и завесой, но теперь она вся предстала предо мною. Я был участником претворения хлеба в тело Христово и вина в истинную кровь Христову, когда на клиросе пели: "Тебе поем, Тебе благословим", а священник с душевным волнением произносил:

"И сотвори убо хлеб сей, честное тело Христа Твоего, а еже в чаше сей, честную кровь Христа Твоего, аминь, аминь, аминь"...

В этот день я испытывал от пережитого впечатления почти болезненное чувство; щеки мои горели, временами била лихорадка, в ногах была слабость. Не пообедав как следует, я сразу же лег в постель. Мать заволновалась.

— Не заболел ли ты? Ишь, и голова у тебя горячая, и щеки как жар горят!

Я стал рассказывать матери о том, что видел сегодня в алтаре, и рассказывая чувствовал, как по лицу моему струилось что-то похожее на искры.

— Великое и непостижимое это дело, совершение Тайн Христовых, — говорила мать, сидя на краю моей постели, — в это время даже ангелы закрывают крылами свои лица, ибо ужасаются тайны сия!

Она вдруг задумалась и как будто стала испуганной.

— Да, живем мы пока под ризою Божьей, Тайн Святых причащаемся, но наступит, сынок, время, когда сокроются от людей Христовы Тайны... Уйдут они в пещеры, в леса темные, на высокие горы. Дед твой Евдоким не раз твердил: "Ой, лютые придут времена. Все святости будут поруганы, все исповедники имени Христова смерть лютую и поругания примут... И наступит тогда конец свету!

— А когда это будет?

— В ладони Божьей эти сроки, а когда разогнется ладонь, — об этом не ведают даже ангелы. У староверов на Волге поверье ходит, что второе пришествие Спасителя будет ночью, при великой грозе и буре. Деды наши сурово к этому Дню приуготовлялись.

— Как же?

— Наступит, бывало, ночная гроза. Бабушка будит нас. Встаем и в чистые рубахи переодеваемся, а старики в саваны — словно к смертному часу готовимся. Бабушка с молитвою лампады затепляет. Мы садимся под иконы, в молчании и трепете слушаем грозу и крестимся. Во время такой грозы приходили к нам сродственники, соседи, чтобы провести грозные Господни часы вместе. Кланялись они в землю иконам и без единого слова садились на скамью. Дед, помню, зажигал желтую свечу, садился за стол и зачинал читать Евангелие, а потом пели мы "Се жених грядет в полунощи, и блажен раб его же обрящет бдящим"... Дед твой часто говаривал: мы-то, старики, еще поживем в мире, но вот детушкам да внукам нашим в большой буре доведется жить!

0

106

НЕПОНЯТНАЯ КНИГА
Рассказ
– Ульяшка! Мишка идет! Я его за версту чую! – тревожный голос бабки Анисьи сквозь сладкий сон.
Семнадцатилетняя Ульянка, молодая, крепкая, кубарем скатывается с теплой уютной печки. Тугая светлая коса бьет по плечам. Легкие резвые ножки не перебирают ступеньки лестницы – порхают по ним. За окном идет снег, вьюжит, ничего не видно сквозь белую пелену – как будущее Ульянки: неразличимо, непонятно. Душа томится предвкушением счастья, а снег – метет.

Ульяна оглядывает свое хозяйство: чистые горшки и кастрюли, аккуратные половики на светлых половицах, аромат духовитых щей из печи, горящая лампадка в святом углу.

Рывком открывается дверь – и снежный вихрь врывается в теплоту и уют, а с ним – сам, хозяин, муж. Михаил. Как всегда, насупленный, хмурый. В глаза не смотрит. Никогда. Будто не замечает Ульянку. Смотрит на руки, маленькие, ловкие, что наливают горячие щи в большую миску.

– Еще. Еще. Хватит. Мясо порежь.

Пообедал, ушел, не сказал ни слова. Бабка Анисья жизнь долгую прожила, людей насквозь видит. Подошла, погладила по плечу:

– Что ты, мила дочь? Не горюй! Выдали тебя за мово Мишку, таку молоденьку… Ты это… У них, у Зыковых, у всех – такой характер чижо-о-лый… Не из породы – а в породу… Внук у меня – он так-то ничо… Жить можно… Мой-то Степан дрался. Твой хоть особо не дерется…

Ульянка вздыхает печально, идет к образам. Горит лампадка перед иконами, старинная Псалтирь, матушкин подарок, греет душу.

– Боже, милостив буди мне, грешной… Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу…

Бабушка Анисья внимательно слушает, одобрительно кивает:

– Вот-вот, помолись, девонька. Это хорошо, что ты к молитве навыкшая – она твой век нелегкий бабий скрасит…

Годы летят – не догонишь. Дети – один за другим.

