Вверх страницы

Вниз страницы

БогослАвие (про ПравослАвие)

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » БогослАвие (про ПравослАвие) » ПОЛЕЗНЫЙ АРХИВЧИК!! » Читальный зал.


Читальный зал.

Сообщений 61 страница 90 из 106

61

http://s18.rimg.info/1ec18fbbd359a0a6b15f7db89f9dbe40.gif

Фрагменты из "Афонских рассказов" А.Л.Дворкина

ЮГОСЛАВИЯ И ЮГОСЛАВЫ

Несколько анекдотичных ситуаций сложилось в Югославии, когда мы с Джеффри автостопом проезжали эту страну по пути из Лондона на Афон. Туда наш путь лежал через Бельгию, Голландию, Германию, Австрию и Югославию, а назад - через северную Грецию, Италию и Францию. Честно говоря, подъезжая к югославской границе, я несколько побаивался: все-таки социалистическая страна, хоть и не за железным занавесом, С тех пор я уже много раз бывал в Югославии и очень полюбил эту землю. Но тогда все было впервые. Вопреки моим треволнениям въехали мы нормально, пограничники отнеслись к нам вполне спокойно. И вот я опять в социалистической стране. Тут и возникла первая анекдотичная ситуация. Переехав через границу, мы сели выпить кофе в каком-то кафе в маленьком словенском городке. Мимо по площади проходила группа рабочих - по-видимому, шахтеров: они были в брезентовых робах и страшно перепачканы, с черными лицами. Джеффри посмотрел на них и говорит: «Смотри-ка, ЧЕРНОГОРЦЫ!» В самом деле, с точки зрения этимологии все было верно: и гора (шахтеры), и чернота присутствовали.

То была Словения, а потом мы въехали в Хорватию и, наконец, в Сербию. К Сербии я относился очень трепетно: впервые после моего крещения я оказался в православной стране и не мог дождаться встречи с православными братьями. И вот нас подобрал на дороге водитель, в машине у него даже были какие-то иконки, что меня очень порадовало. Он спросил: «Откуда вы?» Я сказал, что из Америки. Он заинтересовался: «А в Америке какая религия?» Мы говорим: «По большей части там протестанты, но есть и католики, и православных тоже немножко есть». Наш водитель это как-то пропустил мимо ушей. Потом мы проезжали мимо явно православной церкви, я перекрестился, он посмотрел на нас и спрашивает: «Вы что, православные?» Говорю: «Ну да, конечно». И тут он произносит: «А я римо-католик».

Следующий подвозивший нас водитель, узнав, что мы американцы, спросил, много ли в Америке баптистов. Мы сказали, что, конечно, хватает, но что в Америке есть и православные. Он ответил, что православные есть и в Сербии, но ему это не очень нравится, потому что он баптист.

Потом мы шли по дороге вдоль поля, на котором замечательный колоритный старик с длинной седой бородой и в овчине пас овец. Я возрадовался, что наконец-то я вижу православного брата, и закричал ему громко: «Бог в помощь!» Он мне в ответ: «Господь с вами!» Я еще больше возликовал. Старец подошел поближе и вопрошает: «Откуда вы?» Я говорю: «Из Америки». Он поправил в руке палку: «А в Америке адвентистов много?» Я отвечаю: «Не знаю и знать не хочу. Мы православные». «А я адвентист», — заявил старик. Так, впервые проезжая через Сербию, мы так ни разу и не встретили ни одного реального воцерковленного православного. Правда, ехали мы быстро: за два дня проехали всю Югославию сверху вниз. Первого православного мы встретили уже в Греции.

Знакомство с православной Сербией состоялось у меня пару лет спустя, когда я уже с другим своим другом специально отправился на ее поиски. Та поездка была замечательной — настоящее паломничество по православным монастырям Сербии, Македонии, Косова, по старым храмам, многие из которых, увы, уже недоступны, особенно что касается Косова. Через полгода, зимой, я организовал двухнедельную насыщенную экскурсию по сербским монастырям для трех своих друзей из Америки. Мы арендовали машину, я заранее составил маршрут, и мы совершили удивительное по красоте зимнее паломничество. Главным неудобством был холод: та зима выдалась нетипично для Балкан студеной и снежной, что еще больше породнило в моем сознании сербские монастыри с русскими.

КАК ДЕЛАЮТ БРЫНЗУ

И чтобы закончить с сербскими историями, расскажу еще одну. Раз ночь застала нас на дороге среди каких-то построек и распаханных полей — там, где и разложить спальный мешок было негде. Ловить машину в темноте не имело никакого смысла, и мы пошли отыскивать себе ночлег. В одном домике горел свет, мы постучались туда и попросились переночевать. Там жила чета пожилых сербских крестьян — старичок со старушкой. Нас они приняли очень радушно, пригласили за стол разделить их скромный ужин: жареный перец, брынза, помидоры, лук, хлеб. Стали расспрашивать, чем мы занимаемся. Я тогда уже учился в докторантуре и представился студентом. Слово это было им незнакомо, они попросили пояснить. «Ну, что-то вроде школьника, — говорю, — учусь разным вещам». Хозяева наши были поражены. «Как это может быть? Такой взрослый и все еще школьник. Я вот два года в школе учился, — говорит дедушка. - Сколько же учишься ты?». Я стал считать на пальцах: десять лет школа, потом университет, академия, докторантура... «Девятнадцать лет уже», — говорю. «Ну и ну! — разводят руками крестьяне, — какой ученый человек, наверное, все уже постиг, все знать должен. Кушай брынзу, мы сами делали». И тут я совершил роковую ошибку: я спросил, как они делают свою брынзу. Разочарование было полным и необратимым: «Учишься девятнадцать лет и все еще не знаешь, как делают сыр? Чему же ты учишься? И зачем тогда так долго учиться?» Крыть мне было нечем. Со своей точки зрения, они были совершенно правы. Я ощущал себя абсолютным неучем, и, наверное, вполне заслуженно.

МАШИНА ВРЕМЕНИ

Есть в Иерусалиме туннель, который сохранился до наших дней со времен пророка Исайи. Свидетельство о нем можно найти в двадцатой главе 4-й Книги Царств. Во время осады города ассирийцами по этому туннелю в Иерусалим поступала вода. Собственных источников водоснабжения в городе не было, и царь Езекия заблаговременно распорядился прорубить в скале туннель - чтобы обеспечить город водой на время осады. Теперь по этому туннелю можно спокойно пройти: вода сочится только по дну, снимаешь ботинки, зажигаешь свечку (или фонарик) и шлепаешь босиком весь путь от начала до конца (всего метров восемьсот) через всю скальную породу.
Этот туннель остался неизменным на протяжении тысячелетий. На стенах видны следы работ подданных царя Иезекии; можно понять, как и чем они рубили - где киркой, где мотыгой. Можно вложить руку в эти следы от ударов и почувствовать связь с человеком, который когда-то оставил эту вмятину, то есть материальную связь с современником пророка Исайи. Своего рода машина времени...
...Странное и удивительное чувство - ощущение восстановленной преемственности поколений. Видеть, держать в руках, рассматривать вещи, которые были оставлены в этом месте кем-то, почти в доисторические времена. На Афоне мне довелось почувствовать то, что, может быть, чувствовали археологи в Помпеях: известно, что когда город раскопали, все там было засыпано вулканической пылью и пеплом, поэтому сохранилось в том виде, как было в день катастрофы. Это сравнение приходит на ум, когда я вспоминаю об афонском монастыре св. Пантелеймона, где я будто бы попал в дореволюционный мир. Мир, в котором ничего не менялось, мир, который был законсервирован во времени. Будто бы мне с помощью машины времени удалось прикоснуться к тому, чего уже нигде не оставалось в едином ансамбле. Старые портреты, старые интерьеры, старые книги... Более того, я даже пил там дореволюционный чай. То есть чай, который был привезен в монастырь еще до революции. К моему времени он уже кончался и монахи довольно редко его использовали - угощали только особых гостей, остатками как еще полвека назад казалось, неисчерпаемых запасов. Я бережно раскрывал старые упаковки чая, запечатанного когда-то и кем-то, давным-давно... Упаковки, которые были куплены на пожертвования каких-то благочестивых людей, чьи имена навсегда сокрыты от меня. И вот мне выпало раскрывать эти упаковки теперь, заваривать их чаи, пить его и поминать неизвестных благотворителей... Эти люди когда-то жертвовали на монастырь, помогали деньгами, присылали посылки... В итоге их жертва дошла до меня уже в конце XX века.

РУССКИЙ МОНАСТЫРЬ

Пантелеймоновский монастырь был тогда, во время моего первого приезда на Афон (летом 1981 года), в страшном запустении. Как брошенный, опустошенный город. В начале века там жили около трех тысяч монахов. Но после революции пополнения почти не было, разве что только из числа эмигрантов. Правда, в начале семидесятых годов на Афон впервые отпустили небольшую группу монахов из Советского Союза, а незадолго до моего первого приезда туда прибыла вторая группа. Выпускать из СССР их не хотели, потому что монахи, которые селились на Афоне, получали греческое гражданство, а это фактически означало эмиграцию. С другой стороны, и греческие власти с большой подозрительностью относились к выходцам из Советского Союза. В итоге в огромном монастыре жили в то время лишь около двадцати монахов, половина из которых были очень старенькими. Поэтому поддерживать поря док на всей огромной территории, во всех зданиях, было невозможно. Несколько громадных корпусов стояли выгоревшими после страшных пожаров и смотрели на мир почерневшими пустыми проемами окон.
Немногочисленных гостей монастыря селили в гостинице, которая тогда была в ужасном состоянии - вроде нью-йоркских трущоб. Теперь уже отремонтирована, сияет кафелем и побелкой и до краев заселена паломниками. Здание гостиницы расположено за пределами монастыря. Но поскольку я был, во-первых, русский, а во-вторых, студент духовной академии, то меня пустили в сам монастырь, и жил я в монашеской келий.
Помещений было, как мне показалось, многовато даже для трех тысяч человек, корпуса, корпуса, корпуса... А сколько там было гостевых комнат и апартаментов для самых почетных паломников! По коридорам можно было бродить бесконечно: заходить, например, в гостиную, где принимали генералов, в специальные великокняжеские апартаменты, архиерейскую приемную... Ничего с тех пор не изменилось: те же портреты висели на стенах, те же бумаги лежали разложенными на столе; можно было просто доставать, листать, смотреть какие-то записи, дотрагиваться до вещей, которые оставались в неприкосновенности с тех пор... В монастырской библиотеке я мог листать рукописные книги X, XI века, написанные на пергаменте, с иллюстрациями, - то, что хранится в музеях под пуленепробиваемым стеклом. Мне довелось прочесть рукопись воспоминаний будущего архиепископа Брюссельского Василия (Кривошеи на), который в период между двумя войнами был насельником монастыря и исполнял послушание библиотекаря. Эти тетрадки, исписанные четким и ясным почерком выдающегося богослова современности и будущего архиерея я читал день или полтора напролет, оторваться было невозможно. Конечно, сейчас этот труд уже издан, и найти его и прочесть может каждый. Но то была первая - самая непосредственная, по свежей памяти, редакция книги - рукопись афонского монаха.

АФОНСКАЯ ЧИСТОТА

Вообще Афон - удивительное место. Отчасти потому, что когда представляешь себе сообщество, где нет ни одной женщины, где одни мужчины, то вырисовывается образ, ну скажем, квартиры холостяка: с пригоревшей яичницей на сковородке, разбросанной одеждой, где все кругом перевернуто и паутина по углам. Но на Афоне совершенно не так. Это идеальный поря док, идеальная чистота. Это какое-то особое, удивительное, сердечное отношение друг к другу. Конечно, как и все места на нашей пораженной грехом земле, Афон далек от идеала. Но, по-моему, это такое место, где все как-то ближе к идеалу. Ощущение намоленности этой почвы не покидает ни на минуту - стоишь ли ты в византийском храме, нимало не изменившемся со времен строительства, поднимаешься ли в горы мимо жилища отшельника, сидишь ли в библиотеке десятивекового монастыря...

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

+1

62

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

продолжение...

ВИЗАНТИЙСКОЕ ВРЕМЯ...

Вся внутренняя афонская жизнь - жизнь совершенно особенная, по сути своей, такая же, как во времена Византии - без электричества, без машин... Так было еще в 80-е гг., сейчас, к сожале нию, многое изменилось...
Подсчет времени - тоже византийский. Полночь это закат, и все остальное время отсчиты-вается от заката. И каждый месяц часы подводятся, потому что каждый месяц закаты в разное время. При этом в разных монастырях время от личается, потому что одни находятся ближе к морю, другие - высоко в горах. Вообще же время на Афоне будто бы неподвижно.

ЛЕПТА РОССИИ

Удивительно, как много русского было вложено в Афон. В любом, даже "самом греческом" монастыре, всегда находишь что-то от русской культуры: дары ли царской семьи (не обязательно последней, может быть, более ранних поколений), русские ли блюда, самовары, еще что-то... Связь с Россией постоянно ощущается. Или вдруг ты узнаешь, что монастырь горел и был отстроен на деньги, собранные в России.

ЦВЕТОК В СТАКАНЕ

Ощущение этой особости места приходит еще и оттого, что каждый человек старается исполнить желание другого, до того, как это желание будет высказано вслух. В ответ вы тоже стараетесь угадать желание другого человека, исполнить его с опережением. И такое служение ближнему доставляет удивительную, особую радость. Мне вспоминается один эпизод. Мы прибыли на Афон вместе с моим другом православным американцем Джеффри Макдональдом (то была моя вторая поездка, летом 1982 г.).
Одну ночь мы провели в монастыре Пантократор. Мы засиделись на балконе допоздна - то есть до тех пор, пока совсем стемнело, - разговаривали с насельником монастыря - греческим монахом. Потом разошлись по своим кельям, и когда мы уже ложились спать, в дверь вдруг постучали. Открываем - оказывается, тот самый монах, который с нами разговаривал. Он принес нам стакан с водой, а в стакане - огромный, закрытый еще бутон цветка. Он сказал: "Вы поставьте его на окно. Утром, когда рассветет, он раскроется, и первое, что вы увидите, когда вернетесь в келью после литургии, - это раскрывшийся цветок". С этим монах ушел.
Это было настолько удивительно, настолько не так, как во внешнем мире... На Афоне же совершенно естественно воспринималось то, что человек хотел просто порадовать гостей красотой цветка.

МОРСКАЯ ПЕХОТА

Здесь практически в неизменном виде сохранились правила богослужения средневекового византийского христианства. Храмы освещаются только свечами и лампадами. Значительная часть службы проходит почти в полной темноте - скажем, шестопсалмие монахи читают только по памяти. Наизусть читают и многие другие части богослужения. Полунощница и утреня начинаются затемно, так как ночь - это время, когда монахи бодрствуют. Мир спит, в темноте господствуют силы тьмы, и монахи - воины Христовы, выходят на бой, защищая и охраняя всех нас.
Один американский профессор антропологии сделал весьма интересное, особенно для неправо славного человека, сравнение, проведя параллель между известным ему монашеством и армейскими подразделениями. "Если французских бенедиктинцев можно сравнить с пехотой, а итальянских францисканцев, недисциплинированных и бесшабашных - с ВВС, то афонские монахи - это морская пехота, с ее жесткой дисциплиной и тяжелейшими испытаниями при подготовке. Но зато этим элитным, всегда находящимся в наилучшей форме бойцам не страшен никакой враг!"

РАСПОРЯДОК ДНЯ... И НОЧИ

В разных монастырях утреннее богослужение начинается по-разному, по нашему времени - от половины второго до половины четвертого, и продолжается, соответственно, до половины седьмого - половины девятого утра, когда заканчивается литургия. В греческих монастырях каждый монах обычно причащается три раза в неделю, поэтому за каждой литургией много причастников. После богослужения, если это не постный день, монахи расходятся выполнять послушания и около полудня собираются на завтрак. Потом обычно дневной отдых: как во многих жарких странах, сон на Афоне делится пополам - немного ночью, немного в самое жаркое время дня. После этого опять послушание, ближе к закату - вечерня, в течение примерно часа, потом ужин. Если это постный день, то это первая и последняя трапеза. Если не постный день, то обычно на ужин часто едят то же, что и ели на завтрак, только уже холодное. После ужина - повечерие. Когда стемнеет, ворота закрываются, и дальше каждый монах рассчитывает свое время сам -ведь есть еще индивидуальное вечернее келейное правило. И даже если служба начинается в полтретьего ночи, то монахи просыпаются не меньше чем за час до этого, чтобы исполнить свою келейную утреннюю молитву.
Под праздники служат всенощную, в прямом смысле этого слова - она длится всю ночь. Самая длинная служба, на которой мне доводилось бывать, продолжалась часов шестнадцать: великая вечерня началась примерно в восемь вечера, а литургия отошла около полудня. Но то был престольный праздник монастыря. Обычная всенощная длится часов семь-восемь.
Много раз я слышал на Афоне, что такая интенсивная молитвенная жизнь не проходит "безнаказанно" - если человек все время проводит в церкви, если он все время молится, ежедневно открывает помыслы, если он, даже не будучи хорошим, все время стремится быть таковым, он не может не начать меняться к лучшему...

ВКУС ХЛЕБА С АЙВОЙ

Еда на Афоне очень простая, постная. Сами монахи едят очень мало, по понедельникам, средам и пятницам полагается только одна трапеза в день, но для гостей устраивают дополнительную - после утреннего богослужения. На завтрак обычно подают травяной чай, хлеб, варенье. Хлеб из муки грубого помола пекут один раз в неделю или в десять дней и едят, пока не кончится, и только после этого выпекают новый. Поэтому афонский хлеб, как правило, черствоватый. Но однажды я пришел на утреннюю трапезу, где был свежевыпеченный хлеб, еще горячий. Кроме хлеба, подавали чай и айвовое варенье. Я, как обычно, намазал хлеб вареньем, откусил и совершенно замер от ощущения потрясающей интенсивности вкуса - настолько оно было неожиданное, хотя то были самые простые вещи.
Мы привыкли в нашей жизни к простым вещам, мы их не замечаем, совершенно не ощущаем их вкуса, не ощущаем радости, что они нам приносят, - нам всегда хочется чего-то более сложного, изысканно утонченного, которое быстро тоже приедается, и так без конца. Но вот тот завтрак после нескольких недель жизни на Афоне как бы заново открыл красоту самых простых вещей, и надо сказать, что более вкусного завтрака у меня никогда в жизни не было.

ЧУВАШСКАЯ ПСАЛТИРЬ

На Афоне я многое узнавал о церковной жизни в России: живя в эмиграции, я, по сути, совсем ничего не знал о церковной жизни в провинции, о жизни простых верующих. Мне очень запомнился разговор с одним молодым диаконом. Он был чуваш. В их семье все были очень верные православию. Он рассказывал о том, как в детстве они с матерью и другими его братьями и сестрами ходили в церковь. Ближайшая церковь находилась в сорока километрах от их села. Автобусов не было, шли пешком. Выходили в пятницу утром и в субботу к вечеру добирались до места.
Шли через снег, через непогоду, ночевали где-то вблизи храма и на следующее утро шли на литургию. Еще этот диакон показывал мне рукописные книжки, которые приготовила ему младшая сестра, когда узнала, что он уезжает на Афон. Там был Служебник по-чувашски, переписанный от руки, такая же рукописная Псалтырь, еще что-то... Девочка хотела переписать весь Новый Завет, но услышала от кого-то, что Новый Завет по-чувашски уже издан Библейским обществом и его легко достать за границей. Потом оказалось, что Библейское общество чувашского Нового Завета тогда пока еще не переиздавало.
Честно говоря, над этими общими тетрадками в клеенчатых обложках, над этими непонятными словами, написанными кириллицей, я прослезился. Это же настоящий подвиг веры, какие нечасто можно встретить в наши дни! Девочке было шестнадцать лет. Я представлял ее себе - чем она могла бы заниматься: куда-то ходить, как-то общаться со сверстниками, бегать на дискотеки, или вот - сидеть долгие вечера, переписывать - для того, чтобы брат смог прочесть на родном языке. Причем переписано было всё шариковой ручкой, двумя цветами - красным и синим, очень ровным красивым, хотя и детским почерком. Я помню из своего детства: стараешься написать что-нибудь покрасивее. Первые строчки выходят - загляденье! А дальше и буквы начинают получаться кривоватыми и помарки появляются, и строчки начинают приплясывать... Но в этих тетрадях все было не так: почерк был красивый и ровный от начала до конца, а помарок не было вовсе! Диакон рассказал, что после революции ничего из православной литературы по-чувашски не издавалось, поэтому дома, если служили на родном языке, пользовались либо обветшавшими дореволюционными книгами, либо переписывали.

ИСПЫТАТЕЛЬ

Другой монах рассказал мне о своем друге, диаконе из России. Он был летчик-испытатель, проверял самолет. Самолет зашел в штопор и полетел на землю. Летчик был неверующим, никогда не задумывался о Боге, и вдруг, летя штопором вниз, вспомнил, как бабушка рассказывала про святого Николая. Он успел проговорить про себя: "Святой Николай, помоги!" И вдруг самолет развернуло у самой земли, и он мягко сел на колеса. Летчик был в состоянии шока. Его вытащили из машины, он не мог ни согнуться, ни разогнуться. Через несколько дней после того, как пришел в себя, он сказал, что будет служить Богу в Церкви. Естественно, все его отговаривали, жена отказалась за ним следовать. Он ушел в отставку и принял монашество.

ЛЕГКО ЛИ БЫТЬ МОНАХОМ

Однажды - в мою четвертую поездку на Афон - уже из России, в 2001 году - мой знакомый, предприниматель, довольно состоятельный человек, стал расспрашивать одного монаха греческого монастыря о его жизни. Ему все хотелось узнать, сложно ли быть монахом. На это монах (принявший православие француз из старой хорошей семьи) сказал ему, что быть монахом очень просто; сложнее всего - стать монахом, решиться на это. С тех пор как он монах, каждый день для него - это праздник: весь груз житейских забот с него снят, он может спокойно размышлять о своей духовной жизни, разговаривать с Богом, молиться Богу. Жизнь же в миру намного тяжелее: нужно думать о хлебе насущном, нужно кормить семью, а это постоянно отвлекает. Он сказал, что преклоняется перед подвигом тех христиан, которые живут в миру, и очень их уважает, потому что у него в этом смысле жизнь несравненно легче.

ОТЕЦ МАКСИМ

Вообще на Афоне можно встретить монахов со всех концов света, из самых разных стран. Чтобы здесь остаться, монаху достаточно просто приехать в один из монастырей, и если его там примут, то на этом дело и заканчивается. Никаких особых требований или условий выполнять не надо. Однако желающих остаться на Афоне навсегда не так уж много. Дело в том, что жизнь здесь довольно тяжелая, не каждый может это выдержать. Это постоянное недосыпание, недоедание, долгие службы... Но в принципе, это очень здоровый образ жизни, и большинство афонских монахов в очень хорошей физической форме.
Как-то мы с Джеффри Макдональдом решили подняться на вершину горы Афон - 2033 метра над уровнем моря, причем гора начинается прямо от моря, так что подниматься нужно все эти метры до одного. Начали подъем мы вечером, так что, поднявшись метров восемьсот, стали искать ночлег. Постучались в одиноко стоящую келью (хижину с домовой церковью, где обычно живут один-два монаха) и были встречены почтенного возраста старцем с густой белой бородой. Старец назвался архимандритом Максимом и очень обрадовался, узнав, что я из России. Оказалось, что когда-то давно он стажировался в Московской духовной академии и до сих пор неплохо говорил по-русски.
Отец Максим подвизался на Афоне уже без малого пятьдесят лет, а последние годы поселился в этой келье в поисках уединения. Принял он нас как родных, на ужине не знал, чем еще попотчевать, открывая одну консервную банку за другой из своих совсем небогатых запасов. Наутро, после литургии, снабдив хлебом и оливками и показав дорогу, он отпустил нас на гору. Мы пошли налегке, оставив все свои вещи у него, чтобы забрать их на обратном пути. Подъем был довольно крутой, но за каждым поворотом открывались такие виды, что дух захватывало. Мы часто останавливались, передыхали, оглядывались, делали фотографии, читали молитвы и псалмы. Когда кончилась зона леса и горная порода стала выходить наружу, мы остолбенели - это был сплошной белый мрамор! В конце концов, вся растительность кончилась и мы продолжили свое восхождение среди сверкающего на изломах белого мрамора. Ничего подобного видеть мне не приходилось - я вдруг оказался в какой-то давно забытой русской народной сказке моего детства: "А за тремя морями, за тремя лесами стоит, касатик, беломраморная гора"!
На вершине - малюсенькая часовня, посвященная Преображению Господню (там служат всенощную и литургию раз в год - на этот праздник), а чуть выше нее - большой железный крест, венчающий гору. Мы немного посидели на камнях, обследовали окрестности, спели тропарь Преображению и потихонечку пошли назад. Всего вся дорога туда и обратно до кельи отца Максима - заняла у нас около шести часов. "Где вы были так долго? Я уже начал волноваться за вас, - встретил нас старец. - Надеюсь, ничего не случилось?" Мы заверили его, что все в порядке, просто поднялись и спустились. "Тогда вы, наверное, вычитали там на вершине всенощную, - предположил отец Максим, - иначе где бы вы пропадали так долго? У меня эта дорога занимает не более двух часов!"

ДЖОРДЖИО

Бывали случаи, когда уже решившие остаться на Афоне люди отступали назад. Так, один мой замечательный римский знакомый, из русских эмигрантов, православный архимандрит отец Гермоген, поведал мне историю своего духовного чада - православного итальянского барона, профессора. Этот барон очень любил ездить на Афон и хотел стать афонским монахом. Но отец Гермоген все не благословлял его на этот шаг. В конце концов, он собрался и уехал без благословения отца Гермогена. Поселился на Афоне в одном из монастырей, стал послушником, прожил так около года, очень ревностно выполнял все правила и послушания и радовался такому повороту в своей жизни. Потом через год игумен ему сказал: "А теперь, Джоржио, готовься, завтра вечером будет твой постриг". Джоржио всю ночь не спал: думал про свою тетю в Риме, думал про свое поместье в Калабрии, про маму, которая в этом поместье, еще про что-то... Утром, как только рассвело, он собрал чемоданчик - и назад в Рим.

"ОБНАЖЕННЫЕ ОТЦЫ"

А ведь на Афоне есть множество исключительных подвижников. Во многих монастырях вам рас скажут об "обнаженных отцах", уединенно живущих в пещерах на недоступном скалистом южном окончании полуострова и много лет не имеющих никаких контактов в людьми (кроме избранного брата, приносящего им Причастие), так что даже и всю одежду износили уже. Непременно расскажут о том, как какие-нибудь немецкие туристы случайно забрели в одну из таких пещер и увидели там следы скудного жилья, но не нашли обитателей. Потом они, дескать, рассказали об этом в ближайшем монастыре, взялись продемонстрировать эту пещеру, но уже не смогли ее отыскать...
На вершине горы Афон мы с Джеффри обнаружили нечто подобное - даже не пещеру, а щель между двумя глыбами мрамора. Там лежала соломенная подстилка, а рядом стояла железная бочка с ржавой водой, в которой плавал полиэтиленовый мешок с листьями салата. Когда мы спускались, мы встретили жителя вершины - сравнительно молодого (черная борода) монаха в стареньком выцветшем подряснике. Он поднимался наверх, неся глиняный кувшин с питьевой водой (ближайшая к вершине питьевая вода на уровне 1200 метров). Мы попросили его благословения, спросили его имя (оказалось, монах Дамаскин) и предложили остававшиеся у нас хлеб и оливки, которые он, к нашей радости, принял. Вот такая мимолетная афонская встреча...

ЧЕТЫРЕ ДНЯ

...Когда я в первый раз ехал на Афон, я совсем не представлял себе, что я там увижу. Я думал о нескольких монастырях, которые можно будет обойти за пару дней и оставил Афон на самый конец своего первого месячного путешествия по святым местам Греции. Я рассчитывал пробыть там четыре дня. Но, конечно, все вышло иначе. Афон оказался громадным полуостровом - около 80 километров длиной и до 8 шириной. Причем это расстояния по прямой, а когда идешь пешком горными тропами, они, естественно, чуть ли не удваиваются. Машин тогда почти что совсем не было, так что максимум, на что можно было надеяться - это подгадать и подъехать часть пути на катере, раз в день проходящего вдоль берега. Афон меня потряс. Естественно, я отказался от всех остальных своих планов и оставался там десять дней - сколько только мог.
Я просчитал все по часам: утром уезжаю на катере с Афона, потом пересаживаюсь на автобус до Салоников, оттуда ночным автобусом еду в Афины, а наутро у меня был самолет в Нью-Йорк. В аэропорт я прибывал за два часа до отправления, то есть все сходилось до последнего мгновения.
Уезжать не хотелось страшно, но делать было нечего. Последнюю ночь я провел в Пантелеимоновском монастыре. Утром, перед прибытием катера я зашел попрощаться с отцом Сергием, с которым мы очень подружились. И тут отец Сергий говорит: "Ты зачем уезжаешь? Останься еще дня на четыре". Я ответил, что очень бы хотел остаться, но не могу, так как у меня назавтра билет на самолет до Нью-Йорка. Отец Сергий повторяет: "Послушай меня, оставайся дня на четыре". Я снова ответил, что не могу, хотя уезжать мне совсем не хочется, что у меня на душе кошки скребут, что он разрывает мое сердце, но что если я свой самолет пропущу, то билет самый дешевый билет до Америки пропадет, и вернуться мне будет не на что, а в это время начнется учебный год и вообще, отец Сергий, вы не понимаете, тут Афон, тут все по-другому, а там мир, там самолеты летают по рас писанию, опоздавших не ждут и билетов не возвращают... Но отец Сергий со странной настойчивостью снова и снова повторял про четыре дня, на которые я должен остаться. В конце концов, я не выдержал: "Ну, все, отец Сергий, до свидания, вот мой катер, я пошел, надеюсь, еще вернусь, и мы с вами увидимся", - и уехал.
В Салониках я сел в ночной автобус, приехал в афинский аэропорт. Весь взмыленный, с опозданием, несусь к своему самолету, подбегаю к стойке и вижу: висит большое объявление о том, что началась забастовка авиадиспетчеров, и все полеты на четыре дня отменены... Возвращаться на Афон не было ни денег, ни специального разрешения. Так что четыре дня я сидел в Афинах - пыльном, душном, жарком городе и думал о своих грехах.

ГЛАВНОЕ ДЕЛО НА ЗЕМЛЕ

Возможно, после моего рассказа, после других рассказов об Афоне создается впечатление, что это довольно удаленное от реальной жизни место. Это не так. Афонская жизнь, на мой взгляд, - самая реальная жизнь из того, что есть. Скорее даже, это мы все живем какой-то полуреальной жизнью, в постоянном беге, в постоянной занятости, стрессах, попытках удовлетворить потребности, строить планы, реализовать мечтания, которые почему-то не реализовываются... На Афоне живут, выражаясь современным языком, очень "конкретной" жизнью. Очень земной, конкретной, наполненной жизнью. И занимаются афонские монахи самым главным на земле делом - молитвой обо всех и за всех. Кто знает, не было бы Афона и афонской молитвы, продолжался ли бы еще наш мир?..

О КРОЛИКАХ, КОТЯТАХ И КУВШИНЕ С МОЛОКОМ

Из каких только стран туда не приезжают! Можно говорить об особом притяжении Православия, которое испытывают многие люди иных религиозных традиций. И зачастую это притяжение «срабатывает» через Афон. С некоторыми встреченными на Святой Горе паломниками у меня завязались длительные отношения. Об одном из таких людей я хочу сейчас рассказать.

Когда мы с Джеффри Макдональдом автостопом добирались от Лондона до Афона, то на самом последнем этапе нашего долгого пути, Салоники – Уранополис, пришлось купить билеты на автобус и пересесть на платный транспорт: иначе последующие несколько десятков километров по проселочным дорогам мы добирались бы неизвестно сколько.

В автобусе мы заметили молодого итальянца, о чем-то допрашивавшего водителя, правда, совершенно безуспешно, так как оба говорили лишь на своих родных языках. Поскольку сразу после эмиграции из Москвы я провел четыре месяца в Италии в ожидании американской визы и сколько-то итальянского успел набрать, а сейчас, спустя пять лет, что-то еще помнил, то вмешался и предложил свои переводческие услуги. Так мы познакомились с Марко, с тех пор ставшим одним из самых близких моих друзей (вот они – афонские подарки на всю жизнь). Живет он в сорока километрах к северу от Милана в городке Индуна Олона совсем недалеко от швейцарской границы.

Марко был благочестивым римо-католиком, впервые услышавшим о Православии и решившим отправиться на Афон – в самую его сердцевину, чтобы получить информацию, так сказать, из первых рук. Мы с Джеффри стали первыми православными, с которыми он познакомился. С тех пор его интерес к православной вере не ослабевает, хотя позиции свои он не сдает без самого тщательного исследования. Помню, как после одного жаркого спора Марко, обозначив точку на ладони, сказал: «Предположим мы – тут». Потом он обозначил другую точку: «А Бог – тут». Далее, он провел прямую между двумя точками: «Православие приводит нас к Богу так». Затем он провел между этими же точками извилистый и длинный зигзаг и, с надеждой взглянув на меня, спросил: «Как ты считаешь, но хоть так попасть к Богу у нас, у католиков, есть шанс?» Как и в разговоре с датским учителем, я был тронут смирением и верой моего друга.

Конечно, резонно задать вопрос, почему он так и не стал православным? Тут встает очень важная проблема инкультурации. Для многих, даже теоретически согласных с правотой православия, оно остается чужой – русской, греческой, румынской верой. «Да, этим народам больше “повезло”, – рассуждают такие люди, – им открыта полнота истины. Но у нас есть собственный путь, следуя по которому, спасались наши предки».

Принять православие для них равносильно измене собственной традиции, обычаям и обрядам, впитанным с молоком матери. И чем больше человек связан со своими корнями, тем сложнее ему сделать этот шаг. Американцу это легче, чем европейцу, а особенно такому европейцу, как Марко: не просто итальянцу, но жителю Ломбардии, и не просто Ломбардии, но ее северного, горного края, всей толщей бесчисленных поколений связанных с этой землей. Марко знает своих предков на много поколений назад, и все они были ревностными римо-католиками, да и сейчас вся его семья и весь круг его друзей и общения тесно связан с тамошней активной церковной жизнью. Весь этот груз, к сожалению, делает принятие им православия чрезвычайно проблематичным. Но с другой стороны, невозможное человекам возможно Богу, тем более что Марко к своей христианской вере относится очень серьезно и по части чистоты жизни, молитвы и добрых дел может служить примером для весьма многих…

Познакомившись с Марко в автобусе, мы вместе доехали до Уранополиса, вместе поужинали в придорожной забегаловке, вместе переночевали на пляже в своих спальных мешках, а затем рано утром погрузились на катер и отправились на Святую Гору. Когда истекли четыре полученных им дня, Марко, потрясенный увиденным, отбыл на родину, пригласив нас погостить у него, когда, по пути назад, мы будем проезжать через его края.

Пробыв месяц на Афоне, мы доехали до Патраса, где навестили моего однокурсника по Св.-Владимирской академии (он был греком и проводил лето у родителей), оттуда на пароме прибыли в Бриндизи и неспешно автостопом поехали на север – в Рим, Умбрию, Тоскану, Эмилию Романью и, наконец, в Ломбардию, столицей которой является Милан. Все это время я практиковал свой полузабытый итальянский и кое в чем преуспел. Во всяком случае, дней через десять, когда мы доехали до Милана, устную речь я уже понимал довольно свободно и болтал, хоть очень неграмотно, но бегло.

В Милане мы купили телефонные жетоны и стали звонить Марко. Но тут вышла заминка: пожилая женщина, ответившая на мой звонок, явно говорила по-итальянски, но при этом я ровно ничего не мог понять!

Переспросив несколько раз и убедившись в безнадежности затеи, я стал отлавливать англоговорящих прохожих. Найдя подходящего человека, я попросил его провести переговоры вместо меня. Оказалось, что на звонки отвечала бабушка Марко, коренная ломбардка, умеющая говорить лишь на местном диалекте, разительно отличающемся от стандартного языка. К счастью, мой переговорщик тоже оказался из тех краев и понимал диалект. Все в конце концов разрешилось, через пару часов в Милан приехал Марко и забрал нас к себе домой.

Он жил с родителями в просторном, хотя еще недостроенном, доме на северной окраине своего городка у самого подножия Альп. Отец его, полжизни проработавший в типографии, только что вышел на пенсию, и, построив свой дом и заведя натуральное хозяйство, с наслаждением работал на земле. При доме был большой фруктовый сад, огород, птичник и крольчатник. Мать Марко с большим удовольствием подавала на стол собственную продукцию. Сам наш новый друг учился на юридическом факультете миланского университета, а сейчас, летом, помогал родителям по хозяйству. Семья была дружная и очень гостеприимная, приняла нас, как родных. Мы прожили у Марко дня три, во время которых он ежедневно возил нас по окрестностям, показывая местные достопримечательности и знакомя со своими многочисленными друзьями. Меня итальянцам представляли как Сашу – всем очень нравилось такое экзотическое русское имя почему-то с женским окончанием, а Джеффри у них проходил, как Гофредо – итальянский эквивалент имени Готфрид, вариантом которого является Джеффри.

Тут и произошла забавная история, которую я хочу рассказать. Солнечным утром Джеффри сидел на пороге дома и гладил пушистого белого кролика, уютно разместившегося у него на коленях. Эту идиллическую сцену заметил отец Марко, проходивший мимо.

«Гофредо, – обратился он к моему другу, – я вижу, ты любишь кроликов?»

«Да, очень люблю», – ответствовал Джеффри.

«Отлично, – подытожил старый итальянец, – сегодня вечером приготовим жаркое из крольчатины!…»

На следующее утро сцена развернулась почти такая же. На пороге сидел Джеффри и играл с сереньким котенком, громко мурлыкавшим свою песенку.

Проходивший мимо по своим хозяйственным делам отец Марко жизнерадостно его приветствовал:

«Доброе утро, Гофредо! Я вижу, ты любишь котят?»

«Нет, ничуть не люблю!» – в панике завопил Джеффри, спихивая котенка с коленей.

Закончить же эту историю я хочу пересказом бытующего в семье Марко предания о чудесной помощи его прабабке, которая удивительным образом перекликается с ранее рассказанной историей о критском митрополите Иринее.

Дело было во второй половине XIX в. Сравнительно молодой женщиной оставшись без мужа, прабабушка Марко чрезвычайно бедствовала и дошла до такой нищеты, что больше ей нечем было кормить пятерых маленьких детей. Оставив их дома, мать пошла в соседнее село попытаться раздобыть какой-либо еды, хотя знала, что и там надеяться ей не на что. Но возвращаться домой и смотреть в глаза голодным детям было невыносимо. В глубоком унынии она шла тропинкой посреди поля и вдруг ее посетила мысль о самоубийстве. После смерти мужа жизнь ей стала не мила, а детям она все равно помочь уже не сможет. Слезы потекли по лицу несчастной вдовы, взгляд ее затуманился, и она не заметила, откуда в открытом поле появился хорошо одетый господин, шедший к ней навстречу. В деревенской местности все друг друга знают, но этот молодой мужчина с небольшой бородкой был несомненным чужаком.
Но при этом он говорил на варианте ломбардского диалекта, который знали лишь жители тех мест. Незнакомец участливо спросил, отчего она плачет, и когда молодая крестьянка рассказала ему о своем горе, велел возвращаться домой к детям, заверив, что помощь придет.

«А то, о чем ты сейчас думала – великий грех, – вдруг добавил он, – впредь не допускай этих мыслей до себя! И никогда не оставляй надежду на Бога, имя Которому – Любовь».

Пораженная прозорливостью незнакомого молодого человека, вдова развернулась и побежала домой.

На крыльце она увидела большой кувшин с молоком и несколько буханок хлеба. Вечером того же дня ей предложили выгодную работу, и дела ее стали выправляться.

Прабабушка моего друга до конца дней своих верила, что ей явился Сам Господь и веру свою передала детям и внукам.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

63

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Мариночка, спаси Господи, читала афонские рассказы давненько, но с таким удовольствием перечитала вновь :)

http://s18.rimg.info/1ec18fbbd359a0a6b15f7db89f9dbe40.gif

Андрей Десницкий. Записки Балабола.

Предисловие.

Подражать К.С. Льюису, а тем более продолжать его гениальные «Письма Баламута», наставления опытного беса молодому искусителю — крайне рискованное предприятие, а говоря попросту, дерзость. Можно ли что-то сказать в оправдание этого труда? Наверное, только одно. Читая и перечитывая книгу Льюиса, я то и дело говорил сам себе: «Как верно! Только если прилагать это к современной России, можно было бы добавить
еще это, и это, и это...» В конце концов, у меня созрела решимость так и сделать, и после долгих сомнений, совещаний и попросту молитв я раскрыл свой ноутбук и набрал заголовок: «Записки Балабола».
И вместе с тем совершенно не обязательно читать Льюиса, чтобы понять эту книгу — в ней всё, как я надеюсь, понятно само по себе. Да и прямые ссылки на «Баламута» будут встречаться нечасто.
Книга писалась легко и трудно одновременно. С точки зрения формы легко было идти уже проторенным путем, а с точки зрения содержания — высмеивать чужие или даже свои собственные дурные стороны бывает приятно, хотя и довольно опасно. Попытаться увидеть человека глазами беса нетрудно; смотреть на него глазами ангела было бы куда важнее, но такая задача мне явно не по силам. И почему-то сопротивление материала здесь я чувствовал куда больше, чем с другими своими произведениями.
Читателя я хочу предупредить только об одном — это именно бесовский взгляд, лишенный не только любви, но и элементарной справедливости. Не принимайте его ни за истину, ни за точку зрения автора. Даже на своих коллег-бесов Балабол смотрит с безмерной вышины своего «я» — что же удивляться, что он почти не видит человеческих добродетелей? Люди в его изображении — карикатура. Но и карикатуpa может пойти нам впрок, если не путать ее с фотографией. Так что все совпадения с реально существующими людьми здесь случайны, все совпадения с нашими жизненными ситуациями — закономерны.

Записки Балабола.