– Ульяшка! Кхе-кхе… Мишка идет! Кхе-кхе… – кряхтящий, одышливый голос бабки Анисьи вырывает из чуткой дремы.

Крепкие ноги тридцатилетней Ульяны ловко перебирают ступени лестницы, быстрые руки заботливо поправляют одеяло: Надюшка, Танечка, посредине меньшой – Феденька. Детишки любимые.

Ужин мужу на стол. Перевернуть бабушку, принести ей напиться. Принести дрова. Поставить тесто. Почистить картошку. Подоить корову. Убрать в конюшне. Затопить баню. Помыть детей. Рассказать им сказку. Сходить с ними в церковь. Вскопать огород. Обед на стол. Какой сегодня день? Весна, лето, осень, зима.

Радость – Надюшка в школу пошла. Скорбь – Феденька тяжело заболел.

В скорби и радости – с молитвой:

– Боже, милостив буди мне, грешной… Спаси, сохрани и помилуй Михаила, болящего отрока Феодора, отроковиц Надежду, Татиану, тяжкоболящую Анисию…

Метут снега, звенит капель, яблони набирают цвет. Зорька радуется молодой травке, детишки пьют парное молоко. Все вместе собирают душистые яблоки. Острый запах прелой осенней листвы, пронзительный крик одинокой птицы. И снова вьюга да поземка…

Бабушка Анисья – только на фото в старинном плюшевом альбоме. Давно схоронили добрую старушку. Рядом в альбоме еще фотографии: Надя с мужем, Таня с мужем, Феденька в армии, Феденька с невестой Тамарой.

Дети взрослеют, вот и внуки уже пошли. Снега и капель, летний зной и золотой листопад. Вместо старой коровы молодая – тоже Зорька. Заботы в огороде, помощь внукам. Милый родной храм.

Ноги бабки Ульяны не спешат – осторожно нащупывают коварные ступеньки лесенки: в семьдесят лет осторожность не помешает. Снежный вихрь влетает в дом вместе с мрачным хозяином. Михаил вдруг заговаривает с женой – диво дивное…

   
– Готовься к переезду. Федор с Томой переезжают в Подмосковье, к ней на родину. Хотят, чтобы мы дом продали и с ними поехали. Чтобы им денег хватило купить новое жилье…

– А как же сад-огород? Яблоньки? Смородина? А Зорька как же?

– Вот дура баба, ты что, корову с собой потащишь? Иконы твои тоже не повезем… Я сказал – нет!

На новом месте жизнь изменилась – совсем изменилась. В новом доме Ульяне не нужно готовить, нет любимых икон, лампадки, нет Зорьки. В новой жизни нет церкви. Может, и есть где-то далеко – а где, она не знает. Невестка Тамара вежлива, холодна, и бабка Ульяна чувствует, как сильно она мешает новой хозяйке дома.

– Мама, вы хоть под ногами не путайтесь, идите к себе.

– Тома, мамку не обижай!

– Да я ее не обижаю, пусть лежит себе – отдыхает! Ей уж за семьдесят! Что ей еще в ее возрасте делать? – Отдыхать…

Бабка Ульяна не верит: она что – уже старая? Как быстро жизнь промелькнула… А ей всё кажется: такая же, как раньше. Душа-то – она не старится. Душа у нее всё та же, что была у юной Ульянки с тугой толстой косой и резвыми ножками. Тело только подводит. Оболочка земная. Хочется, как раньше, побежать – а ноги еле ковыляют. Хочется полюбоваться закатом, а глаза не видят – в зоркие глазоньки словно песок насыпали. Комнату ей невестка выделила – закуток темный, без света, без окна: шкаф и кровать. Плохо жить в комнате без окна – как в тюрьме. Невестка утешает:

– А зачем вам, мама, окошко, вы всё равно видите плохо!

Бабка Ульяна выходит тихонько во двор, садится на скамейку. Чужая скамейка, чужой дом, чужой сад. От своей жизни осталась только книга заветная – Псалтирь. Невестка удивляется:

– Смотрите, мать на зрение жалуется – а читает, как молоденькая!

– Томочка, мамка эту книжку наизусть знает просто.

Тамара удивляется, смотрит придирчиво. Думает о чем-то. Вечером Ульяна слышит тихий разговор невестки с сыном:

– Книга какая-то непонятная… Я таких сроду не видывала! И написано не по-русски… Какие-то заклинания там… Федя, у тебя мать-то – колдунья!

– С ума сдвинулась?!

– Я тебе говорю: колдунья! Она недавно к нам на огород пришла, вокруг нас походила – а мы потом поссорились с тобой! Помнишь? А я заметила: у нее на ногах один тапок мой, а второй ботинок – твой. Специально так: колдует, она, Феденька, колдует!