Хорошо вчера посидели. Старины Баламута хватило надолго. Еще бы, такой опыт! Такая длинная история! Аромат стольких душ, тонкое послевкусие стольких грехов впитались в него за долгие века его служения на земле... Да, Баламут, в тебе было, что посмаковать. Даже отрыжка после тебя какая-то особая, не то, что после мелкого искусителя, не справившегося со своим заданием.
Как его, кстати, звали? Кажется, Гнусик? Ну, Баламут, вышел ты простаком, почище своего племянника. Кстати, уж не от Гнусика ли был тот привкус, который так удивил нас, едва мы приступили к трапезе? Такой резкий, немного неприятный... но очень интересный... Нет, я долго теперь не забуду вчерашний пир. Редко достается полакомиться бесом такого ранга, как Баламут. И чувство голода притупляет надолго. Нет, все же вредно так объедаться, ведь это голод подгоняет нас в наших неустанных поисках нового, в нашем стремлении к конечной, низшей цели.
«Принеси пищу или сам стань ей!» Точное изложение адского принципа жизни. Не то, что это слюнявое, невнятное, бормотучее «возлюби ближнего», которым пичкает двуногих безволосых наш Враг вот уже две тысячи лет. Впрочем, и того больше, если считать от Моисея, который, как говорят, впервые произнес подобную глупость, навернувшись с какой-то горы в Синайской пустыне. Верно, голову ему напекло. Куда этому жалкому бреду до нашего вечного закона: пожирай слабого! Это как раз в природе вещей, в отличие от унылой невнятицы Врага.
Голод, вечный голод, здоровый, побуждающий к действию голод — на нем зиждется ад. Но иногда, конечно, можно и даже нужно немного расслабиться. Как мы вчера с Балмутом... Жаль, что он так быстро ушел.
Да, Баламут-Баламут... Ты тоже, старина, не иначе как расслабился, когда твоя переписка с племянником стала известна там, на земле. Или это Гнусик подгадил тебе напоследок, прямо перед тем, как попасть в твои объятия? Ведь его-то письма там, на земле, никому так и не стали известны. Только твоя часть переписки. Здесь, в аду, доподлинно не известно, как попала она в руки того англичанина, чье имя даже не хочется произносить. И какое-то время, даже надо сказать, довольно долгое время, наши контролирующие органы относились к этому снисходительно.
Нет, нет, я никоим образом не выступаю против наших контролирующих органов! Они мудры, бдительны и мы горячо и единодушно поддерживаем и одобряем проводимый ими курс! И если эти записки попадут им в руки, я уверен, мне не придется перед ними краснеть. Я всецело придерживаюсь генеральной линии нашего нижайшего отца! Слава аду!
Так вот, наши хитрейшие и злобнейшие органы долгое время относились к утечке информации достаточно снисходительно. Ну что, казалось бы, такого? Частная переписка двух демонов. Наставления старшего товарища юному и неопытному искусителю. Пусть они и не увенчались успехом, но провал Гнусика списали на его собственную небрежность и неисполнительность, а сам Гнусик был немедленно съеден, о чем и был составлен соответствующий акт. Нет, в провале Гнусика Баламута нечего было винить.
Но переписка! Кто мог подумать, что она разойдется такими тиражами? Будет переведена на столько языков? С какой наглостью Враг ухватился за эту утечку, чтобы позволить безволосым двуногим, состоящим из плоти и крови, насмехаться над нами, сугубо духовными существами! Одних этих нестерпимых насмешек было достаточно для суровой расправы над Баламутом.
Однако дело ими не ограничилось. Все чаще и чаще провалившиеся искусители хватались на разборах, как за последнюю соломинку, именно за эту книгу. Перед тем, как отправиться на стол, они пытались оправдаться не писаниной древних воинов Врага (кто ее теперь читает, эту нудятину!) и не новейшими брошюрками их последователей (что они там понаплели, и сам наш отец не всегда разберет), а именно этой книгой, которая нагло и откровенно выдавала методику нашей работы. «Мой подопечный, — говорили они, — совсем уж было попался на мой крючок, но вспомнил о Баламуте, рассмеялся, и пошел себе дальше. Он понял суть наших приемов! Его предупредили! Так нечестно!»
Конечно, эти отговорки не спасали их от справедливого возмездия. Тут я еще раз должен возблагодарить наши контролирующие органы за их неумолимую справедливость. Слава нашему отцу, в аду каждый получает по своим заслугам! Нам чужда бесхребетность и мягкотелость Врага, который ищет любой повод, чтобы только оправдать Своих последователей, а иной раз сам создает такой повод. Но наша неуклонная справедливость выше жалости!
И когда наш методический отдел подсчитал глобальный ущерб от публикации той отвратительной книжонки под названием «Письма Баламута», стала очевидной неизбежность большого банкета. Баламут, разумеется, пытался привести в действие рычаги влияния, но дело зашло слишком далеко. К тому же, признаться, перспектива участия в банкете привлекала всех его коллег. И вот, наконец, тост был поднят над самим Баламутом... Эх, хорошо посидели!
А в конце банкета начальник методического отдела, ее непотребство госпожа Подзуда поздравила меня с новым назначением. Признаться, оно не было полной неожиданностью. Слишком разболтались наши сотрудники в одном из важнейших управлений, которое по старинке называется у нас «б.СССР». По-видимому, сотрудники так расстарались привить своим подопечным пристрастие к нелепым аббревиатурам и несуразным названиям, что в конце концов привили его и себе. Итак, я, выдающийся специалист в области методики искушений, звезда преисподней Балабол, отправлен в это управление в качестве методинструктора. Да, засиделся я на кабинетной должности! Чертовски хочется поработать, поруководить на местах, поучить подрастающее поколение искусителей. Главное — не брать на себя ответственности за конкретные души. Тогда все удачи могут быть приписаны изяществу моих методик, а все провалы — их неумелому применению.
Завтра отправляюсь на новое место работы. Полагаю, что эти записи помогут мне сохранить на будущее ценную информацию и позволят обкатать некоторые идеи, прежде, чем они будут предложены вниманию моих новых подчиненных. Заодно попрактикуюсь и в русском языке. Язык, именно язык — мой главный рабочий инструмент! Прошли те времена, когда можно было так многого добиться простыми действиями. Теперь эти действия нужно еще и назвать соответственным образом... Но об этом потом, на работе.
Ведь сегодня, слава аду, мне предоставлен отгул для переваривания нашего бывшего коллеги Баламута. А хорошо все-таки посидели, что ни говори.
Сегодня... Кстати, я долго думал, как помечать эти записки. Разумеется, земная хронология в аду не действует, да и не пристало нам отсчитывать года от того нелепого случая, когда Враг пожелал притвориться человеком (признаться, до сих пор не понимаю, как Он мог решиться на такую глупость). К тому же, как оказалось, верную дату Его человеческого рождения (фу, как некрасиво!) эти никчемные людишки так и не смогли установить. А может быть, и вовсе никогда Он не становился двуногим... Впрочем, нет, это версия для внешнего использования, самим нам приходится принимать этот нелепый факт как свершившийся.
Говорят, там, в стане Врага, над временем проводятся опасные опыты. Якобы стирается граница между настоящим и вечностью, происшедшее однажды происходит всегда, а бывшее вдруг становится как будто и не бывшим. Чего еще ждать от Врага, Который то и дело нарушает законы природы — законы, которые Он сам, по Его хвастливому утверждению, и установил? Нечестная игра, да и только.
Но мы прочно укоренены во времени. Мы сами строим свою вечность, и я твердо уверен, что вечность в конце концов будет нашей. Непозволительно, чтобы вечность сама, без должного контроля, прорывалась в настоящее. Совершенно недопустимо разрывать причинно-следственные связи, нарушать главный для нас закон возмездия или объявлять бывшее небывшим. Хронология у нас своя, принципиально отличная от земной, и соблюдается она строго. Но эти записи я буду просто нумеровать — русский язык, на котором я решился вести их, пока что не всегда может адекватно передать реалии ада. Вот, кстати, еще одно поле для работы. Как раз по моему профилю.
Итак, сегодня я знакомился с новыми подопечными (впрочем, сам я называл их коллегами, пусть пока думают, что они мне ровня... Мне, величайшему специалисту в области фундаментального лжеведения и прикладного словоблудия!). Оказалось, что все-таки «б.СССР» переименовали в «СНГ». Прибалтийские искусители подняли вой под лозунгом «Мы маленький, но независимый отдел», их пришлось присоединить к европейскому управлению. Удивительно, как много иной раз бесы набираются повадок от своих подопечных!
Эсенгешное — или говорить по старинке, советское? — управление, конечно, весьма интересно и по-своему перспективно, но в последнее время персонал наш подразболтался. В свое время именно в этом регионе были совершены поистине революционные прорывы, здесь впервые было применено современное оружие массового совращения. Это здесь были созданы особые, я бы сказал тепличные условия: первая в мире страна победившего атеизма (французский опыт был слишком кратким, чтобы говорить о нем всерьез), невиданное со времен седой древности идолопоклонство и, главное, атмосфера липкого страха и подлости, по которой наш брат скользил как по маслу, ароматному, вкусному, пьянящему маслу человеческого ужаса. Это отсюда поставляли к адовым столам полные бочки отборнейшего предательства — особенно запомнился мне урожай тех лет, которые там, на земле, называли тридцатыми!
Но не обошлось и без головокружения от успехов. Наши сотрудники настолько привыкли к атмосфере всеобщего страха и доносительства, что моментально пасовали не только перед случаями явного мученичества, но и перед простым проявлением порядочности. И, что поразительно, какая-нибудь миска лагерной баланды, которой отъявленный стукач и мерзавец чуть ли не в последний день своей жизни поделился с другим доходягой, вдруг перевешивала годы его упорного продвижения к дому отца нашего и вырывала его из наших пылких объятий буквально на пороге преисподней! Чудовищная несправедливость, которую еще тогда надо было отметить и заклеймить, как нечестную игру Врага. Увлечение количественными показателями, не иначе, помешало нам это сделать.
А эти христиане? Да, девять из десяти, если не девяносто девять из ста легко и просто отказывались от своей веры, позволяли нам всласть глумиться над святынями или даже сами принимали в том активное участие. В те времена сводки, приходившие из этого управления, гремели победными фанфарами. Но через некоторое время тревогу подняли сотрудники религиозного отдела: они утверждали, что едва они вплотную подошли к превращению российской церкви в государственное ведомство, как вдруг поспешное и топорное введение атеизма сорвало их тщательно продуманную операцию. Да, в краткосрочной перспективе, соглашались они, атеизм играет нам на руку, и чем грубее и примитивнее этот атеизм, тем ароматнее наша награда — настойка кощунства и богохульства (как расточительно мы расходовали ее в те годы!). Но в дальней перспективе, отмечали они, государственный атеизм ставил под угрозу стратегический план нижайшего командования по окончательному обмирщению Церкви. И ссылались при этом на историю Древнего Рима.
И в самом деле, тщательный анализ показал, что большинство из отрекшихся от Врага на самом деле отреклись от глупой карикатуры, подсунутой им нашим религиозным отделом. И некоторые из них,-страшно сказать, впоследствии... А уж те, кто не отреклись!
Вспоминается мне один эпизод. В те веселые годы советское управление пригласило нас, методистов, на показательное выступление младшего бесовского состава. Оно проходило на Колыме, в лагере особого режима... Да, давно нас так никто не принимал — угощений было хоть отбавляй! Чуть ли не каждый обитатель этого место прямо-таки сочился или страхом, или ненавистью, или коктейлем из одного и другого. Да, чуть ли не каждый... чуть ли... Голод, унижения, побои и атмосфера всеобщего ужаса сами приносили обильную жатву, и мне даже показалось, что искусителям, собственно говоря, нечего делать в этом лагере. Люди сами делали всю их работу.
Мы посетили карцер, насладились сценой неправедного суда, полюбовались убийствами беззащитных. Мы чувствовали себя в полном смысле слова как дома. Под конец нам решили продемонстрировать, так сказать, повседневную работу. Плюгавенький бесенок мановением хвостика спровоцировал драку в бараке — да такую, какой в нормальных условиях мог бы погордиться даже я! Два уголовника стали избивать молоденького паренька, который не хотел отдавать им какую-то жалкую фуфайку, наивно называя ее своей. Мы настолько расслабились, что даже не обратили внимания на всполохи света, возникавшие в густой, осязаемой тьме барака. Видимо, кто-то здесь еще не разучился молиться. Как вдруг...
Свет вспыхнул ярким, огненным столбом — и бесенок отлетел в сторону. Какой-то старик — или он только казался стариком? — неуклюже спрыгнул с нар и схватил за руку одного из уголовников. «Прекратите, сказал он, — прекратите ради...» Ну, не могу же я повторить, ради Кого он призывал их прекратить драку! Кажется, и в тот момент не все из наших осознали, с каким оружием им приходится иметь дело. Они ждали, что уголовники легко вернут ситуацию под их контроль.
Да, потом кое-кого, конечно, немного порезали... но это уже не имело никакого значения. Точнее, имело, но не в нашу пользу. А тогда мы увидели еще одну вспышка света, и еще, и еще... Барак озарился этим страшным сиянием смелости и доброты, мне стало трудно дышать, и только сознание профессионального долга заставило меня остаться на посту. Не то, что эта мелкота, которая бежала при первых трудностях. Я постарался выправить ситуацию. Я привлек внимание надзирателей, я подсказал этим двоим, какой может быть их смерть... Но они, они, эти полумертвые комки исстрадавшейся плоти — преодолели страх! Они даже преодолели свою ненависть, здоровую, бодрую ненависть к врагу, и в карцере старик стал молиться за обид...
Да, не стоит увлекаться такими воспоминаниями. Особенно когда я еще не окончательно переварил моего нежнейшего и изысканнейшего друга Баламута. Одна только несвоевременная мысль заставила меня прервать записи. Потребовалось время, чтобы придти в себя, вернуть себе привычный облик и способность мыслить трезво. Все же в отношении некоторых приемов Врага мы пока еще не располагаем эффективными противолекарствиями, и это крайне досадно. Нет, не будем думать об этих... Не будем, я сказал!!!
Вернемся лучше к последнему отчетному периоду, начиная с девяностых годов двадцатого века. Тогда, конечно, крупного прорыва в этом регионе добился комитет лихоимства и корыстолюбия, именуемый на современный лад экономическим. Но и тут все оказалось не так просто. Местные деятели вновь понадеялись, что можно будет ограничиться макроуровнем: создать подходящие условия в масштабах всего региона, а потом тихонько пожинать свою жатву. Нет, они, конечно, многого добились, и урожай был отменный, но до масштаба тридцатых им было ой как далеко. Созданная ими система «мори голодного до смерти, корми сытого до тошноты» была хороша, что говорить, но и она начала потихоньку сбоить. Сытые, конечно, не отказывались от угощения, но и они все чаще стали испытывать некоторую неловкость, а то и вовсе кидать кусок голодным...
Так что без индивидуальной работы тут никак не обойтись, дорогие товарищи. Тут вам не российский автопром, тут не годятся устаревшие технологии и халтурная работа! Подход к людям нужно иметь, смотреть на вещи шире, быть гибче... Так я им и сказал. Все-то придется им объяснять, всему-то учить.
Что же, пора проводить методсовещания и выездные семинары по отраслевым секторам. Начну, пожалуй, с религиозного.
А все-таки не идет из головы тот старик. Проглядели мы великого воина Врага. Он не прожил тогда и полгода на земле, никто там теперь не знает его имени, но все-таки, как мы его проглядели...
Сегодня посетил это их эсенгешное болото. Ну, разумеется, накрытый стол, напыщен-- ные речи... Винцо у них подавали, правда, так себе — нашу любимую настойку на фарисеях. Конечно, нет такого роскошного букета, как у европейских сортов, но зато крепка, ничего не скажешь... покрепче наших. В общем, голод утолить никогда не мешает. Но если это у них праздничные блюда, то да... Да, многому еще предстоит их научить! После доброго глотка этого их пойла, я прямо так им и сказал.
И тут же предложил совершить прогулку, так сказать, по территории. Зачем далеко ходить, сказал я, давайте заглянем хотя бы в вагон московского метро... Скажете, там нет ничего для нас интересного? О нет, из всего надо учиться извлекать пользу.
Мы перенеслись в вагон столичной подземки, и я начал инструктировать своих подопечных, как много могут нам дать повседневные бытовые ситуации. Даже не обязательно провоцировать ссоры, драки, карманные кражи... Вот стоит старушка, и никто ей не уступает место. Мелочь? Да, мелочь, но пусть она станет началом чего-то большего. Внушите бабушке, как распустилась современная молодежь, сплошные секс да наркотики, ничего святого. И виноват в этом кто угодно, только не она сама, всю жизнь предпочитавшая воспевать великие стройки коммунизма, а не воспитывать собственных детей.
А вот сидит напротив нее молодая дама и читает... ого! Как же вы говорите, что ничего святого?

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

64

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

продолжение...

Как раз о божественном и читает. Да так читает, что ничего вокруг себя не замечает, разве что толкнет ее случайно эта старушка, прошипит негодующе «Гос-сссподи!» (приятно все же, когда с такой злобой упоминают имя Врага), и дамочка пусть с негодованием отвернется от богохульницы, пусть даже лучше промолчит, не уронит своего тщательно лелеемого достоинства, отпустит про себя пару анафем в адрес бабки, но место уступить и не подумает.
А кто это там, справа? А, бизнесмен средней руки, машина в ремонте... Замечательно! Вот-вот, бабушка, кто жирует на твои сбережения советской поры. Вот-вот, дамочка, кто распродает Русь Святую оптом и в розницу, кто готовит пришествие мирового правительства, как и предсказано. А ты, бизнесмен, тоже вокруг оглянись. На бабку эту стервозную, на девицу полоумную с книжкой дурацкой в руках. Видишь, среди какого дикого народа жить тебе приходится? Нет, никогда и ничего в этой стране не будет, так что рви отсюда когти, а не можешь — так по крайней мере наслаждайся сегодняшним днем...
А что это там за мамаша с маленьким шалуном? Замечательная мамаша. Сидит и трясется, не бомба ли вон у того дядьки кавказского вида в его большом бауле. И как это только кавказцев пускают в наш город? Куда милиция смотрит? Пересажать их всех! Все они террористы и убийцы, все торгуют наркотиками! Подвинься ко мне, мой маленький, мужчина, вы что, не видите, вы ребенку мешаете, и ничего он вас не пачкает своими ботинками, понаехали мне тут! Вот какая славная мамочка, она и не догадывается, что сама работает на террористов, и даже прямиком на нас, распространяя вокруг себя запах страха, подозрительности и злобы.
А ты, гордый гость с Кавказа, видишь, как к тебе тут относятся? Да разве может нормальная женщина говорить такое мужчине? Она вообще вставать должна при твоем появлении! Все они тут девицы легкого поведения, так что правильно ты позавчера с той обошелся, они только того и заслуживают... Тут ведь деньги на дороге валяются, только подбирай, не ценят они их, и себя не уважают. Так что давай, греби рубли, срывай цветы удовольствия, вера твоя далеко, она дома, здесь тебя никто не видит.
О, какая нищенка живописная по вагону пошла! «Извините граждане, что мы к вам обращаемся...» О-па, что это у нее из кармана выпало? Комок смятых купюр, тыщ этак на... Ну вот и отлично! Это же на операцию... Ага, знаем мы эти операции! Вот и объединим всех пассажиров в ненависти к этим шаромыжникам, все они за легкими деньгами гоняются, даже старики и инвалиды, все они одна мафия, гнать таких в шею!
А, дамочка наша с книжечкой божественной подала-таки... Ну ничего, зато как подала! Скривившись от презрения, бросила рублик в ладонь, так, чтобы не коснуться случайно, ведь заразная наверняка. Подала, потому что она праведница, не то, что эти грешники неприкаянные, она и явной пропойце подаст, чтобы на том свете зачлось. Копеечками от нас отделаться думает — вот и славненько, вот и пусть себе в это верит. А бабка пусть на нее пошипит немножко, у бабки-то пенсия кот наплакал, а она побираться не ходит, она гордая.
Видите, какой веселый вагон метро получается? А вы говорите. А что это за рекламка висит на стенках? Обои рекламируют? А почему девочка голенькая нарисована? Не просто так, дорогие мои, и не для подростковых фантазий только предназначено. Пусть народ привыкает: красивое женское тело — товар, как и обои, только раскупается лучше. А выводы правильные народ сам сделает.
И вот еще чудненькое объявленьице — новый блокбастер о борьбе сил света с силами тьмы. Правильно, правильно, лучший способ бороться с тьмой — на широком экране, долби сарраунд, попкорн в руках, добро всегда побеждает. Вы не видели этот блокбастер? Я тоже еще нет. Но, судя по всему, силы добра и силы зла там различаются, как черные и белые фигуры на шахматной доске — чисто условно. Цель одна, правила игры одни, так что разницы на самом деле никакой. Добро должно стать таким же, как и зло, чтобы его победить. А еще лучше — должно быть тщательно охраняемое равновесие добра и зла. Светлые смотрят, чтобы темные не пакостили сверх отведенных квот, темные — чтобы светлые не слишком благодетельствовали. Все при деле, все на своих местах, а главное — добро договаривается со злом. Публично, на экранах, чтобы все видели. Эх, нам бы и в самом деле такое не помешало... но ботве человеческой скормим и это. А потом, когда окажутся у нас, пусть попробуют с нами договориться.
Видите, как много может дать простая толпа в вагоне метро? А вы говорите... Только... Что это было? Опять эти вспышки света? Кто-то улыбнулся кому-то незнакомому? Кто-то сказал доброе слово? Кто-то начал тихо и просто повторять про себя молитву? Да, мы слишком отвлеклись на плакаты, в нашем деле нельзя расслабляться. И запах, что это за запах...
Ну что же, коллеги, думаю, я показал вам достаточно. Не пора ли вернуться к нашему пиршеству? Да нет, как вы могли подумать, я не бегу с поля боя, да за такие слова я тебе ща!
Только потом я вспомнил, что это был за запах. Так пах тот старик, в бараке. Но он-то здесь причем? Он давно сгнил в общей могиле, его имени никто не знает на земле... Странно.
Ну а теперь, пожалуй, можно разобраться и с этим их хваленым новшеством — теологической комиссией. Не такое уж, впрочем, это и новшество, чтобы так с ним носиться — подобные комиссии были у нас в ходу первые несколько столетий (по земной хронологии) после того Происшествия с Крестом. Вечно это советское управление изобретает велосипед!
Признаться, это возмутительное Происшествие и в самом деле заставило наших разжиревших теоретиков побегать. Как водится, тут были нужны два объяснения — одна версия для руководства, а другая для внешнего мира, излагающая полуправду-полуложь в наиболее выгодном для нас свете. Младший бесовский состав, к которому я тогда принадлежал, должен был, как обычно, получить сплав одного и другого, а пропорции зависели от степени допуска. Ну, разумеется, внешняя версия постоянно модифицируется в соответствии с духом времени, чтобы человек, оттолкнув вчерашнюю ложь, немедленно оказался в объятиях лжи сегодняшней, а то бы и встал в ряды созидателей лжи завтрашней, еще более изощренной и действенной.
Так вот, в те времена я был всего лишь подающим надежды молодым искусителем. Моя несомненная гениальность еще не была распознана нашим прозорливейшим начальством (признаться, оно и до сих пор, хм...), так что на доступ к внутренней версии я рассчитывать никак не мог. Помню, сколько бессонных ночей (ну, впрочем, мы и так никогда не спим) провел я в темницах у изголовья приговоренных христиан или на загородных виллах, где между пятой и шестой переменами блюд решалась их судьба. Я пытался понять, что в поднятых снизу инструкциях отражало подлинную точку зрения низов, а что было частью пропагандистской кампании.
Разумеется, версия самих христиан с этим бредом про любовь, самопожертвование и искупление грехов отметалась сразу. Но что, что на самом деле?
Только несколько веков спустя я узнал, что внутренняя версия укладывается всего в одно слово: «неизвестно». Нашим теоретикам так и не удалось пока найти подходящее объяснение тому, что произошло на Кресте — объяснение разумное и не умаляющее достоинства духовных существ. Разумеется, они все ближе к разгадке, и когда она будет найдена, наша конечная победа будет уже не за горами.
А пока что двуногим надо было срочно что-то скармливать. Тут-то и пришлось создать особый теологический отдел при ставке нижайшего командования. И они поработали на славу, выпустив в свет множество версий для внешнего употребления! Нет ничего страшного, чтобы наши подопечные приучались говорить о Враге как можно чаще. Главное — чтобы при этом они с Ним не встретились. А так — пожалуйста. Ведь многие утонченные блюда, вроде злобных святош в собственном соку, и не приготовишь без подливы из пустой болтовни о Враге!
В одной версии Враг просто притворялся человеком, дурачил Своих апостолов, словно какая-нибудь Афина-Одиссея, а потом, претерпев мнимую смерть, удалялся в свои холодные заоблачные выси. В другой — ненавистное земное имя Врага объявлялось одним из тысяч и тысяч имен каких-то сущностей и личностей, в разветвленной иерархии которых мой дедушка ногу сломит. Все эти построения были настолько занимательны и интересны, они настолько соответствовали человеческим ожиданиям, что можно лишь удивляться, как недолго удавалось им продержаться. В конечном счете восторжествовал этот христианский бред про любовь и жертву. Даже мелкие ехидные вопросы (если Враг Сам принес Себя в жертву, то кому же, как не нашему нижайшему отцу?) едва ли могли вызвать что-то большее, чем кривые ухмылки. От дальнейших тонкостей нашей теологии двуногие просто отмахивались, тупые и неблагодарные существа!
Нет, конечно, определенных успехов теологической комиссии удалось добиться, особенно после того, как к ее работе был привлечен такой ценный кадр, как я. Спор вспыхивал за спором, и если нам редко удавалось вызвать такой настоящий, сочный раскол (в западноевропейском управлении нам пришлось ждать до самой Реформации), то, по крайней мере, споры годились в качестве дымовой завесы для ненависти и братоубийства. Например, мы тогда так и не смогли отучить христиан хранить у себя эти мерзкие изображения Врага и его великих воинов, но сколько энергии пришлось им потратить на истребление и оплевывание друг друга!
Впрочем, затем теологический отдел как-то расслабился. Наверное, потому, что я перешел на другую работу... Нечасто нашим врагословам удавалось выпустить в свет какую-нибудь изящную разработку. Зато, скажем прямо, удалось заставить работать на нас саму христианскую теологию, точнее — набор словесных формулировок, за которые двуногие готовы были мучить и истреблять друг друга. Приятно вдыхать запах человека, живьем зажаренного на костре, что ни говори. Но такой пикничок превращается в подлинное пиршество, если ревностного последователя Врага жгут такие же ревностные (по крайней мере с виду) его почитатели, причем жгут, думая угодить Врагу! Любуясь таким шашлычком, невольно видишь Его вновь пригвожденным и осмеянным... Какое наслаждение! Главное, не вспоминать о том, что случилось потом. Не вспоминать!
Впрочем, я увлекся. Не стоит расписывать, как от теологического отдела отпочковался атеистический, и как впоследствии он был разделен на оккультный и пофигистский. Сначала людям внушали, что Врага изобрели жадные попы и злобные эксплуататоры, а когда вера в эту нелепицу стала уделом лишь самых примитивных двуногих, были задействованы две основных стратегии. Взыскующих духовности мы заводили в дикие джунгли шаманизма и новоизобретенных псевдовосточных учений (тут, кстати, пригодились и старые разработки теологического отдела). А тупой массе мы старательно внушали, что вопрос о существовании и природе Врага не идет ни в какое сравнение с вопросом, какое пиво пить и какой телесериал смотреть сегодня вечером.
Что, ну что нового могли они изобрести в этом своем управлении по СНГ? Не представляю. Думаю, обычное фанфаронство: мол, в области искушений они опять впереди планеты всей, и у них свой, особый путь... Нет, голубчики, куда же вам без мирового опыта, наработанного вашими западными коллегами!
Придется и это им объяснить. Завтра. Напомнить для начала статистику крещений и восстановленных храмов... Впрочем... Нет, такая цифирь хороша, когда нужно припугнуть младший бесовский состав. На серьезном собрании меня могут поднять на смех.
Ведь даже младшие бесенята отлично понимают, что сама по себе цифирь мертва. Очень и очень многие верные последователи нашего нижайшего отца находят особый шик в том, чтобы заглянуть иной раз в церковь и заручится благословением свыше. Да и у нас во все времена считалось высшим классом сопровождать клиента от колыбели до могилы под трезвон колоколов и напыщенные речи о высоком. Нередко добыча срывалась, но каковы на вкус святоши, хорошенько промариновавшиеся в собственной духовности без доступа свежего воздуха! Ммм... Инквизиторы, кстати, тоже бывали хороши, но все же несколько островаты, постоянно питаться такой пищей невозможно. Да и где их теперь возьмешь? Надо будет им завтра об этом напомнить так, я, в соответствии с заранее принятым решением, почтил своим присутствием религиозный отдел эсенгешного управления. К моему приходу, разумеется, подготовились заранее. Что ж, к показухе нам не привыкать. Демонстрировали всякие сатанистские обряды — скукотища смертная. Детишки играются в чертиков. Приятная щекотка, не более. Им еще расти и расти до сознательного, деятельного и пламенного поклонения нашему нижайшему отцу, а пока пусть лепят куличики в своей песочнице. Я даже не стал досматривать.
Потом были показательные выступления духов, работающих в связке со всевозможными медиумами и колдунами. Это уже было посерьезнее, хотя, конечно, халтурно работают товарищи, без огонька. Вот и принимают их то и дело за банальные галлюцинации, и поделом. Да ведь и так бывало, что искуситель, слишком увлекшись всеми этими побрякушками, на мгновение приоткрывал свое истинное лицо и показывался подопечному... Так и начался путь нескольких великих воинов Врага. Нет, негоже этим двуногим слишком уж приближаться к нам до срока, не нужно им заглядывать в духовный мир. Будет время — мы им покажемся, а пока что пусть лучше довольствуются материей.
Ну, а потом они-таки представили мне свое любимое детище — теологическую комиссию. Сначала выступил ее секретарь, тщедушный бес по имени Буквогрыз. Подозреваю, что вся затея возникла только потому, что он увиливает от конкретной искусительной работы. Не всем по плечу быть руководящей и направляющей силой, между прочим! В занудной речи Буквогрыз обрисовал то, что у них тут называется концепцией.
— В России, — начал он, — стандартные запад ные методы не всегда работают. Сплав мистициз ма и пофигизма, предложенный уважаемыми за падными коллегами (тут он отвесил в мою сторо ну прямо-таки издевательский поклон) не охваты вают всей российской аудитории, а главное, они мало подходят для работы среди наших главных подопечных — христиан. Мелочные грешники, нехотя бредущие в ад по трясине глупой лжи и никчемного воровства — ни Врагу свечка, ни нам кочерга, с ними и возиться не интересно. Они са ми делают за нас нашу работу. Но вот ревностные христиане...
Да, тут он прав! Всякий, кто хоть раз лакомился фанатиком-кровопийцей, вовек не забудет манящего вкуса! Только в наши дни они в основном водятся на Ближнем Востоке, а тамошние бесы слишком неохотно делятся лакомствами с западными коллегами.
— Мы, — продолжил Буквогрыз, — хотим найти подходящую замену фанатикам былых времен. Я называю этот вид «виртуальными инквизиторами». Да, в наши дни невозможны Варфоломеевские но чи, но зато мысли и слова распространяются со скоростью света, а для нас такая среда питательна, как бульон для бактерий. Тут даже не нужно изобре тать новых религий (ну да, как же, подумал я, это вам просто не под силу), тут достаточно правильно подать старые. Как известно, знание — сила, а полузнание — страшная сила.
Мы заставим их отстаивать чистоту и правильность своей веры — так, чтобы было как можно больше чистоты и правильности, и как можно меньше самой веры, а главное — ни капли любви. Пусть они не ищут защиты у Врага, но защищают Самого Врага от конкурентов, яростно и слепо отстаивая свое собственное понимание Врага и Его Церкви. С каждой словесной баталией, неважно, выигранной или проигранной, их человеческое представление о Враге будет все площе и примитивнее, оно будет все надежнее вытеснять из их душ подлинный образ Врага.
Пусть они настаивают на безукоризненном исполнении избранных правил, путая средство с целью, чтобы все силы и время у них уходили на строительство стены, отгораживающей их от внешнего мира, чтобы некогда было им взглянуть на свой внутренний мир. Пусть они жадно впиваются в несколько строк библейского текста и забывают не только об остальных страницах Книги Врага, но и о Том, к Кому могла бы привести их эта Книга.
Пусть, например, они возьмут на вооружение слова Врага о том, что спасение (так они называют попытку ускользнуть от оплаты справедливого счета) человек приобретает только через веру. Тогда они легко смогут убедить себя, что вера в данном случае значит «наше собственное вероисповедание, как оно изложено в книгах и одобрено соответствующими инстанциями». Теперь вместо живой веры им нужна мертвая догматическая схема, и братоубийственная война за нее становится священным долгом. Кто сказал, что такое было возможно лишь в средневековье? Если они и не возьмут в руки меч, то только по своей хилости, да еще из уважения к уголовному кодексу. А в мыслях и чувствах, не скованных никакими внешними рамками, и мечи засверкают, и костры заполыхают. Собственно, чего нам еще тогда желать?
Или пусть они, наоборот, твердо запомнят, что «Враг есть любовь» и заставят себя и других забыть, что это лишь одно из имен Врага. Тогда они уговорят себя, а может быть, и других, что «Враг есть любовь и только любовь», и что Он никогда не называет себя Царем или Судией, а если и называл в прошлом, то очень давно и в переносном смысле. А раз так, то нет заповедей и не будет суда, а есть лишь переливчатое море собственных эмоций, которое так легко отождествить с любовью. И если кто-то им возразит, пусть они ответят со всей принципиальностью и прямотой, что только их прочтение Книги Врага истинно: «Бог есть любовь, а если вы с этим не согласны, то вы фарисеи, законники и просто сволочи! Я сказал!»
Главное что? Главное — пусть не позволяют ни себе, ни другим с детской открытостью выходить навстречу Врагу. Слишком велики шансы, что он примет их наивность за праведность, как уже случилось однажды с одним арамейским бродягой и с тех пор повторяется без конца. Возмутительная неразборчивость со стороны Врага! И пусть они непрестанно лелеют чувство собственного превосходства и исключительности, то самое здоровое чувство, которое побудило в свое время нашего нижайшего отца восстать против унизительного подчинения Врагу. Ничего, что при этом они будут поминутно поминать Врага, ведь Он будет для них только средством и объектом, а не целью.
У христиан заведена отвратительная мода говорить о себе: «я великий грешник». На самом деле сама человеческая природа восстает против таких слов, и мы легко можем помочь нашим подопечным избавиться от дискомфорта. Достаточно перевести разговор с «я» на «мы»: я-то сам, конечно, грешник, но зато мы — единственно правильная церковь, мы — народ-врагоносец, мы — жертвы всемирного заговора. И вот уже оправданы любые гадости и глупости по отношению к тем, кто «не мы», ведь это же не для себя, смиренного и грешного, а для святых и несчастных «нас».
— Здесь не нужно, — отметил Буквогрыз, — стремиться заполучить высокие кафедры или талантливых проповедников. Пресса, а в особенности интернет сделают так, что слышны будут самые громкие голоса, а вовсе не самые убедительные.
На этом Буквогрыз закончил свою напыщенную речь. Неплохо, неплохо, хотя несколько банально, надо признаться. Остается только возглавить процесс. Жаль, что такое не пришло в голову мне самому! А впрочем, если посудить трезво, так ничего нового. Больше дела, меньше болтовни!
В ответной речи я расставил некоторые акценты и подчеркнул важность определенных аспектов данной проблемы с точки зрения общей динамики процесса. Главное, сказал я, никогда не позволять называть вещи своими именами, пусть мелочная придирчивость и занудство станут принципиальностью, грубое невежество — апостольской простотой, а страстная привычка к командирской позе — заботой о чистоте Церкви. Тогда есть будущее у вашей комиссии, сказал я. Кроме того, отметил я, христиан в мире не так уж и много — пусть мы традиционно уделяем им особое внимание, но не скажется ли это на нашей работе с другими людьми?
Буквогрыз ответил, что не питает иллюзий, будто ему удастся втянуть эту компанию в новые религиозные войны. Но можно отравить христианскую проповедь, чтобы перед остальным миром они выглядели банкой с пауками, а их учение — набором схоластических формул и придирчивых правил, к которым разумный человек просто не может относиться всерьез. Да и христиане настолько втянутся во взаимную грызню, что им будет уже не до Врага.
Теория, конечно, дело хорошее, но все же я решил положить конец этой болтовне и попросил привести примеры конкретной работы по прочистке христианских мозгов. Наши подопечные могут позволить себе мыслить такими категориями, как нация, конфессия, государство, но мы-то не можем забывать, что нацией сыт не будешь — питаемся мы конкретными человеческими душами, и только они нас в конечном счете и интересуют. Без них — голод, реальный, беспощадный, неутолимый голод ада. Если мы приобретем в свое полное распоряжение весь мир, а ни одной души не получим — что нам в том пользы? Да, именно так я и сказал, показав им, что и изречения Врага можно присваивать и использовать в идеологической борьбе. Так что извольте подниматься из теоретических глубин на грешную землю, сказал я, и показать, с кем и как работаете.
О, как они тут забегали! Конечно, примеры были у них заготовлены. Как всегда, показуха — выбирают образцовые случаи и выдают их за массовое производство. Сначала мне представили молоденькую сатанистку, которая якобы рьяно поклонялась нашему нижайшему отцу и активно втягивала в этот культ своих подружек и ухажеров. Знаем мы этот неофитский пыл, слишком хорошо знаем по опыту работы с поклонниками Врага. Когда придет реальный выбор, еще неизвестно, решится ли увешанная побрякушками цаца бросить на наш алтарь самое дорогое, переступить через друга, пролить невинную кровь... Внешнее, все это внешнее. Легкая закуска, не более.
Вторым номером шла террористка, напичканная исламскими лозунгами в нашей интерпретации. Комиссия ставила себе в заслугу, что из всей исламской теологии она твердо усвоила лишь слово «джихад» и понимала его как убийство неверных в сочетании с самоубийством. Тезис очень хорош, что и говорить, но каково оно будет, когда дело дойдет до практики? Не струсит ли, не разжалобится ли при виде сопливого младенчика? А если и не струсит... Что и говорить, к нашему столу она подаст себя сама, горяченькой и нашинкованной. Но жизни остальных людей, которых она унесет с собой, особого интереса для нас не представляют.
Как говаривал старина Баламут, мы и так знали, что рано или поздно они умрут, для нас важно лишь — в каком состоянии застигнет их смерть. К тому же подобные взрывы слишком сильно встряхивают наших подопечных, слишком широко разносят губительные для нашего дела семена сострадания и памяти о собственном смертном часе. Нет, конечно, без урожая тут тоже не обходится — сгодится нам и липкий страх за свою ничтожную шкурку, и горячая ненависть к этим, которые «понаехали тут», и которых нужно всех до одного если не перестрелять, то по крайней мере депортировать в наручниках... Но даже и не знаешь, что тут перевесит. Так что в конечном счете такие дамочки нам — не помощники.
И, в конце концов, так ли уж велика тут заслуга теологической комиссии? Таких дамочек скорее надо записать на счет военного искусуправления, которое обучает своих подопечных бессмысленной жестокости как раз в родных краях террористок.
Третьим шел очередной чудак, изобретатель мировой религии, которая должна слить воедино (слить в канализацию, добавил бы я) все ныне существующие. Эти болваны надеялись, что, пестуя его, смогут получить если не новую религию, то по крайней мере парочку хорошеньких сект, со всеми вытекающими отсюда прелестями. Конечно, не раз бывало такое в истории, но этот хлюпик... Самое большее, на что он способен — забивать головы манной кашей, которая образовалась в его собственной голове от недостатка вкуса, избытка фантазий и неразборчивого чтения «духовной литературы».
И только четвертый чего-то стоил. Это был талантливый проповедник, молодой священник. Буквально каждая его проповедь была посвящена по сути своей не Врагу, а нам, причем нам он приписывал такие подвиги, о которых можно только мечтать. Чуть ли не каждое событие в окружающем мире он, не задумываясь, представлял своим прихожанам как еще один шаг к нашей конечной победе, и довольно успешно вытеснял в их сердцах смутную симпатию к Врагу явственным ужасом перед нами. Ну, такого учить — только портить. Тут комиссии делать нечего.
Так что я приказал им обратить внимание на рядовую христианскую душу в нехристианском окружении и как раз на ней продемонстрировать свои хваленые идеи. Тут, разумеется, я оказывался в выигрышном положении: кота в мешке не подсунут, я смогу продемонстрировать свое мастерство, а если нас ждет провал... Ну что же, значит, приставленный к ней искуситель не справился со своей задачей, только и всего.
И тут я как раз вспомнил про ту дамочку с книжкой из метро. А почему бы нам вот хотя бы с ней не поработать? В самом деле, отличная идея! Назавтра ее искусительнице велено представить комиссии положение дел. Кстати, такая молоденькая чертовка с изящной линией копыт... Посмотрим, посмотрим... ох, как волновалась наша чертовочка при виде столь низкого начальства! Ну конечно, прежде ей, вероятно, не доверяли ничего ниже бытового пьянства и усушки-утруски, а тут такое дело. Впрочем, обстановку она доложила четко.
— Моя подопечная молода, работает она в офисе торговой фирмы — начала чертовка, — замужем, но без детей. Пару лет назад она крестилась в православной
Церкви (по гримасе чертовки я увидел, что положенное в таких случаях отрицательное стимулирование ее не миновало) и решила жить духовной жизнью. Понакупила разных брошюрок — ну, тут я помогла ей сделать выбор, — понавесила бумажных иконок, и пошло-поехало, — захихикала чертовка — Мне удалось добиться того, что христианство ее ограничивается церковными службами (ну, тут приходится немного потерпеть), углом с иконами да книжными полками.
С мужем у нее отношения портятся с каждым днем — он для нее становится досадной помехой в духовной жизни. Взаимопонимания у них нет уже давно. Она яростно попыталась обратить его в свою веру, а когда не удалось, то заняла позу мученицы. Соответственно, ему была отведена роль льва, который тиранит ее и хочет смотреть футбол, а то и вовсе берется пылесосить основательно загаженный пол, как раз когда ей пора читать акафист. Да и друзей и подруг она распугала почти всех. Правда, парочку ей удалось затащить в церковь, и уж не знаю, как там у них пошло, но остальные надежно убедились, что там, где из нормальной в общем-то девчонки сделали такую зануду и истеричку, им явно не место. Но она продолжает мучить их своими проповедями и духовными советами, которые они выслушивают разве что из вежливости.
Соответственно, она потихонечку умерщвляет плоть, тот есть прежде всего плоть мужа — своей отвратительной готовкой (но зато по всем правилам постных уставов), а равно и своим отношением к сексу как к чему-то крайне постыдному и извинительному только потому, что детей иначе не сделаешь. Детей у них, кстати, пока нет, а жаль — ух, как бы она их у меня повоспитывала! Клали бы они у меня поклончики за разбитые чашки, стояли бы на горохе за пропущенные молитвы! Но врачи говорят, что-то пока не в порядке. Подозреваю, что не обошлось без руки Врага.
Повезло ей и с духовником — это молоденький священник, который очень нравится ей как мужчина, только я ни в коем случае не позволяю ей самой себе в этом признаться. Он неустанно разжигает в ней огонь религиозной ревности, то есть ненависти ко всему, что не совпадает с его представлениями о религии. Своих же взглядов у нашей девушки давно уже нет, по крайней мере она так считает. Их заменило учение Церкви, а точнее — те немногие и порой превратно понятые крохи, которые нашла она в своих брошюрах и наставлениях духовника, а еще точнее — ее собственное, довольно примитивное и слишком эмоциональное, понимание этих крох. Так что, — уверенно закончила чертовка, — я надеюсь, что не за горами тот день, когда я выращу из нее первоклассную ханжу.
Прямо идеальный материал для эксперимента! Я еще раз обратил внимание собравшихся на поразительную проницательность моего тычка рогом. Затем мы договорились о режиме работы. Чертовка (кстати, ее зовут Притворялой) будет периодически докладывать о ходе работ на комиссии, где ей будут предлагаться конкретные рекомендации. А за мной остается общее руководство процессом.
Впрочем, прежде всего нам надлежало познакомиться и с ее мужем. Оказалось, его бесенок-искуситель тоже болтался неподалеку, на всякий случай. Вызвали и его.
— Зато вот мой подопечный, ее муж, — самоуверенно начал бесенок, — совершенно не интересуется религией! Отличное сочетание, правда? Особенно после того, как жена ударилась в это мракобесие, как он, отчасти справедливо, называет ее состояние. И этот нам льстит, заметьте! Нет, конечно, он человек широких взглядов. Он интересуется многим, от агни-йоги до исихазма, но вся духовность человечества представляется ему громадным супермаркетом, в котором он выбирает себе приглянувшиеся коробочки с разных полок. Ни системы, ни последовательности в его увлечениях нет и быть не может. Главное: он боится ответить самому себе на вопрос, во что он верит и что на самом деле Думает, потому что всякий честный ответ заставит его принять на себя ответственность, а это именно то, чего он не захочет ни за какие коврижки.
Ему гораздо приятнее смаковать свои тонкие переживания и ежедневно увлекаться новыми игрушками, которыми можно так изящно блеснуть в узком кругу ценителей, непринужденно потешаясь над ограниченностью ортодоксов, вроде его жены. Разумеется, и у него есть свои идеалы, которым он никогда не изменит: темное пиво, любимая компьютерная игра и любимый форум в интернете. Наконец, девицы с роскошными ногами и бюстом, по сравнению с которыми его собственная жена — уродина. И он, конечно, тешит себя мыслью, что это не пиво, игры и эротические фото владеют его мыслями и чувствами, а, наоборот, он с их помощью отрывается от серой и занудной действительности.
Словом, атеистом мы его не сделаем, да и не надо. Но пофигистом нам его сделать уже удалось. Разумеется, он начинает тихо ненавидеть все, что связано с религиозными убеждениями его супруги, а к духовнику ее потихоньку ревнует, хотя и не хочет себе в этом признаваться. На этом фоне, конечно, очень нетрудно подловить его на искушениях плоти, и хотя он за последние три года ни разу не изменил ей в постели с другой женщиной, если не считать того случая в командировке, которого он сам стыдится. Но в мыслях и чувствах он уже давно не ощущает себя ее супругом, и тут, я думаю, будет са мое время подкинуть ему какую-нибудь смазливую мордашку с широкими взглядами и высокодухов ными вопросами, чтобы агни-йогой им заниматься вместе.
— Это было бы слишком простым решением, — тут я уже не выдержал и вмешался, — к тому же факт измены может показаться ему слишком неприглядным, ведь эта досадная черта под названием «совесть» в нем вовсе не атрофирована, несмотря на все твои потуги. Гораздо интереснее заставить его хранить внешнюю верность, но так, чтобы он возненавидел и супругу, и цепи, которыми он как высокоморальный человек сковывает себя ради нее. К тому же половая неудовлетворенность служит отличным фоном для куда более тонких искушений.
Что же касается его пофигизма, тут ты прав, и об этом здесь уже говорилось. Это раньше мы доказывали превосходство материализма над религией, а потом — превосходство оккультизма над христианством. Но сейчас новая эра! Суть в том, чтобы человек сказал: сегодня утром я верю в то, во что мне хочется верить сегодня утром, а то, во что я верил вчера вечером, не имеет решительно никакого значения. Люди, впрочем, всегда так поступали, но сегодня нам удалось отучить — а точнее, отвлечь! — их от дискомфорта, который они при этом испытывали.
Кстати, ты, кажется, упомянул, что он приобрел зависимость от интернета и компьютерных игр? Это вообще ресурс, который мы слишком часто недооцениваем! Пусть он уходит в дебри виртуального мира и погружается в них по самые уши. Пусть он начинает тихо злиться, когда что-то вытаскивает его в мир реальный. Пусть он как можно дольше сидит на форумах и чатах, лучше всего ему подкинуть что-нибудь религиозное, чтобы там в компании таких же безразличных друг другу масок он оттачивал свое остроумие и пренебрежение к реальным людям, прежде всего к своей жене. Да-да, какой-нибудь круг, где обсуждаются теологические вопросы! Пусть он попроповедует там то, что никогда не осуществляет в реальной жизни, пусть всласть покрутится перед зеркалом! Ну, и добрая доля эротики на десерт, чтобы и эта сторона его жизни стала как можно более виртуальной.
А что вы порекомендуете мне? — подобострастно пролепетала чертовка.
В общем и целом, девочка, ты действуешь верно, — ответил я, — но ни в коем случае не стоит недооценивать опасность ее принадлежности к Церкви. Самых тупых и несносных своих адептов Враг все-таки подпитывает через эту Свою организацию способом, который нам пока не удалось досконально установить. Иногда диву даешься, глядя, как какая-то восторженная дурочка, посещая собрание напыщенных скряг и высокопарных истеричек, под мерное журчание примитивных песнопений потихоньку сползает к самой настоящей святости, и никакие наши ухищрения не могут этого остановить. Тебе придется играть на грани фола. Но тем выше может быть приз. Знаешь что... Давай-ка пригласим искусителя ее духовника. Да, вот именно, будем тянуть за эту ниточку!
Но этого искусителя на месте не оказалось. Придется подождать до завтра. На ковер его, на ковер, голубчика! Ох, чувствую я, там будет, где порезвиться.
Надо сказать, встреча с искусителем духовника той дамочки меня несколько разочаровала. Но это только сначала. Признаться, я уже рисовал себе приятные картины, хорошо знакомые по опыту многолетней работы со служителями культа. Перед глазами проплывали характерные типажи, прямо парами, так сказать — единство противоположностей. Может быть, он мрачный средневековый изувер, а может — элегантный светский господин, по недоразумению одетый в рясу. Может, диктатор, который с наслаждением ломает психику своих прихожан, а может — потатчик, который гладит по головке и утешает, утешает, утешает без меры, привязывая несчастненьких к своей ласке, как к наркотику. Может, хрупкий аутист, который запирается в своем алтаре как в последнем неприступном убежище, и лепечет слабым голосом дежурные проповеди, мечтая, чтобы народ от него поскорее разбежался. А может — кипучий общественный деятель, громогласный оратор, которому и помолиться-то некогда между крестным ходом, митингом и совещанием... С такими и работать особо не приходится, там все по накатанному идет.
Но случай оказался менее стандартным. При-ставленный к нему бес выглядел куда более солидно, видно, что не новичок. И отчет стал давать толково:
Мой клиент — существо довольно упрямое и непредсказуемое, но, к сожалению, верующее. Я, кстати, давно просил, чтобы мне выдавали дополнительную порцию энергетической подпитки, за вредность — знаете, все время около храма, сил никаких не хватает...
Ну вот, — оборвал я его, — еще ничего не рассказал, а уже попрошайничать. В цыганский табор сослать тебя, что ли, если в церкви утомился?
Виноват, — потупился бес, — я высоко ценю оказанное мне доверие, но вы все-таки возьмите на заметку, господин Балабол.
Взял уже, — сухо отрезал я, — и спуску не дам.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