– Томочка, ну что ты… это она сослепу не разглядела…

– Сослепу… Я вот ее книжку-то колдовскую сожгу в печке…

Нужно уезжать бабке Ульяне, нужно ехать домой. Правда, дома уже нет, но есть дочери. И храм родной, в который всю жизнь ходила. Нужно сказать сыночку, чтобы не обижался, чтобы отпустил ее на родину. Всё равно муж, Михаил, теперь ее совсем не замечает, вроде ее и никогда в его жизни не было. Копается в сарае, курит, вечерами с сыном выпивает и разговаривает на завалинке. Он, оказывается, может и разговаривать… Только с ней, Ульяной, никогда не говорил. Она и привыкла мало разговаривать. Всё больше молилась.

– Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняй…

Сынок забеспокоился – переживает за нее, просит отца:

– Отец! Мамка собралась назад, на родину. Не хочет с нами больше жить. Давай денег ей дадим с собой хоть немного – деньги-то есть у нас…

– Машину купим! Щас – деньги ей! Хочет ехать – пущай едет на все четыре стороны!

Неужели она куда-то едет совсем одна?! Вагон теплый, уютный – так бы всю жизнь и ехала. Стучат колеса в лад тихой молитве. Соседка по купе, молоденькая, добрая, заботливая, коса светлая, тугая – как у нее самой когда-то. Пирожок дала – вкусный, с капустой…

– Бабушка, куда вы едете одна да с таким плохим зрением?

– На родину. К дочкам.

Вот и дочери. Встречают – радуются мамке. Крупные, высокие, все в отца…

– Надюшка! Танечка! Здравствуйте, родные!

Чего-то насупились обе, недовольны матерью. Надюшка, старшая, первая высказывается:

– Мам, как вы с папкой могли так поступить с нами?! Дом продали, корову продали – всё Федьке досталось! Нам – ничего. Словно неродные мы… А как Федька деньги все повытряхнул из вас – не нужны, значит, стали. Теперь, значит, к дочерям решили отправить: нянчитесь, дескать, с матерью больной, слепой… Вот молодцы, вот умники-то! А мы целый день работаем! Кто за тобой ухаживать будет – ты об этом подумала?! Конечно, мы тебя примем, мы что – звери, мать родную не принять?! Таня, давай ты мамку первая к себе возьмешь.

Танечка крепко задумывается:

– Я думала – к тебе первой, а потом уж ко мне… Я ремонт затеяла… Мам, а что у тебя в сумке такое тяжелое? Книжка старая… Тяжеленная, как кирпич… Что хорошее бы привезла – а то макулатуру таскаешь!

– Боже, милостив буди мне, грешной… Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу…

Плохо под старость лет лишиться своего дома. Дочкам не до нее… Их понять можно: работают много, отдохнуть хочется, а тут, с ней, подслеповатой, как крот, еще возись… Господи, дай умереть, никого не потревожив, никому не став обузой! Раньше странницы по Руси ходили, и она сама, Ульянка, всегда этих странниц кормила-поила. И в котомку с собой, бывало, положит. А сейчас есть ли странницы? Подаст ли им кто корку хлеба?

Вот только дочерей нельзя обижать: если она совсем уйдет – они обидятся, да и люди станут дурное о них говорить… Нет, совсем уходить она не станет, а так – даст им немного отдохнуть от себя, старой… До ближайшего монастыря дойти разве? А там еще в один… Дойдут ли ноги?

Зимний вечер, синие сумерки. В кухне большой уютной квартиры вкусно пахнет пирогами. Надя, посматривая на экран телевизора над головой, крутит диск телефона, устало зевает:

– Тань, мамка у тебя? Как – нет?! Она в церковь два дня назад ушла. С книжкой своей дурацкой. Записку оставила – каракули какие-то, типа, не беспокойтесь, а дальше ничего не разобрать… Я думала, она к тебе поехала… Она к тебе приходила?

– Нет, не приходила…

Пустая остановка. Одинокая маленькая фигурка на ледяной скамейке. Снег всё метет и метет, тает на мокрых щеках. Что там за снежной пеленой? Бабка Ульяна вглядывается вдаль сквозь песок в глазах, а губы шепчут привычное:

– Ненавидящих и обидящих нас прости, Господи Человеколюбче. Благотворящим благосотвори. Братиям и сродникам нашим даруй яже ко спасению прошения и жизнь вечную…

От автора: Имя бабушки Ульяны – настоящее. Кто сможет, помяните, пожалуйста, о упокоении рабы Божией Иулиании, кроткой смиренной молитвенницы.

Ольга Рожнёва

26 февраля 2015 года

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/77521.htm

0


Вы здесь » БогослАвие (про ПравослАвие) » ПОЛЕЗНЫЙ АРХИВЧИК!! » Читальный зал.