65

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

продолжение...

Ну значит вот что, — бес сник и перешел-таки к делу, — в служителях культа он уже около пяти лет, рукоположен сразу после семинарии. Разумеется, стандартная методика искушений была к нему применена в полном объеме. О выдающейся аскезе речь там не идет, но и втянуть его в болото примитивных плотских искушений тоже не удалось. Насчет гордости успехи тоже не очень большие, боюсь, что личная самооценка у него слишком трезвая. Кое-что удалось сделать в отношении гнева и самомнения. Но и тут было больше человеческой слабости, нежели осознанной злой воли.
Сами по себе, — напомнил я, — эти человеческие слабости не особо ценны для нас, но они — отличная питательная среда для серьезных грехов. Но мне приятно видеть, что ты смотрел на вещи реалистично и не надеялся в полгода сделать его пьяницей или блудником, как многие начинающие искусители. Надеюсь, ты приберег его для более утонченных искушений?
Разумеется, ваше непотребство, — бес явно знал этикет, — к тому же приходилось постоянно учитывать наличие таких досадных факторов, как искренняя молитва и регулярное участие в таинствах Врага. Знаете, бывают такие моменты, когда самый лучший искуситель ни на что не годен. Не все от нас зависит.
— Но это обстоятельство, — строго напомнил я, — не избавляет тебя от положенного отрицатель ного стимулирования за неудачи в искусительной работе, не так ли?
Бес скривился, но мужественно продолжил:
— Тогда я перешел, как вы изволили выразиться, к более уточненным искушениям, а именно, к фан тазиям. Если уж не удалось увести его из храма, я ре шил до отказа заполнить храмовое пространство выдумками — его собственными, моими, чьими-то еще, да любыми, какие только найдутся. Главное, чтобы он и сам не жил в реальном мире, и прихожа нам своим не давал. Я постарался погрузить его в XIX век История России в XX веке представлялась ему сплошной ошибкой, и, не оспаривая его оценок, я подкинул простенькую идейку: надо просто пере мотать пленку назад и вернуться в золотое время, хотя бы в одном, отдельно взятом приходе! А что ис торические события связаны друг с другом точно так же, как двадцатый номер следует за девятнадца тым — от этой мысли я его тщательно оберегал.
Его христианство стало потихоньку обретать вид костюмированного бала в этнографическом музее — стилизованные одежды, нарочитые интерьеры, обветшалые слова, и все это никак не связано с жизнью, текущей за стенами добровольной резервации. Словно он и его прихожане, а главное — прихожанки (кроме тех, кто разбежался), устремились не в царство Врага, а в некое тридевятое царство-государство из сказочного мира. Град Китеж, художественно выражаясь.
Ты думаешь, — прервал я его, — что удастся удержать его в этом надолго? Что он не начнет со временем относиться к этому маскараду как к чему-то совершенно внешнему? И тогда что нам пользы — один обставляет квартиру в стиле хай-тек, другой в псевдорусском, и только-то.
Разумеется, — подхватил бес, — он не настолько глуп, чтобы застрять во всей этой фольклористике. Тем более, что ему пришлось бы решить для себя, в какой именно век возвращаться — а тут уж на каждом повороте его что-нибудь, да отрезвило бы. Девятнадцатый век или шестнадцатый равно не похожи на царство Врага, хотя каждый из них не похож по-своему. Но в него прочно запало нечто куда более существенное: привычка выбирать из всего многообразия этого мира нечто созвучное его настроениям и объявлять это высшей ценностью. А все, что не похоже на это, — от нас, родимых.
К тому же он очень увлечен своей властью «вязать и решить». Я, конечно, постарался, чтобы он понимал ее в основном как «связать да и порешить» всякого, кто ему не по нраву, и тут, признаюсь честно, его природные склонности сыграли мне на руку. Конечно, конечно, мне удалось спрятать эту властность за скромностью поведения, тихим голосом. Он не посылает отбивать поклоны, а вкрадчиво советует: «ну, тут бы десять поклончиков очень хорошо» — но таким голосом, с таким настроением, которые не подразумевают отказа. А если кто не хочет слушаться — ну что же, он даже не станет выталкивать такого человека из своего круга, он просто не снизойдет до его неправильностей, а продолжит гнуть свое. Не хочет, бедненький, поклончики, гордынька его задела, я о нем помолюсь... А когда он уйдет, останется только вздохнуть о пропащей душе: мол, изначала не от нас был, вот и ушел, и вся недолга.
Вокруг него собирается круг молодых людей и в особенности девушек, для которых «наш батюшка» медленно, но верно заслоняет собой Врага. Не так важно, кто там что наговорил две тысячи лет назад, как важно уловить тончайшую перемену в настроении своего пастыря, угадать, вовремя посокрушаться вместе с ним о страстной эмоциональности западных святых или повздыхать о том сладком будущем, когда вновь спустится с небес на землю самодержавная монархия... Прочь, прочь от этого неуютного мира в сладкие грезы, тонкие переживания, примитивную вкусовщину, которую мы и назовем духовностью!
Отлично, — я не мог не признать определенных успехов за этим бесом, — Я справлюсь насчет энергетической подпитки в органах распределения. Но помни: ставки высоки! Тут тебе не пьянство или блуд, тут тонкая работа.
Рад стараться, ваше непотребство! — обрадовался бес.
Ну, а что же наша подопечная? — обратился я к чертовке, — млеет от него?
Млеет, еще как млеет, — захихикала та, — особенно на фоне мужа-то! И чувство какое глубоко духовное, не то, что у некоторых! Какой он образованный, да тонкий, да понимающий, но в то же время ранимый! Вот если бы встать с ним рядом, пройти по жизни, ведь матушка его, она его все же не понимает, слишком груба, приземленна для нашего батюшки. И вокруг все какие-то кликуши да лицемерки, то ли дело я со своей духовностью, — затараторила чертовка.
Не торопись, девочка, радоваться, — прервал я ее, — неужели она не заметит, насколько примитивны твои рассуждения?
Ну, тогда подкинем что-нибудь поизящнее и поскромнее, — с готовностью согласилась она, — например, отправим их в паломничество по святым местам. Как думаешь, приятель? — она подмигнула бесу, — а вместо святых мест пусть они у нас поборются за места в автобусе поближе к любимому батюшке-то, да пусть переругаются как следует, да еще и с монастырскими надо будет договориться, чтобы их там веничком-то огладили пару раз, для смирения, ну и всякое такое...
Выдумщица ты у нас, — почти ласково сказал я. Ах, какие ножки! Какие изящные копытца! Ну прямо просятся в холодец, — главное, ты внушай ей, что теперь ее чувства сугубо духовны. Мол, раз она христианка, то ничего такого просто человеческого, я бы даже сказал, бабского, в ней не осталось, одно только ангельское — ну, или наше. Грешки, желательно мелкие, пусть будут наши, ладно, а вот все ее чуйствования и фантазии — не иначе как ангельские.
Так что работайте, товарищи, — напутствовал я их в заключение, — а я как-нибудь на днях зайду, проведу еще разок мастер-класс. Надо будет в офис к нашей дамочке наведаться, там, небось, тоже непочатый край возможностей. Ничем нельзя пренебрегать в нашей работе! Мелочей не бывает, точнее — в них-то и кроется наш потенциал!
Да, пренебрегать мелочами — просто преступно! В который уж раз мне пришлось напомнить об этом своим подопечным. Этот их российский гигантизм, мечты о построении царства нашего нижайшего отца если не во всемирном масштабе, то по крайней мере в одной, отдельно взятой стране. Инфантильный бред! На Западе давно отказались от таких проектов. Мелочи, мелочи — вот что надежнее всего засасывает человека в болото, из которого ему не так-то просто выбраться. Жизнь его течет размерено и комфортно, он и грехов-то за собой особых не знает — а все же он наш.
Унылая на первый взгляд, но такая удобная карусель повседневных событий и обычных карьер — от школы к колледжу, от колледжа к конторе, а там и к женитьбе, и к детишкам движется человек, словно от утреннего кофе до вечернего пива — и прошла жизнь, как и не было. А нам и такой человечишка сгодится, на гарнир хотя бы.
Быстро течет время в аду... Нам есть, чем заняться, в этом бодрящем грохоте, пламени, дыме наших будней не остается места для меланхолии, сентиментального слюнтяйства и апатии. Стоит в них впасть — и ты сам становишься закуской на чужом столе. Нет, бодрость, натиск, сила — вот, чем живет ад! Это и роднит его с бизнесом в подведомственных мне странах СНГ.
Кстати, мы навестили-таки офис той самой фирмы в которой трудится наша подопечная дамочка. Забавная, а в чем-то и поучительная экскурсия. Выездная сессия, я бы даже сказал, семинар по обмену опытом. Сотрудники мои отнеслись к этой идее довольно кисло. Ну что там можно собрать, говорили они? Мелочи, мелочи, сладкие мои! На работе человек проводит как минимум 8 часов в день — и что же, будем бездействовать? Нет, я не о воровстве коробки дискет и не о мелком хамстве надоедливому клиенту. Точнее, и об этом тоже, но есть у нас дела и посерьезнее.
По себе ведь знаете, сказал я им, что желанней всего на свете — власть. Подавляющему большинству двуногих она дороже денег, слаще секса, прилипчивей пьянства. Возможность показать свое превосходство, навязать свою волю хоть одному человеческому существу. А тут — сколько возможностей!
Словом, отправились мы в тот офис. Обстановку я сразу оценил как благоприятную. Начальница у нее — бизнес-леди того самого возраста, когда женщина руками и ногами отпихивается от старости и начинает понимать, как мало все-таки она успела в жизни. Она одинока, и значит, на ее подопечных выплескивается весь запас эмоций, которые замужние расходуют на семью, а монахини прячут в молитве. Там, где наивный взгляд не увидит ничего, кроме сугубо деловых отношений, там на самом деле она ищет... Да чего же она ищет? Любви, наверное! Да, любви. И пусть молчат адепты Врага с их вечной шарманкой про заботу и понимание, мы-то знаем, что такое любовь! Отменный аппетит — вот что это такое.
О да, как она любит своих подчиненных! Как может у них быть своя, неподконтрольная ей жизнь? Ну ладно дома, а в конторе, в конторе уж — ни-ни! Не сметь видеть, чувствовать, думать иначе, чем она! Они должны быть продолжением ее рук, ее компьютера, а самое главное — ее страстей и страхов. Так что она будет вести с ними задушевные беседы о жизни, поучать и опекать, будет лепить из них то, что нужно лично ей, нужно немедленно и без остатка — и будет называть это словом «бизнес».
Уж конечно, интересы дела тут будут носить характер чисто декоративный. Она вцепится в свою правоту как голодная собака в гнилую кость, и горе тому, кто встанет на пути принятого решения или даже только усомнится в его правоте! Холодный анализ ситуации заставил бы экспертов корректировать курс, шлифовать стратегии — но жажда власти и собственной правоты никогда не нуждаются в этом. Она будет держаться однажды принятого решения до последнего, ее «Титаник» не заметит айсберга, зато медные поручи на всем корабле будут надраены до блеска.
Она по-своему счастлива в своем кукольном царстве, и по-своему несчастна, когда садится вечером перед пустым телевизором и не может отойти от дневной борьбы за тень собственного достоинства.
Но как для нее другие люди — только средство, так и нас она сейчас интересует лишь в одном плане: как она может помочь нам в борьбе за нашу подопечную. А вот, кстати, начальница вызывает нашу лапочку к себе! Посмотрим, посмотрим... О, оказывается, она допустила некоторую вольность — договорилась о чем-то с клиентом, не посоветовавшись с начальством. И вот начальница ведет ее в кабинет, ласково приобняв за талию... нет, нет, это не эротика! Это слаще, это жажда власти. А у той мурашки бегут по спине, и не зря она чувствует себя бутербродом на тарелочке. Скушают тебя, милочка. А ты не будь дурой — кушай сама.
Да хоть вот этого тюфяка за соседним столом. Это же будет чистой воды вегетарианство! Такого — и не слопать? Тяжелое детство, властная мамаша — и не может человек без строгих женских рук, которые его, шалуна и недотепу, и поддержат, и на путь наставят, и накажут, конечно, иной раз, не без этого. Кушай, он сам просится в рот! Он же не может сделать ничего путного, если без тычков, скандалов, дерготни! Это он виноват в твоих бедах. Это из-за него начальница гнобит весь отдел.
Вот ты сейчас и расскажешь начальнице про него все-все-все, что было, и чего не было, и что только показалось. Вот сейчас вы начнете вдвоем составлять план по его спасению от его лени и разгильдяйства. Кто сказал, что это интрига и подсиживание? Это работа по спасению человека! Для начала лишить премии, перенести отпуск на ноябрь... то есть, разумеется, поручить ему тот проект, который закончится только в октябре, а до тех пор какой же отпуск? И командировку ему в Урюпинск! На месяц. Нет, на полтора. Да, пусть поработает над собой. Так ты и рекомендуешь начальнице, вкрадчивым голосом, словно бы советуясь с ней о наболевшем.
А вон та фифа молоденькая, на которую он заглядывается? Да какое он имеет право! Ну и что, что оба неженаты? Это же рабочее время. И значит: вы должны спасать человека, даже нет, двух людей. Ничего страшного, что местком отменен. Местком — он внутри нас. Мы вызовем ее, побеседуем о том, как она раскалывает коллектив, заводит групповщину. А вот проект вовремя не сдан, между прочим, и сколько, интересно, все это будет продолжаться?
Видишь, сладкая моя, уже не о твоей провинности речь. В ней ты покаялась, и очень правильно покаялась — изобрела других виноватых, обо всем доложила по инстанции. Молодец, иди, работай. И ничего ты не наябедничала, а позаботилась о коллегах и товарищах по работе. Пусть они даже косятся на тебя, эти ничтожные людишки, они же не понимают, что ты жертвуешь собой ради их же блага!
— Ну вот так примерно, в общих чертах, — резюмировал я для своих подчиненных, — продолжайте в том же духе. Пусть себе звереет потихонечку на работе, чтобы потом выплескивать это раздражение дома, пусть забивает себе голову всякой ерундой: кто как на кого посмотрел, кому ответил. Мелкая жатва, а и она пойдет в общую копилку. А там можно будет и наградить ее — дать кусочек власти, сладкой, пряной власти, с румяной такой, с хрустящей корочкой. Кусочек, после которого захочется еще и еще, и уже нельзя будет остановиться.
Ничего особенного, конечно, но днем я остался доволен. Только одна деталь меня удивила — какой-то странный, слабый, но очень неприятный свет от этих фотографий на шкафчике за ее спиной... Люди, просто тупые, наглые двуногие. Почему она их любит? Почему вешает здесь? Надо намекнуть ее начальству, что офис должен выглядеть строго. Никаких таких цацек в рабочее время. Да. Только так. Никак иначе.
Наша лапочка, как я уже говорил, ходит в церковь. Это, конечно, куда как неприятно. Можно только посочувствовать моей — как хотел бы я действительно сделать ее моей, поглотить без остатка, переварить, усвоить! — да, моей чертовке. Рядом с огнем ходит. Ну да ладно, надо и мне иногда показывать высокий класс.
В общем, устроил я им показательное выступление, отправился с ней на исповедь, собрав в зрители побольше молодых искусителей, которые могли бы мной должным образом восхититься, ну и кое-кого из местного начальства. Нечего-нечего, приговаривал я им, не отговаривайтесь своими отгулами и бюллетенями, у нас не бюджетная организация! Сказано на исповедь — значит на исповедь, ничего, потерпите. Думаете, от таких моментов позволительно увиливать? Ничего подобного! Это там происходит самая отвратительная несправедливость — аннулирование наших счетов к подопечным.
Мне самому, если честно, не до конца понятно, как работает у Врага этот механизм. Любой счет должен быть оплачен: таковы законы бытия. Как смеет Он записывать их на Себя и еще и утверждать, что после того Происшествия никто никому не должен? Наш нижайший отец, а это ему, вне всякого сомнения, пытался заплатить Враг на Кресте, не согласился с таким платежом, и вообще... Хрррр... уыыыы!
Я надеюсь, наши контролирующие органы обратили внимание, что моя реакция на эту невыносимую несправедливость состоит в точном соответствии с реакцией нашего нижайшего отца. На этом я прекращаю обсуждать теологический вопрос, который способен надолго вывести меня из равновесия и даже лишить привычного облика.
Итак, аннулирование счетов, которое называется мерзким словом «прощение». По счастью, аннулируются те счета, которые адепты Врага сами передают Ему. Говорят, бывает и иначе, но... хррр! В общем, задача наша состоит в том, чтобы человек уходил с исповеди с тем же грузом, с которым и пришел, а в идеале — взял бы на себе еще больше. Я как раз и собирался продемонстрировать моей аудитории, что это вполне выполнимая задача.
Нет, конечно, на какие-то уступки тут приходится идти. Но и их мы должны обращать в свою пользу! Пусть подопечная долго сокрушается о каком-то маленьком нарушении правил (например, о стакане кефира, выпитом в постный день), и вместе с тем незаметно для себя восторгается этим своим покаянным настроем и негодует на родных, которые этот стакан кефира ей налили, не оценив ее постнического подвига. Впрочем... впрочем, и это мелочи. Я же рассчитывал провести более крупную игру на духовных переживаниях нашей дамочки. Что я и сообщил своим зрителям в кратком, часа на полтора, вступительном обращении к аудитории. Все-то надо им разжевывать, как чертенята малые, честное слово...
Пусть, пусть живет она в мире своих эмоций и тонких фантазий. Пусть не видит реальных, живых людей (да по правде сказать, этих двуногих и в самом деле лучше не видеть). Пусть питается только собственным вымыслом по их поводу. А потом мы ей реального человечка и подсунем, да в самый подходящий момент, да нужным боком его и повернем: смотри, какой! Ты-то думала, он почти святой, да еще и с чувством юмора, да внимательный-заботливый, а на самом деле — тупой и ограниченный пошляк, который просто слюни пускает по твоему адресу. Вот так! И обиды, обиды погуще положить, и даже пусть помолится за него, ладно, потерпим, лишь бы вся эта молитва была сплошным криком: «если я тебя придумала, стань таким, как я хочу!» Очень полезная, кстати, песня, жаль, ее теперь редко по радио передают.
Но такие моменты надо создавать. Вот и сегодня всё было выбрано как нельзя удачно: долгий, нервный день на работе, мелкая размолвка с мужем, душный храм, толпа бестолковых исповедующихся, каждый из которых норовит вперед пролезть да банальностей побольше наговорить, да громким шепотом, чтобы весь храм слышал, какие там проблемы с пьющим зятем да с соседкой-сволочью. Очень настраивает на нужный нам лад.
А еще, конечно, хорошо заложить в нее фарисейской завкваски. Ммм, какое получается вино, методом глубинного брожения! А главное — правила игры предельно просты: «не то, что она». Совершенно не важно, по какому поводу произносятся эти слова, не важно, как при этом себя человек называет. Любое, практически любое движение человеческой души по направлению к Врагу можно сбить с толку этим нехитрым приемчиком: «Я сознаю, что я великая грешница... не то, что она, она и грехов-то за собой не замечает. Я пришла сюда каяться в надежде получить исцеление... не то, что они, они зашли сюда по привычке. Я сознаю, что в своих бедах я полностью виновата сама... не то, что он, он вечно переваливает ответственность на других. Я, в конце концов, вижу в себе грехи мытаря и гордыню фарисея, а они все вообще ни о чем таком даже не думают». И даже если придет ей в голову такая опасная для нас мысль перестать сравнивать себя с окружающими, и тут у нас будет готов ответ: «Я не то, что эти эгоисты, я не сосредоточена на себе одной, я забочусь о спасении других». И отличненько! Будет, будет фарисейское винцо к нашему застолью.
Но дамочка наша держалась. Читала свои каноны по книжке — да, в такие минуты... хоть и по книжке... ну да ничего, не впервой, выдержим! Пропустила всех нервных бабусь и прыщавых юношей с их румяными от смущения секретами. И подошла к священнику...
Есть моменты, когда бесу нужно собирать свою волю в кулак. И сколько бы ты ни готовился, какой бы опыт ни стоял у тебя за плечами, это все равно каждый раз, как прыгать с разбега в чистый прозрачный поток. Бррр, какая мерзость! Я видел, как ежились поодаль искусители этого священника и этой дамочки. Снова основную роль пришлось брать на себя.
Она начала перечислять свои мелкие промахи. Обычный в таких случаях блок стыда не сработал -достаточно часто он заставлял человека молчать здесь о том, о чем с усмешечкой рассказывал он в кругу близких знакомых: вот, мол, все мы люди несовершенные, все с причудами, вы же понимаете...
Что же, хорошо бы ей и остановиться на этих мелочах. Пусть, пусть исповедуется в них, и тем еще больше укрепляет себя в вере в свою чистоту, набожность, правильность. Пусть все строже и строже соблюдает правила поста, пусть все меньше и меньше говорит грубых слов... ласково, елейненько так надо, смиренненько, а уж содержание нужное мы сами вложим. Ложку яда в бочку елея — это мы запросто.
Но тут я, похоже, зря расслабился. Моя дамочка сбилась с правильного перечисления правильных грехов и как-то неожиданно для себя выдохнула: «ну ничего толком не получается, батюшка! с мужем вот... и на работе... а уж как я Алку отшила, она ко мне со всей душой, а я-то...»
Да, здесь требовалось немалое мужество, и я его проявил. Я бы даже сказал, что немногие искусители нашли бы в себе силы присутствовать при такой честной и доверительной исповеди. Немногие. Но я, я смог! И не просто устоял, но даже вложил, да, именно, вложил ей в сердце червячка: а поймет ли батюшка, оценит ли? Его же, наверное, список прегрешений интересует, не живая душа человеческая? Что ему до тебя...
А и в самом деле! Сработало, ай как хорошо сработало! Обязательно добьюсь для его искусителя энергетической подпитки. Стоит того чертяка! Уставший, равнодушный священник сказал пару дежурных слов, а я давай, давай давить на это вот чувство: ему бы все только каноны да епитимьи, не понимает, не ценит, не любит, что с таким и толковать...
Что это было, я так и не понял. Но это была нечестная игра... При чем здесь он? Ну при чем? Его здесь не было! Он сгнил в яме, на Колыме, тот старик, я сам это видел, его просто не могло быть в храме. Но он появился... Зачем, зачем этот нелепый маскарад, ослепительный, невыносимый, сияющий лагерный бушлат... Почему ему дали меч? Почему-у-у-у-у-у! Это больно-о-о-о! О-о-о-о-очень больно...
Наше выездное занятие пришлось прервать в связи с форсмажнорными обстоятельствами. Я спешу донести до сведения нижестоящего начальства, что я не бежал с поля боя, в отличие от этой мелкой бесовской шушеры, я отступил с чувством собственного достоинства перед лицом превосходящих сил Противника. Всемерно ходатайствую о выделении мне энергетических резервов из запасов Нижайшего Командования. Ничего не давать этому ослу-искусителю, всё мне, мне, мне! Как же болит до сих пор...
Это, наконец, стало невыносимым. Я не могу принять это иначе, как личное оскорбление. Этот старик... Эта дамочка... Я даже не знаю, чем окончилась исповедь. Меня вышибло, как из дайл-апа. Запрос, срочный запрос в архивы про старика... Ну что они там копаются! Пока я не владею информацией, я не могу ничего предпринять. И между прочим, ой как было больно! До сих пор еще не прошло. А резервов выделили мало, и даже сожрать некого, вроде как никто не виноват.
В общем, после того происшествия в храме мне пришлось на некоторое время оставить нашу дамочку в покое. Конечно, рядовых искусителей я отправил на работу, поставив им задачу углубить и расширить ту трещинку, которая возникла в отношениях священника и нашей подопечной. Но если снова появится тот старик... Нет уж, на сей раз пусть это будет кто-то из них. А я так не играю. Я старый, почтенный искуситель, как же можно...
Да-да, я как раз имел в виду, что надо дать шанс молодежи. Чтобы не боялись трудностей, были ко всему готовы. Нет-нет, я заверяю нижестоящие инстанции, что ни в коей мере не пасую перед трудностями. Мне бы только вот еще подпиточки...
В конце концов, у меня есть обширное поле теоретической деятельности. Методологической. Нельзя же заниматься одной текучкой, это не мой масштаб! Вообще, завозился я с этой их теологической комиссией. Тоже мне, навоображали себе невесть чего, а на самом деле просто мелкие пакостники!
Я ведь на самом деле вижу настоятельную потребность в организации другой комиссии — лингвистической. Вот где собака не рылась! Вот где кладезь! Что это мы, по старинке называем вранье враньем? Не вранье это, а пи-ар. Пи-ар, запомнили? Сумасшедшее бабло, между прочим, крутится. Зло творить — тут немного ума надо, а вот пропиарить его как следует...
Конечно, и в стародавние времена обращали мы внимание на такие штучки. Хороша была та версия про Иуду Искариота, к которой я и сам, скажу с чувством законной гордости, приложил копыто. Ну, про то, что это он и есть главный трагический герой Евангелия, мол, без него не было бы того Происшествия на Кресте. Раз уж оно так им далось, Происшествие, то по крайней мере надо интерпретировать в выгодном для нас свете. Как мучался бедненький Иуда, решаясь своевременно проинформировать о своем Учителе. Ну, конечно же, именно он и был критическим звеном в цепочке — не пусти он информацию по своим каналам, так и остался бы Враг, хи-хи, без Креста, без Креста! Да-да, именно так всем и рассказывать, что Враг — тщедушный дурачок, который даже помереть не мог без посторонней помощи. Ляпнул какое-то пророчество, а Иуде за него пришлось отдуваться, исполнять. Самому удивительно, как долго живет эта версия...
А впрочем, чему удивляться? Это же так созвучно человеческому самоощущению! Если я предаю, ворую, убиваю, то это вынуждено, на самом деле я и есть жертва, я и есть главный герой! Если Враг там чего-то когда-то кому-то напророчествовал, то теперь я, именно я решаю, как это пророчество будет исполнено, кого казнить, а кого миловать, я, а не этот бессильный и глупый Враг, который так нуждается во мне-е-е-е!
Ух, как здорово! Говорят, Иуда особенно громко скрежетал зубами, когда ему представили весь этот спектакль. Надо же иной раз поразвлекать клиентов, не все же их кушать!
Но этого, конечно, недостаточно в век информационных технологий. Новояз — вот наша сила! «Сегодня в так называемом Эдемском саду Адам и Ева приступили к выполнению программы по преодолению продовольственного кризиса. Заготовка плодов информационного древа идет полным ходом. Слухи о существовании древа жизни, тем не менее, не подтвердились. В стороне от плодозаго-товителей встречаются пикеты так называемых херувимов, выступающих за поддержания экологического баланса в саду. По словам главного эксперта Змея, экологии сада ничто не угрожает, в то время как экстремистски настроенные херувимы могут обладать незарегистрированными огненными мечами. Силовые структуры уже предпринимают необходимые действия. Оставайтесь с нами, и мы расскажем вам, как будут развиваться события».
Расскажем-расскажем, всенепременно, обязательно! Вы, дорогие мои, сладенькие, румяненькие мои людишки, будете обо всем информированы. Вы потом даже не сможете оправдаться, что ничего не знали. Так что оставайтесь с нами, оставайтесь подольше — и останетесь навсегда!
Просто нужно правильно подобрать имена... Вот, например, история о вооруженном конфликте между религиозным экстремистом Авелем и героически вставшем на его пути Каине. Вот оперативное и кардинальное решение демографической ситуации в Вифлееме.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

66

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

продолжение...

Вот фестиваль искусств, приуроченный ко дню рождения царя Ирода, и мракобесная критика юных дарований со стороны нетерпимого Иоанна Крестителя. Вот ликующий народ приветствует видного деятеля освободительного движения, борца за светлое будущее всего человечества товарища Варавву и требует решительно покарать наймита мировой... нет, это впрочем, устаревшая версия. Лучше вот так: Искариот и партнеры, информационная поддержка правительственных структур. Рукомойники системы Пилата: отправь невиновного на крест и спи спокойно. Это как раз в духе времени. В нашем духе.
В общем, как раз пока я писал эти наброски, пришли две новости. Начали, конечно, с плохой... Это оказался родной прадед нашей подопечной.
Тот, в бушлате. Отвратительная семейственность! Очень характерно для Врага: «кто не возненавидит отца и мать», и всякое тра-ля-ля, а как доходит до дела, так родственников своих выгораживаем. И вообще, между прочим, он без вести пропал, и даже не канонизирован, кто дал ему право вмешиваться? Да, серьезная каша заваривается... и отступить уже не получится. Будем долбить до последнего.
Зато она перестала ходить в ту свою церковь. Вот уже две недели ни ногой! Значит, сработало. Значит, я героически принял удар на себя и посеял все-таки в ее душе, что полагалось посеять. Ну что же, не бывает больших ненавистников церкви, чем те, кто в свое время обкушался церковностью. Пожалуй, я снова возьму на себя руководство действиями на местах. Жаль только, что я так и не знаю толком, чем закончился тот их разговор.
Вот только надо подумать, в каком направлении ее вести. Во-первых, конечно же, надо заставить ее жить исключительно своими переживаниями. Вся ее религиозность была построена в основном на эмоциях, мимолетных, незрелых, капризных — так пусть она назовет эти эмоции настоящей духовностью и переваривает, переваривает, переваривает произошедшее, пока не начнет тошнить — а там и от бледной своей и немощной духовности нетрудно будет отказаться в пользу здорового, бодрящего адского реализма.
Пусть она почаще думает, как ее обидели, не поняли, оттолкнули. Пусть прозреет, увидит все ханжество и лицемерие своего былого духовника, всю его человеческую непривлекательность и ограниченность, которую она так старательно не замечала прежде. Было очарование влюбленности: так настало время разочаровываться, настало время обвинять его самого в собственной слепоте и близорукости: как же это я могла в нем так ошибаться! Это же возомнившее о себе ничтожество! Главное: отводить ее от мысли, что это она сама о нем невесть что возомнила, когда подогревала на огоньке его проповедей свою мечтательность.
Пусть ее молитва, если уж не удалось вовсе отучить ее от молитвы, будет сплошным расчесыванием ран, даже мнимых ран: не оценили, не поняли, не приняли. О себе, любимой. Притворяле надо постараться, чтобы ее хилая молитва как-то обходила других людей. Порой даже простое воспоминание о тех, кто любит и ждет, действует на наших подопечных как душ, смывающий с души заскорузлую грязь. А то еще, чего доброго, начнет переговариваться с тем, в бушлате, и с другими, которые уже у Врага, к которым у нас доступа нет... Так что если уж она и помянет другого человека, то пусть думает о нем исключительно как об объекте: сделайте его таким-то и таким-то, он мне так больше понравится! Это ничего, это нам не опасно.
А еще надо проследить за кругом ее чтения. Подкинуть ей... нет, советская атеистическая литература тут не пройдет, от нее уже и младший бесовский состав давно тошнит. Что-то утонченное, возвышенное, высокодуховное... Традиционная церковь, которая так небрежно относится к людям — Галилею, Копернику, и, конечно же, к ней самой, — такая церковь не имеет права на настоящую духовность. Вот какое-нибудь тайное учение, да позаковыристей... ага, одно из тех, где в лабиринте зеркал теряется четкое различие между нашим нижайшим отцом и Врагом. Духовность, чистая духовность, разреженный горный воздух Тибета... без кислородной маски, разумеется, зачем, она же и сама по себе достаточно сильна.
Ну, а если не удастся отвратить ее вовсе от христианства, заставим ее побегать в поисках «церкви, которая ей подходит». Эта оказалась недостаточно внимательной к ее запросам, в другой не хватает вкуса, третья вообще какая-то подозрительная... Пусть прыгает себе из храма в храм, из конфессии в конфессию, и нигде не находит покоя. Пусть лепит в своем воображении идеальную церковь, состоящую из одних святых, единственная цель которых — ублажать ее ненасытную душеньку. А уж к какому собранию это ее приведет в конце концов — это ей до поры, до времени знать не обязательно. Это уж по нашей части.
Была бы она мужчиной, можно было бы попробовать сделать из нее великого религиозного реформатора, создателя еще одного учения, спасительного и окончательного. Но с женщинами это редко проходит, амбиции у них лежат в другой плоскости. А уж наша клуша на такой полет точно неспособна. Ну, неважно, был бы результат, пусть ведет религиозные войны в собственной душе и собственной квартире, выйдет тоже ничего.
А если начнет догадываться, что речь тут идет не о духовности, о простых человеческих страстишках и переменчивых настроениях — закидаем ее популярной психологией. Очень увлекательное чтение! Читатели медицинских справочников находят у себя симптомы всех телесных болезней, а вот душевные болезни — это уж на счет ближнего, извольте. Пусть она проводит дни и ночи в размышлениях о психическом здоровье своего бывшего духовника и его паствы: у кого пограничное состояние, у кого маниакально-депрессивный психоз, у кого психопатический склад личности. Вот-вот, бедненькие они! Мы за них даже и помолимся, пожалеем их, они же все такие больные-пребольные, одна я здоровая, нормальная, но я же устала в этом дурдоме, я не могу постоянно их на себе вытягивать... Ага! Очень продуктивная линия. Надо обязательно побеседовать с искусителями. Кто сказал, что фарисейство обязательно должно рядиться в религиозные рясы? Отстали вы от жизни, господа искусители!
Наконец-то мне снова чертовски хочется работать!
Мелочи, мелочи... говорил же я им, что не бывает мелочей! Нет, все надо самому, до последнего штришка. Там, на земле, идут неделя за неделей, и ничего, казалось бы, не происходит, но медленно-медленно вызревает наша жатва. Не всегда удается решить проблемы наскоком, иногда нужна долгая, планомерная, в чем-то скучная, но совершенно необходимая работа.
В общем, я снова нанес визит нашей подопечной. В естественную среду обитания, которую нам надо сделать противоестественной и для обитания невыносимой. Люди обычно называют это «домом». Тихий семейный вечер. А кто сказал, что нужны обязательно скандалы, мордобой, вызовы милиции? Мы же не домовая общественность, в конце концов (хотя... что-то общее, безусловно, есть). Так что прихватил я своих подопечных и двинулся к дамочке домой. Как раз к моменту ее прихода со службы.
Заодно, конечно, вызвали на ковер искусителя ее муженька, стребовали отчет по форме, как положено. Как, бишь, его звали? Нуда, Виртуал. Выпендрежное имечко, подстать мерзкой его роже. Прямо название косметического салона, а не прозвище беса.
Как я вам уже говорил, мой подопечный, — мерзко захихикал он, — человек философический. Работать по специальности не получается (если точнее, то не дают лень и необязательность), случайными приработками много не заработаешь, так что... лежит на диване, сидит в интернете, общается. Исключительно интересное общение! Я бы даже сказал, пир духа!
Что же, он совсем не работает? — удивленно переспросил я.
Работает, но в основном дома, — уточнил бес, — пишет статейки, в основном, что-то там переводит, не скрывая явного отвращения к источнику своего, с позволения сказать, заработка. А больше всё треплется на форумах, да вот еще в же-же...
В чем-чем? — не понял я.
Живой журнал! По секрету всему свету, умная физиономия, гадости про общих знакомых, любование своим пупком и всякое такое. Не верные друзья, а крутые френды, которых то включают в список, то исключают, ругаются... ну, в этом надо жить, чтобы это понять. А еще, помните, я докладывал, он на врагословском одном форуме очень полюбил бывать!
Ты же говорил, он питает легкое отвращение к религии? — снова удивился я.
Ну да, если бы он был действительно безразличен, тогда бы туда не ходил, — согласился бесенок, — а так он там оттягивается, сублимирует, мелко мстит мерзким церковникам, которые так испакостили ему жизнь — в лице собственной жены. Все выясняет, задает вопросы, язвительно высмеивает торопливые и самоуверенные их ответы — в общем, разводит лохов.
Ты бы поостерегся насчет жаргона, начальству докладываешь! — одернул его я.
Да если бы только порнуху, я бы тебя точно в монастырь сослал, — уточнил я, — духовное направление надо поддерживать и развивать, пусть всё будет заболтано и осмеяно, так надежнее всего запрячем подлинные слова Врага для этих двуногих. То есть, — тут же поправился я, — так мы надежнее всего осуществим контр-пропагандистское воздействие. Что же, похоже, все готово к приходу нашей лапушки, так? Вот и звонок в дверь! А теперь показываю мастер-класс, смотрите все...
Ну что за тупица, не может ключи, что ли, из сумочки достать? Надо идти ей открывать — лично? Я же занят... Ладно, ладно, открываю. Привет.
Он совсем не рад меня видеть. Горбатишься на этой работе весь день, а домой бы лучше и не приходить. Как хочется просто закрыться в комнате, полежать, успокоиться. Так нет же, этот сидит в своем компьютере. Как я вымоталась, что же мне так плохо-то... и знобит как будто... Сказать ему? Да он только разозлиться. Пойти, что ли, на кухню, чаю попить...
Ага, сумку, конечно, посреди коридора бросила. И на кухню — не разуваясь. Дождь же на улице! Полы помыть ей некогда, так даже разуться не может. Сказать? Да что говорить, бесполезно, тысячу раз говорено. Просто «есть ужин», и точка. Как же неважно она, кстати, выглядит! А вот я тут недавно видел одну...
Ага, он меня информирует. Ужин есть. Но есть он его со мной, конечно же, не захочет. И вообще показывает, какая я отвратительная хозяйка, что я его, видите ли, после работы ужином не кормлю. Ну уж мог за целый день что-нибудь состряпать, в самом деле! «Спасибо, я не голодная». Сыта по горло, это уж точно.
Нуда, моя стряпня для нее — яд. Наверное, каких-то мерзких чебуреков по дороге наелась, и дорого, и желудок себе портит. Сходить, что ли, за пивом... Пойду прогуляюсь.
Ну да, он не может со мной находиться в одной квартире. Опять пошел пьянствовать. Все деньги улетают на это его пиво. Как же я ненавижу эту проклятущую жизнь! Где только были мои глаза, когда я выходила замуж! Развестись, непременно развестись! Я хочу быть свободной. Но... я христианка. Грех мне будет разводиться. Значит, это на всю жизнь. Я должна быть с ним. Да, я буду с ним. Это мой крест. Я буду мучаться и терпеть его, какой он есть. Наказание за грехи, да.
Не могу я с ней, просто не могу. Бросить ее и уйти, куда глаза глядят. Молодая еще, найдет себе кого-нибудь. Но ведь пропадет без меня... Квартиру, имущество, все, конечно, надо будет оставить ей. Ведь однокомнатную не разменяешь. Копили, копили вдвоем, а теперь бац... вот так все взять да и бросить... Ладно. Пивка попью — оно и отпустит, полегчает. А потом еще в чат выйду, там должны были ребята подойти после работы.
Ну вот, молодежь, учитесь! Ничего, никакого повода — а оба ненавидят друг друга, и каждый чувствует себя жертвой. Пятиминутная разминка. Устраивайте им такое каждый вечер, даже без скандалов, без громких поводов для развода — и через десять лет будет у каждого безупречная причина сказать, что жизнь испорчена, что не жили, а так, существовали.
Что говорите, как насчет ребенка? Ну, чтобы был ребенок, этим двуногим надо бы лечь в постель, иначе они не могут. Что поделать, плотские существа. Да и вообще они зависят от своих гормонов куда сильнее, чем привыкли думать. Так что многое у них бы изменилось, если бы они просто, без затей, вспомнили, что они желанные друг другу мужчина и женщина, или хотя бы были ими совсем недавно... Не допустим!
Да и вообще — ничто настоящее не должно сейчас врываться в их жизнь. Пусть мучаются своими надуманными проблемами, высосанными из пальца конфликтами. Раньше? Да, раньше я желал для нее ребенка, чтобы она его хорошенько повоспитывала, посмиряла так славненько. Теперь... нет, теперь нам это ни к чему. Мы же к чему стремимся? Не к решению демографических проблем, а к поиску пищи. Вкусной и здоровой пищи...
Ну вот, муж ушел, сидит наш полуфабрикат у кухонного окна и горюет. Вот и подруга позвонила. Ну, телефонная работа — это для начинающих искусителей, тут мне негде развернуться. Так что понаблюдаем, как эта чертовочка с аппетитными копытцами, Притворяла, все расставит по своим местам. Поныть о тяжкой своей судьбе, чтобы пожалели несчастненькую, поругали гадкого мужа (это уж как наркотик, без этого не можем), да заодно перемыть косточки всему свету (этого уж и сами не замечаем), и все так нарочито, а про себя: «какая же она все-таки дура, эта Алка...» Мелочь, а все-таки приятно.
Серенький осенний дождик за ее окном, такая же серая, унылая реальность. Мир, в котором как будто и нет Врага. Но это только так кажется. Лишь бы не ворвалась в нее сейчас настоящая радость или боль, только бы не развеяла морок!
Молодым искусителям надо говорить откровенно: не все события из жизни наших подопечных бывают приятными, но все события мы при известной увертливости можем обратить в нашу пользу. Прошел еще месяц земного времени, когда я вдруг узнал, что наша подопечная нашла для себя новую христианскую общину. В той же деноминации, но совсем, совсем другого толка — прогрессивную, современную!
Ну вот, замечательный для меня шанс, просто отличный. Собираем нашу комиссию, шлем вызов Притворяле.
—Ну что же, искусители, прохлопали? —так открыл я заседание. Надо, надо их иногда приструнить. В этом управлении так принято, у них это называется, кажется, «крепкий хозяйственник». Только вот лексику крепко-хозяйственную еще не всю изучил, главное, плохо помню, как эти слова по-русски пишутся — все больше в устном варианте их встречать приходится.
Снова в церковь стала наша дамочка захаживать? Что, Притворяла, нравится? так-то вот! Всему-то вас учи, все для вас делай. Ладно, объясню, как быть.
Если позволите... —заныла Притворяла.
Не позволю, — оборвал ее я, еще не хватало, чтобы она сама высказала мой гениальный план, — напозволялся я с вами тут! Так вот, даю указания. Слышали анекдот про двух евреев на необитаемом острове, которые построили три синагоги? Ну вот русские, оказывается, тоже про себя его рассказывают. На этом и будет строиться наша политика. Будем формировать из нашей дамочки яростного борца с предрассудками и мракобесием — то есть с собственным прошлым. Пусть она ведет церковь к сияющим высотам либерализма, плюрализма и толерантности, а мы уж позаботимся, чтобы потолерантнее эта церковь относилась к нам лично, а вовсе не к своим собратьям-мракобесам. Особенно хорошо будет, если удастся ее раскачать на мемуары, как ту даму, что написала не так давно целый сатирический роман о своем было духовнике, и о прочих разных деятелях... Да-да-да, тот самый, у нас в аду он был хитом, если помните.
Впрочем, для этого нужно литературное дарование, которого у нашей лапочки, кажется, не наблюдается. Ну ничего, пусть займется активной общественной деятельностью. Это тоже очень полезно. Вы говорите — она снова стала уделять время молитве? Это, конечно, хуже. Но ведь и молитва бывает разной! Пусть это будет маленькая производственная летучка с Врагом: поблагодарить его за помощь в истекшем периоде, наметить задачи на будущее, напомнить Ему, что Он должен сделать лично для нее и для всех окружающих. Такая молитва практически безопасна для нас: Враг низводится на должность личного секретаря.
Впрочем, не могу скрыть: Притворяла меня приятно удивила. Есть, оказывается, в этом их эсенгешном управлении свои наработки...
— Я решила использовать, — самоуверенно заявила она, — старинную привычку российской интеллигенции не доверять любой власти.
Ну, это не ты, — тут же влез какой-то замшелый и нервный бес, как оказалось, куратор руководителя их кружка, — то я до тебя выдумал!
И вовсе не ты! — парировала Притворяла, — ноу-хау уже давно существует, и никто не мешает мне его еще раз выдумать!
Цыц, — угомонил их я, — мы такими штучками еще в эпоху Реформации баловались, как минимум. Ну и что?
А то, — радостно залопотала Притворяла, — что моя лапушка теперь ни за что не будет доверять —гадостно захихикала она, — но в том-то и трюк, чтобы научить ее отвергать не грех, а грешника. И какого грешника! Корпоративного! Епископат называется. Совсем нетрудно, между прочим. Просто подсказать ей, что епископат в этой ее церкви поголовно завербован КГБ, запятнал себя сотрудничеством с атеистами. Кто слишком молод, чтобы лично оказаться коллаборационистом, тот, соответственно, объявляется их прямым и непосредственным наследником. Они, дескать, его посадили, чтобы он их старость покойную охранял. Ну, или на худой конец объявим молодых епископов порождением нынешних темных сил, прислужниками нынешнего режима. Тем более, они и сами дают к тому кучу поводов.
Все-то вы в политику норовите, — недовольно пробурчал я, но на самом деле выдумкой остался доволен. Надо не забыть приписать ее себе. Впрочем... она же говорила, что это давно изобрели, так что ладно, пусть балуется.
Конечно же, при таком раскладе, — продолжила Притворяла, — все, что исходит сверху, вызывает недоверие и отторжение. Нет, ну конечно, из повиновения никто из них явно не выходит, но так даже лучше, чем открытый протест — просто происки темных сил, ну вроде как нас с вами, — снова захихикала она, — и объясняются они даже не глупостью человеческой, а прямо-таки нашей волей. Вот так и приучаем мы их бороться с нами в лице собственных епископов, — подвела она итог.
Симпатичная комбинация, — похвалил ее я, — но не слишком ли глобально? Епископы далеко, надо работать с ближним, между прочим.
О, конечно! — с готовностью отозвалась она, — ближние, это которые в другие храмы той же конфессии ходят, это в массе своей темные, неграмотные люди, не получившие в свое время должного образования! Умолчим о том, что такое на самом деле это ее образование — десяток прочитанных и слабо усвоенных книжек, но книжек совсем, совсем другого направления, чем раньше! Раньше она читала, кому молиться от тараканов, а кому от зубной боли, а теперь, извольте, о синагогально-синаксарной экклесиологии! Еще б она понимала, что это такое. Но чуть что не по ней — так «это синагогально-синаксарная экклесиология», и ведем с ней решительную борьбу! Ненасытная, неутолимая борьба — ведь это так по-нашему.
— Не забывай, — уточнил я, — что перед нами все же женщина. Она не так склонна к рациональным схемам, как мужчины, к тому же тебе попалась особа довольно чувствительная. Так что пусть она даже немного путается в этих терминах, не страшно. Главное — обличать этих, которые...» Это тебе не мелкие собственные грешки, которые всегда легко извинить и объяснить, тут борьба за спасение церкви, тут уж никаких компромиссов! И пусть она всем заявляет о своей непримиримой позиции, пусть даже статейки публикует.
Вот, например, недавно умер (тут я невольно поморщился) один великий воин Врага. Да уж, представляю, как хрустел на зубах коллег его персональный искуситель... Впрочем, я не об этом. Пусть напишет некролог! Да о чем! Не о нем, конечно. О тех, кто не оценил его при жизни. О тех, кто не молился о нем после его смерти, и почему не молился. Пусть будет понятно, что сама она с ним на короткой ноге (неважно, что никогда его не видела), что ей точно ведомо, кто, кому, как, когда и о ком может и должен молиться. Пусть и этот переход в другую жизнь (я снова скривился), пренеприятнейшее для нас известие, станет только поводом для раздувания взаимной вражды. И так буквально во всем!
А что с личными грехами посоветуете, ваше низкопробство? — подольстилась Притворяла. Знаю-знаю, хочет на меня ответственность перевалить...
Тут есть два пути, деточка, — ответил я, — ровно противоположных, так что выбирай сама. Ты же знаешь, свободный выбор — основа нашей работы. Ну, первый вариант — традиционный: строгий аскетизм, приправленный злобой ко всему, что живет сытно и спокойно. Ты не представляешь себе, до какой степени раздражения может довести человека элементарный голод и недосып (назовем это постом). Как раз на плохое самочувствие она что-то у нас стала часто жаловаться... А они-то, они-то за обе щеки наворачивают, да на перинах нежатся! В общем, это все в начальных классах ты наверняка проходила.
Но у них ведь на дворе просвещенный, либеральный век, так что есть и альтернатива — отбросить все эти средневековые строгости, устаревшие понятия. Прежде она изнуряла себя строгими постами, теперь пусть на глазах изумленной церковной общественности скушает котлетку-другую прямо на Страстной неделе, мол, не пища нас оскверняет. И в остальном точно так же. Да, конечно, Враг там чего-то говорил насчет прелюбодеяния, но если люди любят друг друга — ты можешь ей подыскать какого-нибудь симпатичного товарища по борьбе за светлое будущее одной, отдельно взятой конфессии — что же им теперь, быть врозь? Нельзя же все понимать так буквально! Не в том же суть, главное — чистота рядов, а этот грешок так мелок и извинителен...
В общем, смотри, к чему она больше склонна — к строгости или к мягкости. Можно чередовать, так еще лучше. Главное, чтобы она была строга к другим и снисходительна к себе, и все, все списывала на противостояние «наших» и «ненаших». Чем яростнее борьба с «ненашими», тем вольготнее будет тебе самой — тебе сопротивляться уже и руки не дойдут, в них флаг полощется, а на шее барабан висит. Синаксарный там или уж какой — не вижу разницы.
И пусть она подходит ко всякому человеку, особенно к ближнему, к товарищу по вере, со своим готовым шаблоном. Мужчины пусть общаются на уровне формул, словесной эквилибристики, твоя роль куда пикантнее и соблазнительней. Пусть она ожидает от каждого встречного каких-то особых, тонких ощущений. Если вдруг они у нее возникнут — всё, наш человек, друг, брат и учитель. Если нет — то берегись... А лучше всего — если сначала возникнут, а потом пропадут. Такое вообще не прощается. За такое убить мало. И пусть ни в коем случае не догадывается, что ощущения эти возникали в ее собственной голове, не в реальности, что всякий человек намного сложнее и глубже всего, что пришло ей в голову по его поводу.
И все-таки, девочка, не обольщайся. По краю ходишь, по краю. Все-таки это в церкви. Будь она политиканом, деятелем феминистического движения или борцом за права животных — все эти милые шалости были бы куда невиннее. Но ты играешь с огнем. Помни. Все, иди, работай.
Итак, всего-то за пару земных месяцев жизнь нашей дамочки круто изменилась — она стала самой активной христианкой. Нет-нет, как это ни мерзко, это еще не самое страшное. Напротив, это же шанс, мой шанс... Я покажу им, что такое высший класс — как провести свою жертву через церковь, и не опалить копыт!
Активная прихожанка, редактор какой-то там газеты... Ну да, таинства, службы —это все есть, как же это, как же это жжется... ну, неважно, это проблема рядовых искусителей. Но мой гениальный план уже начал сбываться! Активнейшая общественница — тут у них, в эсенгешном управлении, опыт богатый, партийно-комсомольская работа это раньше называлось. Что вся эта деятельность была направлена не за, а против, — это и так понятно. Ну не лыком же мы шиты, в конце концов! Против косности (так мы назовем здоровый консерватизм), против буквализма (стало быть, против ясно выраженной воли Врага), против чинопочитания (а это, конечно, вожди Его воинства). Нет, нам еще не до конца удалось переубедить ее, придать словам нужное значение, но мы определенно работаем в этом направлении. «Я знаю, как надо!» — это замечательное выражение уже, по сути, становится ее девизом.
Человек, любой человек, который оказывается перед ней — это теперь уже не таинство, это объект научения, исправления, воспитания. Дырка от бублика. Вот оно, наше начало! Это Враг пусть возится со своими подопечными, пусть повторяет об уникальности и неповторимости каждого. Мы-то знаем, что всех, всех надо будет привести рано или поздно к общему знаменателю, пучок укропа в зубы и на праздничное блюдо. И всякий, кто начал приводить к общему знаменателю своих ближних —наш первейший помощник. Кого не приведет, тех по меньшей мере напугает, тех заставить отвергнуть суровую строгость Врага, перепутать свободу со вседозволенностью.
Ненавидь грех и люби грешника — учит своих последователей Враг. Ну-ну. Посмотрел бы он, как это у них получается, и где на самом деле исполняется этот принцип! В аду, где ж еще. О, как ненавидят грех те, кто маринуются в наших бочках — до дрожи, до омерзения, до зубовного скрежета. Ненавидят — и не могут расстаться с тем, что стало уже стержнем их натуры. И где же любят грешничка, как не у нас — сладенького, свеженького, такого аппе-титненького!
А у них что? Вялая, серая безразличность. «Я никого не осуждаю» переводится с их языка как «мне на всех наплевать». «Мы одна семья и любим друг друга» значит «ну да, мы прочли в книжках, что так должно быть, и теперь назвали свой вялый и мимолетный интерес любовью, и делаем вид, что уже достигли вершин». Но самое-то главное: те, кто знает, как надо! У них давно готовы ответы, написаны программы, заведен распорядок службы, жизни и мысли, и теперь Враг для них — ссылка, авторитет, инструмент. Вот оно, главное. Вот оно, наше.
И еще, маленькая такая деталька... Раньше она все «святой Русью» любовалась, лубочной, Глазуновской — там быть русским и означало быть святым. А теперь уж, извольте, разворот на сто восемьдесят градусов: несчастная «эта страна» с неправильным народом, искаженной религией и уродской историей, страна, в которой «никогда-ничего-хорошего». А то и в эмиграцию ее отправим, чтобы она там и прежнюю родину грязью поливала, и новую, еще пуще.
Но даже не общественная деятельность здесь главное! Дома — вот где стало у нее устраиваться совсем по-нашему. То есть по-моему, по-моему, да, а то что эти болваны понимают! Тут у них тихая взаимная ненависть и презрение. Он, утонченный и образованный человек, и она, напористая, напыщенная, самоуверенная.
А еще эта властная мама, которая все звонит и проверяет, куда кто пошел, кто чем обедал, и совершенно не интересуется существенным — так ей в лоб проповеди нашей милой христианочки, проповеди со властью, с силой, с убеждением. Стань такой, какой я хочу тебя видеть. Не Враг, а я, я, я! Какой упоительный гимн... Она не помощник Врага на этой земле, она Его заместитель. Не окно, пропускающее Его свет, а подробная инструкция с описанием этого света. Одно удовольствие с такими работать.
А дальше... Вот появился на горизонте и тот самый понимающий человек. Из той же общины, из той же газеты. Тактичный, умный, такой, такой привлекательный... Нет-нет, ничего особенного, только братские отношения! Она, конечно, даже не думает, что мимолетная постельная измена мужу была бы в чем-то проще и легче, чем вот такая — интеллектуальная и эмоциональная, но зато глубокая, со смыслом, с интересом, со страстью... Платоническая — вот как они это называют. Придумали тоже, при чем тут Платон?
А дальше — дальше все уж расписано наперед. Романтические встречи, свидания под маской борьбы за что-то духовное... Ну, про плотские искушения и так все понятно. Пусть тешатся они своей высокой духовностью, а гормончики-то тем временем поигрывают, ласки-то хочется, как ни крути. Но и это здесь — только инструмент. А дальше — непонимание и грубость нового духовника (так мы назовем его принципиальность). Горячо любимые братья и сестры обернутся отвратительнейшими ханжами и фарисеями: опознавательная система «свой-чужой» сработает пару раз наоборот, и откроют по ней огонь из всех стволов, правду-матку в глаза, принципиальная братская критика — ну, это в эсенгешном управлении хорошо умеют.
И всё... и поплыла наша христианочка в свободный дрейф. Та, первая община, оказалась не того идеологического направления, у нее раскрылись глаза на всё их мракобесие. Эта, новая, окажется лицемерной и нетерпимой, и снова раскроются глаза.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

67

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

продолжение...

И пойдет она по белу свету пробовать на зубок разные конфессии, искать ту, которая точно по ее мерке будет, где примут ее с распростертыми объятиями, ничего не захотят в ней переделывать, а поймут и оценят ее такой, какая она есть. Есть такая община, и вы ее знаете! Это у нас. Слава аду, не заведено у нас жаловаться, что новоприбывшие слишком худосочны, да грешки у них слишком заурядны, да душонки мелки и невонючи. Что ни есть в печи, всё на стол мечи, — велит нам наш вечный, здоровый голод. Так что должен окончиться этот дрейф не где-нибудь, а у нас.
Ну, а по дороге можно неплохо поразвлечься, проталкивая ее сквозь кучу самых разных общин и конфессий. Та слишком авторитарна, эта, напротив, охотно венчает гомосексуалистов. Эта не спешит модернизироваться, а та уж в конец обмирщилась, превратилась в клуб по интересам. Эта молится на непонятном языке, а та под видом гимнов поёт пошлейшие попсовые песенки. И главное, людишки, людишки-то всё какие-то неприятные, мелочные, глупые, злобные, исправлению совершенно не поддаются... Куда ей таких! Ей ангелов подавай в братья-сестры. А еще лучше — буратин длинноносых, она сама их обстругивать будет на свой вкус, или на дрова рубить, уж как заблагорассудится.
Хороший план, ничего не скажешь! Одна только какая-то неувязка, мелочь, а все-таки беспокоит — не случилось бы чего...
В тот день у них как раз было заседание редколлегии, верстали новый номер. Самое оно: после длинного и утомительного рабочего дня в конторе такой же длинный рабочий вечер на частной квартире, и семью побоку, ибо долг зовет, ибо не все еще просветились и не все признали нашу правоту...
Ну, рассмотрели одну статейку, другую. Ту вон отвергли — хоть и толковая, и интересная, и автор пишет замечательно, да вот, к сожалению, недостаточно в ней обличаются уклонизм-мракобесие... а вот эта вот политическая агитка вполне выдержана, ее на первую полосу. Тут уж всем вмазали! Всем прописали ижицу! Особенно, тем, которые... ну которые вроде как наши, но на самом деле не наши, потому что борются за нас недостаточно последовательно, обличают наших врагов недостаточно бескомпромиссно, и вообще невесть о чем думают. Пора бы им уже определиться, в самом-то деле!
Странно, почему мне почудилась у них на головах такая шапка островерхая, с красной звездой, и еще большой пистолет на боку... Ах да, это из той редакции, которую мне довелось посещать году этак... да, да, году этак в 1920 по их исчислению. Мы тогда так помогали им раздувать мировой пожар на горе всем-всем-всем, и не только буржуям. Что-то определенно мне об этом славном времени напомнило. Та же деловитость, боевитость, те же беспринципность и компромиссность... то есть наоборот, принципиальность и бескомпромиссность. Или все-таки так? Ну да, это смотря к кому как. Одним боком к чужим, другим — к своим.
А еще есть там одна замечательная мина замедленного действия. Ну, отрицательная-то программа у них у всех совпадает, может, только в деталях отличалась — кто самый большой враг. А вот положительная... ну да, говорят они примерно одни и те же слова, восхищались своим замечательным братством. На деле-то у каждого свои планы, в Наполеоны каждый сам метит — на худой конец, если не себя, так любимца своего протолкнуть. И уже заранее ясно: как только кончится обличение, как только надо будет что-нибудь полезное, наконец, сделать, тут и пойдут ссоры-раздоры, да какие! Это уже предательство общего дела, если твой друг и собрат глядит на какую-то проблему совсем не так, как ты, разве нет? Вы же все с самого начала именно вот это и вот это имели в виду, а теперь оказывается, что он не в ту сторону смотрел? Так он от врагов засланный, наверное, или сам на их сторону переметнулся! И она вот тоже, раз ему сочувствует. И вообще: все они предали общее дело!
Я уже заранее предвкушаю это пиршество духа — духа скандалов и самолюбования, я имею в виду. Оно должно наступить с неизбежностью заката, и пусть они пока наслаждаются своим мнимым рассветом, тешат себя иллюзиями, что это навсегда... Но что все-таки надо было там этому старику? Я вдруг опять учуял его запах. Легкий такой, но слишком хорошо узнаваемый. Слишком. Такой я не спутаю ни с чем!
А когда я снова смог... ну в общем, сосредоточился на происходящем... наша дамочка валялась в обмороке. А вокруг нее суетились эти отвратительные двуногие. Как все-таки мерзко, что нам приходится питаться душами существ из плоти и крови! Их телесность бывает иногда сущим наказанием. Ты решаешь с ними чисто духовные вопросы, а они бац — и в обмороке! Ты собираешься спасать все человечество, а они начинают бегать вокруг этого мешка с костями и кишками, брызгать водой, вызывать скорую... Зачем? Бросьте ее, там человечество погибает, там Церковь нуждается в ваших решительных и неуклонных действиях по ее спасению! Ау!
Ну, в конце концов, обморок и обморок... Я и значения сначала не придал. Ну нервы по пустякам, недосып, скверное питание — все это искусители, конечно, постарались организовать, это хороший фон для настоящих духовных искушений. Она в последнее время постоянно и на слабость жаловалась, и температурка скакала... Ну, кое-как привели ее в порядок, с трудом, правда, и скорая приезжала, и отвезли ее потом на машине домой, зелененькую. Муж даже переполошился, вышел в реал, в аптеку сбегал. Но... потом еще один такой случай на работе, и еще... Это стало повторяться. Я даже посоветовал немедленно заняться поисками хорошего врача — пусть пожалеет себя как следует, пусть пораздувает липовые болячки, заставит всех покрутиться около них... В общем, под моим чутким руководством Притворяла погнала ее к врачу. И к хорошему! И с анализами. Будет над чем поработать.
Какже мы это с ней упустили? Как могли? Куда смотрели искусители, да и весь их религиозный сектор? Ну и что, что не по их профилю! Такое — и проворонить... Все, вроде, шло по порядку. По моему плану. Не иначе старик тот подгадил, который в бушлате. Кому ж еще? Как я был слеп! Впрочем, что это я. Разумеется, я был прозорлив, и решил сразу проверить состояние ее здоровья. Как жаль, что нам, бесам, не полностью бывают доступны сведения о подопечных, нужно потребовать решительных прорывов от отдела новых информационных технологий.
Ну, проверили. Удар был страшен. Этот комок плоти, это несчастное двуногое, этот инкубатор для нашего праздничного блюда... я даже не хочу повторять диагноз... Какая несправедливая игра! Какой испорченный праздник! Все планы прахом, и надо срочно, срочно что-то решать... Врачи забегали, и анализы перепроверили, и в больнице подержали, но все сошлось. Так и определили: уже последняя стадия, прогрессирует семимильными шагами. В общем, остается ей максимум полгода земного существования, да и то навряд ли.
Притворяла, конечно, не упустила своего шанса насладиться ужасом, растерянностью... человеческое, все это слишком человеческое. Приятное, не скрою, но естественное. А то, что естественно, еще не может служить нам пищей. Нужно, чтобы из природных склонностей человека возникло волевое усилие, чтобы он осознанно или неосознанно сделал выбор, и чтобы выбор этот был нашим. От крика боли, от случайного испуга немного проку. Я, разумеется, обратил на это ее внимание.
Да, нашим планам относительно нее не суждено сбыться. Но суждено ли сбыться планам Врага? Тоже нет, похоже — не успеет Он сделать из нее великую воительницу. В наших поединках не существует такого понятия, как «ничья», победить может только одна из сторон. Но если что-то пошло не так, оно и для Врага будет не так. Его ли воля в том, что происходит с ней? Закон ли природы? Не знаю, не знаю... Трудно это объяснить, даже нам, почему тот или иной человек совершает свой переход в тот или иной момент. Главное для нас — как он его совершит.
Так что, сказал я, хватит паниковать. Работать надо. Из состояния равновесия выведены не только мы, то есть они, младшие искусители, но и сама наша подопечная. Да, теперь уж не получится устроить все так, как я задумывал. Но и ее планы летят к кошачьим ангелам. Не будет, ничего не будет уже здесь, кроме боли, страдания, крика и самого, самого страшного для этих двуногих — врат, через которые проходят все они и о которых так старательно пытаются не думать. Не без нашей помощи, конечно.
Вот с этого и начнем. Это не она, это ошибка в диагнозе, нелепость. Реальности нет, потому что она слишком страшна. Вместо реальности — рамка от раздавленной картинки собственной жизни, которую она так старательно рисовала. Пусть как можно дольше она сопротивляется, не верит... Пусть помогают ей в этом родные, пусть говорят сладкую, желанную ложь, что все будет хорошо, что никто и никогда не уходит из их земной жизни, и уж во всяком случае не она, не сейчас, не от этого...
Гони, гони до последнего мысль о смерти, иначе, сама понимаешь, трудно тебе будет выздороветь. Не время сейчас для исповеди, никак не время, да и место какое неподходящее. Да и кого звать? С прежним духовником давно уж нет общего языка, новый священник слишком занят, первого попавшегося тоже не позовешь, как ему расскажешь...
Надолго этого не хватит, разумеется, но это для нас — только авангардные бои, только способ заранее измотать силы Противника. Придет момент, когда она сама откажется от спасительной лжи, и не помогут самые убедительные слова родных. И что тогда?
А вот тогда — главное, решительное сражение. Одно. Последнее. Но если мы выигрываем его, мы выигрываем войну. И позиции наши хороши, как никогда. Посмотри на свою жизнь, девочка. Что успела ты сделать? Ничего. Ты не раскрыла своих возможностей, ты едва начала жить, ты только-только пришла к Врагу, едва-едва начала работать на Него — и где награда? Ну, допустим, награду ты не заслужила, как вы там привыкли повторять (хотя кто из них на самом деле такое про себя думает?), но где элементарная жалость, сочувствие? Кто
Он такой, этот твой Враг? Коварный, капризный деспот, который не дает тебе пожить в свое удовольствие (и в наше, заметим, тоже), который требует от тебя немыслимого, а потом просто ломает тебя, как ребенок — игрушку.
Нет зла страшнее, чем уход из вашей земной жизни, ведь так? Тебе нельзя убивать — а Ему можно? Ты даже не о себе будешь плакать беспросветными больничными ночами, корчась под липкой простыней от невыносимой боли. Ты будешь плакать о детях Освенцима и стариках Гулага (нет, это я зря упомянул...), о сожженных катарах и старообрядцах, о всех, кого замучили ради этого Врага, кого замучил, по сути, Он Сам.
Не нужен тебе Он такой, девочка. Даже если Он есть. Вернее так, Он есть, но Он жесток, капризен и несправедлив, чудовищно несправедлив. Почему ты? Почему не та зажившаяся твоя троюродная тетка, без мужа, детей, с несносным характером, от которой осталась бы такая лакомая квартирка? Почему не тот инвалид из соседнего подъезда, который не встает с постели восьмой год, за ним выносят судно, а он сам наверняка давно молит Врага об уходе? Почему ты — сильная, молодая, здоровая, преданная Ему всей душой? Задумайся об этом.
Сотри разницу между врачом и шаманом. Пусть муж едет к ламам и экстрасенсам, поит тебя заговоренными травами и бьет в бубен. Пусть, в конце концов, продает квартиру, потому что денег на эту братию у него не хватит. Никакая цена не будет слишком высокой за спасение твоей жизни. Нет, ты не требуй, ты даже откажись от его жертвы, но просто расскажи, чтобы он знал и все знали: есть там за семью горами чудо-целитель, мертвых поднимает, только вот дорого берет, а на однокомнатную, кстати, покупателя найти легче легкого... Продаст ли квартиру за колдовской пшик, или оставит на себе эту вину, что жене на лечение денег пожалел — не так даже и важно.
Да, ведь будет жить он, твой муж, это ничтожество. Он вздохнет с облегчением, заведет себе новую девицу, или даже не одну, он будет просто счастлив избавиться от тебя. Да и на работе обрадуются. Конечно же, они сразу уволят тебя, кто же будет оплачивать такой бюллетень, и возьмут кого помоложе-поперспективнее-посимпатичнее... Всем, всем ты мешаешь. «Отряд не заметит потери бойца». Уйди от них с обидой, с чувством собственного достоинства. Прокляни их на пороге.
А с Ним... ну, попробуй с Ним договориться. Последний раз. Пообещай Ему что-нибудь пафосное такое, несусветное, на Джомолунгму босиком, если только Он оставит тебя в живых. Не для себя ведь просишь, для дела, для Его дела, для этих ничтожных людишек. Стребуй с Него гарантий, Он же должен, слышишь, Он должен тебя спасти! Да нет, не в этом смысле... от страшной болезни. Он же обещал: чудеса там всякие, всё такое. Требуй! Себе, про себя, для себя!
А когда ничего не выйдет по-твоему — прокляни и Его тоже. Вот оно, наше решение, наш ответ.
Я проникаю в эту серую палату, где лежит на каждой койке лучшее, несомненнейшее доказательство превосходства нашей бестелесности — страдающее смертное тело. Этот дежурный мертвенный свет, и такая же дежурная тоска, и обида...
Почему здесь он? Ее муж? Он же должен сидеть в интернете? Разобраться с его искусителем, и немедленно. О чем он вообще говорит? «А помнишь, как тогда...» Не было, не было этого, а если и было, то теперь уже нет, теперь боль, мрак, страх. Больше ничего. Твое тело само пожирает себя, это Он так устроил. Откажись. Плюнь.
Как трудно здесь дышать... как невыносимо-сколько молитв самых разных людей сплетаются в полог над ее кроватью... какой отвратительный запах от этих дорогих лекарств, их купил едва знакомый человек... а еще от этой крови, которую сдавали для нее коллеги по работе, школьные друзья — зачем? Сколько, сколько недежурного света, отовсюду... Режет глаза. Я не могу так работать. Это нечестно. Что же, мы получим ее и потеряем десятки других людей? Я не согласен! Но вот эту, ее я отпустить уже просто не могу. Она моя, моя, моя!
Зачем она улыбается, что она сейчас говорит? Почему считает, что кому-то здесь хуже, чем ей? Как она смеет помогать другим? Старик, старик в бушлате — зачем он здесь?!
Прошел ведь уже год земного времени с тех пор, как мы выбрали ее в качестве объекта воздействия. Целый год. Кто, интересно, так меня подставил? Не может быть, чтобы я сам. Найти, найти виновного, и покарать! Это интриги, я доподлинно знаю.
Я даже не хочу описывать, что там творилось, в ее палате. Земной мир вставал перед ней во всей беспощадной наготе и открывал окно в мир духовный. Она задыхалась, она рвалась, она пыталась укрыться одеялом былых представлений, тешиться погремушками прежних дел, грезить давно уже неосуществимыми планами. Мы так хотели ей в этом помочь... Почему умирающим можно опиум, а это — нет?
Несправедливо! Если Он убивает — пусть убьет ее сразу, одним ударом. Почему Он дал ей столько времени на переход? Почему дал ей примириться с ближним и дальним? Почему я и близко не смог подойти к последней исповеди, вырывавшейся из хрипящего горла за несколько дней до того, как он взял ее за руку, все в том же ненавистном бушлате, и для нее не стало боли, не стало мрака, и даже те длинные, подробные счета, которые ползавшая под ногами старика Притворяла все пыталась предъявить, почему-то совершенно не брались в расчет, и в море ослепительного света даже не разглядеть было ее каракулей.
Ладно. Хватит об этом. Просто невыносимо, в конце концов.
А главное, главное! Меня, звезду искусителей, Балабола Великолепного, переводят на, как они это назвали, «творческую работу». В главное управление глюкографии и бредоведения, подумать только! Писать сценарии для наркоманов, шизофреников и особо продвинутых эзотериков. Ссылка, настоящая ссылка. Ничего, я еще поднимусь, я покажу себя! Буду тщательно изучать материальную часть. Вот, кстати, хороший справочник по фармакологии... сравнительный анализ конопли из Чуйской долины и степей Северного Казахстана... Собрание сочинений Блаватской... Теоретическая подготовка всегда была моей сильной стороной.
Обязательно засяду за эту литературу. А пока хотя бы поем холодца...

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

68

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Александр Авдюгин. Спас и макитра.

В августе начала 90-х, века прошлого, зашел я, как обычно, к Харитоновне за молоком. Наставница моя в приходских делах житейского направления над столом склонилась и энергично так чем-то постукивает.

Заглянул через плечо и обомлел.
Анна Харитоновна, настоящим пестиком, в настоящей макитре мак растирает, а рядышком банка темного гречишного меда лопухом прикрытого стоит.

На прихожанке моей косыночка и фартук одного тона – «в цветочек», и еще изюминка из прошлого: очки с резинкой, вместо поломанной дужки. Над столом старая темная икона с еле просматривающимся образом Спасителя. Чуть ниже иконы – древняя лампадка, но горит исправно, не коптит. Прядь седых волос у бабы Анны из-под платочка выбилась, но она за делом не замечает. Впрочем, она меня тоже не видит, так как песню поет:

Дай, Господи, нам многие лета,

Многие лета — долгие годы!

Дай долго жить, Спаса не гневить,

Спаса не гневить, Божьих пчел водить,

Божьих пчел водить, чистый воск топить —

Богу на свечку, хозяевам на прибыль,

Дому на приращение,

Малым деткам на угощение!

Я тихонько на лавку решил присесть, песню дослушать, да крышку деревянную, на ведре с водой лежащую, зацепил. Вздрогнула Харитоновна, ко мне повернулась:

- Напужал, батюшка. А я вот тут для маковок и блинов мак тру да мед готовлю… Спас ведь медовый завтра.

И действительно – первый Спас на дворе. Он еще с детства память оставил. Хотя тогда, в далеких шестидесятых, когда храмов единицы остались, а купола лишь в больших городах можно было увидеть, не понимали мы, пацанята, каникулы летние у бабушек и дедушек проводящие, чего это за «Спасы» такие, до которых ни меда, ни яблок есть не положено.

Нет, яблоки мы благополучно ели, колхозных садов на всех хватало, да и в меде нам отказу не было, но вот блины с маковками, которые в мед с маком макаешь, только на Спас готовились, поэтому и особенными были.

Поэтому и застыл я в изумлении, когда в прихожанке нашей детство свое увидел. Ведь бабушка моя в таком же наряде одетая, точно так же в далеком-далеко в макитре мак растирала. Только мед в глиняную кринку налит был, но таким же лопухом прикрывался.

Я решил не торопить Харитоновну и разговор о посте грядущем завел. Мол, опять две недели строгостей, а баба Анна мне в ответ:

- Так Успенки разве пост? Это Петровка – голодовка, а Спасовка – лакомка.

И действительно. Сплошные лакомства на столе. К Спасу все поспело, все созрело.

Пока размышлял над удивительно религиозно-житейским словом «Спас», который и праздник обозначает, и спасение утверждает, и стол хлебом-солью покрывает, Харитоновна мне еще одну мудрость поведала.

- А знаешь, отец Лександра зачем завтра ты воды святить будешь?

- Как не знать, знаю, – ответствовал я. – В этот день князь Владимир Русь крестил. Об этом и в предании нашем говорится.

- Может оно конечно и так, – продолжала Харитоновна, – но то давно было, а вот я помню, что в день этот мы всю худобу на речку и к ставку гнали и ее там купали. Последний раз в году. Поэтому и называют Спас этот «мокрым» и воду освящают по церквам…

Спорить с Харитоновной не хотелось, да и объяснения ее как-то спокойно на сердце ложились и никакого богословского сопротивления не встречали. Тем более, что попробуй-ка объясни, как можно было простому крестьянскому уму взять и дать празднуемому в этот день, 14 августа, еще одному событию – память семи мучеников Маккавеев, еще за 160 лет до Рождества Христова живших, вполне практическое применение, с уборкой и употреблением в пирогах да с блинами мака связанное? Созвучие слов, конечно, присутствует, но больно уж четко праздник этот именно в самый подходящий для него день расположился.

Долго в тот день слушал я рассказы Харитоновны о празднике да посте Успенском. Просто сидел, внимал, да реплики вставлял, а баба Анна, за разговором, мак весь перетерла, в стаканчик граненый высыпала, макитру сполоснула и на стол поставила, как бы почувствовала, что посуда эта свой штрих в моей жизни имеет…

Действительно имеет.

***

В старой бабушкиной хате, на родине моего отца, на месте которой сегодня лишь густой бурьян растет, да рядом заброшенный сад умирает, стоял в зале вросший в угол старинный шкаф для посуды. С полочками, ящиками и застекленными верхними дверцами. Посуда там находилась. Праздничная. Посуду эту только на Пасху, да Рождество доставали и еще тогда, когда бабушкины дети, дядьки и тетка мои, в гости приезжали. Самую верхнюю полку старинного серванта, которой в те времена называли «буфет» торжественно украшала глиняная, расписанная разноцветными листиками макитра, в которой лежали самые главные документы, два крестика и иконка Спасителя.

В конце 60-х, посуды добавилось, но старинная макитра свое главенство не оставила и все так же странно выделяясь среди современных рюмок и тарелок.

- Ба, – как то спросил я, – а почему ты чашку глиняную не уберешь?

Вздохнула бабушка, да и ответила, что если бы не неказистая на вид, сделанная и расписанная местным гончаром макитра эта, то и меня бы на свете не было.

В 42-ом пришли немцы. Аккурат, к Спасу первому. Несколько дней в деревне пробыли и ушли дальше, к Сталинграду. Их сменили итальянцы, которые и подобрее, и поскромнее были. В бабушкиной же хате, на краю села у кургана и реки стоящей, трое немцев остались. За союзниками приглядывать.

В саду стояло несколько ульев. За пчелами следить в тот жаркий военный и горестный год, когда немец рвался к Волге, было некогда, да и некому. Пчелы, наполнили ульи медом «под завязку» и стали лепить соты снаружи своего жилища.

Бабушка по вечерам, распалив для дыма, отгоняющего пчел, сырую кукурузную кочерыжку, небольшими кусками соты эти срезала и детей своих вкупе с непрошенными гостями потчевала.

В сам же день первого Спаса случилось несчастье. Напились двое немцев местного самогона и решили сверх меры медком побаловаться. День же был знойный, для пчел работящий, и поэтому, когда два пьяных мужика, совершенно внешне не вписывающихся в местную пастораль, решили вырезать заплывшие медом соты из самого улья, ринулись защищать свое жилище.

Бабушка рассказала, что она в жизни такого крика не слышала, да еще на языке бусурманском. Из сада выскочили два немца, а за ними, кусая и преследуя, громадный рой пчел. Один из немцев, видимо, больше соображая в делах сельских, ринулся к речке, благо она неподалеку, а второй влетел в хату. Пчелы за ним. После крика, ругани и грохота опрокидываемых лавок и табуреток, немец выскочил на улицу с автоматом.

Первая очередь, вырывая из земли кусочки травы, легла перед ногами бабушки, которая прикрыв собой трех сыновей, среди которых был и мой отец, стояла у сложенного из камня забора.

Второй очереди он сделать не успел.

Между бабушкой и искусанным до неузнаваемости солдатом, встал третий немец с макитрой в руках, из которой он только что ел мед с маком. В макитру немец, зачем то поставил маленькую иконку, висевшую над столом.

Немец кричал, указывая на иконку:

- Пауль! Готт! Готт! Пауль! – а затем, повернувшись к перепуганной женщине с детьми, к моей бабушке с отцом и дядьками, тихо добавил:

- Киндер, Пауль, киндер… нихт шизен…

Не стрельнул больше немец. Живы все остались.

Вот и стояла макитра эта, вместе с иконкой, на самом видном месте в бабушкином буфете до той поры, пока я не вырос. Не сохранилась только после смерти бабушки.

Так что Спас для меня это не только мед, яблоки, мак и Праздник. Это еще и макитра, и немец, знающий Бога.

С Праздником!

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

69

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

И. А. Ильин. Поющее сердце. Книга тихих созерцаний. Избранные главы.

Без любви.

Итак, ты думаешь, что можно прожить без любви: силь­ною волею, благою целью, справедливостью и гневной борьбой с вредителями? Ты пишешь мне: «О любви лучше не говорить: ее нет в людях. К любви лучше и не призывать: кто пробудит ее в черствых сердцах?»...
Милый мой! Ты и прав, и не прав. Собери, пожалуйста, свое нетерпеливое терпение и вникни в мою мысль.
Нельзя человеку прожить без любви, потому что она сама в нем просыпается и им овладевает. И это дано нам от Бога и от природы. Нам не дано произвольно распоря­жаться в нашем внутреннем мире, удалять одни душевные силы, заменять их другими и насаждать новые, нам не свойственные. Можно воспитывать себя, но нельзя сломать себя и построить заново по своему усмотрению. Посмотри, как протекает жизнь человека. Ребенок применяется к ма­тери — потребностями, ожиданием, надеждою, наслажде­нием, утешением, успокоением и благодарностью; и когда все это слагается в первую и нежнейшую любовь, то этим определяется его личная судьба. Ребенок ищет своего от­ца, ждет от него привета, помощи, защиты и водительства, наслаждается его любовью и любит его ответно; он гордится им, подражает ему и чует в себе его кровь. Этот голос крови говорит в нем потом всю жизнь, связывает его с бра­тьями и сестрами и со всем родством. А когда он позднее загорается взрослою любовью к «ней» (или, соответствен­но, она к «нему»), то задача состоит в том, чтобы превра­тить это «пробуждение природы» в подлинное «посещение Божие» и принять его, как свою судьбу. И не естественно ли ему любить своих детей тою любовью, которой он в своих детских мечтаниях ждал от своих родителей?.. Как же обойтись без любви? Чем заменить ее? Чем заполнить страшную пустоту, образующуюся при ее отсутствии?
Нельзя человеку прожить без любви и потому, что она есть главная выбирающая сила в жизни. Жизнь подобна огромному, во все стороны бесконечному потоку, который обрушивается на нас и несет нас с собою. Нельзя жить всем, что он несет; нельзя отдаваться этому крутящемуся хаосу содержаний. Кто попытается это сделать, тот растра­тит и погубит себя: из него ничего не выйдет, ибо он погиб­нет во всесмешении. Надо выбирать: отказываться от очень многого ради сравнительно немногого; это немногое надо привлекать, беречь, ценить, копить, растить и совершенст­вовать. И этим строить свою личность. Выбирающая же сила есть любовь: это она «предпочитает», «приемлет», «прилепляется», ценит, бережет, домогается и блюдет вер­ность. Л воля есть лишь орудие любви в этом жизненном делании. Воля без любви пуста, черства, жестка, насиль­ственна и, главное, безразлична к добру и злу. Она быстро превратит жизнь в каторжную дисциплину под командой порочных людей. На свете есть уже целый ряд организа­ций, построенных на таких началах. Храни нас Господь от них и от их влияния... Нет, нам нельзя без любви: она есть великий дар — увидеть лучшее, избрать его и жить им. Это есть необходимая и драгоценная способность сказать «да», принять и начать самоотверженное служение. Как страшна жизнь человека, лишенного этого дара! В какую пустыню, в какую пошлость превращается его жизнь!
Нельзя человеку прожить без любви и потому, что она есть главная творческая сила человека.
Ведь человеческое творчество возникает не в пустоте и протекает не в произвольном комбинировании элементов, как думают теперь многие верхогляды. Нет, творить можно только приняв богозданный мир, войдя в него, вросши в его чудесный строй и слившись с его таинственными путями и закономерностями. А для этого нужна вся сила любви, весь дар художественного перевоплощения, отпущенный чело­веку. Человек творит не из пустоты: он творит из уже сотво­ренного, из сущего, создавая новое в пределах данного ему естества — внешне-материального и внутренно-душевного. Творящий человек должен внять мировой глубине и сам запеть из нее. Он должен научиться созерцать сердцем, видеть любовью, уходить из своей малой личной оболочки в светлые пространства Божий, находить в них Великое — сродное — сопринадлежащее, вчувствоваться в него и создавать новое из древнего и невиданное из предвечного. Так обстоит во всех главных сферах человеческого твор­чества: во всех искусствах и в науке, в молитве и в право­вой жизни, в общении людей и во всей культуре. Культура без любви есть мертвое, обреченное и безнадежное дело. И все великое и гениальное, что было создано человеком — было создано из созерцающего и поющего сердца.
Нельзя человеку прожить без любви, потому что самое главное и драгоценное в его жизни открывается именно сердцу. Только созерцающая любовь открывает нам чу­жую душу для верного, проникновенного общения, для взаимного понимания, для дружбы, для брака, для вос­питания детей. Все это недоступно бессердечным людям. Только созерцающая любовь открывает человеку его роди­ну, т. е. его духовную связь с родным народом, его на­циональную принадлежность, его душевное и духовное лоно на земле. Иметь родину есть счастье, а иметь ее мож­но только любовью. Не случайно, что люди ненависти, современные революционеры, оказываются интернацио­налистами: мертвые в любви, они лишены и родины. Толь­ко созерцающая любовь открывает человеку доступ к. рели­гиозности и к Богу. Не удивляйся, мой милый, безверию и маловерию западных народов: они приняли от римской церкви неверный религиозный акт, начинающийся с воли и завершающийся рассудочной мыслью, и, приняв его, пре­небрегли сердцем и утратили его созерцание. Этим был предопределен тот религиозный кризис, который они ныне переживают.
Ты мечтаешь о сильной воле. Это хорошо и необходимо. Но она страшна и разрушительна, если не вырастает из созерцающего сердца. Ты хочешь служить благой цели. Это верно и превосходно. Но как ты увидишь свою цель, если не сердечным созерцанием? Как ты узнаешь ее, если не совестью своего сердца? Как соблюдешь ей верность, ес­ли не любовью? Ты хочешь справедливости, и мы все должны ее искать. Но она требует от нас художественной индивидуализации в восприятии людей, а к этому спо­собна только любовь. Гневная борьба с вредителями бы­вает необходима и неспособность к ней может сделать человека сентиментальным предателем. Но гнев этот должен быть рожден любовью, он должен быть сам ее воплоще­нием, для того, чтобы находить в ней оправдание и меру... Вот почему я сказал, что ты «и прав и не прав». И еще: я понимаю твое предложение «лучше о любви не говорить». Это верно: надо жить ею, а не говорить о ней. Но вот посмотри: в мире раздалась открытая и безумная пропаганда ненависти; в мире поднялось упорное и жесто­кое гонение на любовь — поход на семью, отрицание роди­ны, подавление веры и религии. Практическая бессердеч­ность одних увенчалась прямою проповедью ненависти у других. Черствость нашла своих апологетов. Злоба стала доктриною. А это означает, что пришел час заговорить о любви и встать на ее защиту.
Да, в людях мало любви. Они исключили ее из своего культурного акта: из науки, из веры, из искусства, из этики, из политики и из воспитания. И вследствие этого современное человечество вступило в духовный кризис, не­виданный по своей глубине и по своему размаху. Видя это, понимая это, нам естественно спросить себя: кто же пробудит любовь в черствых сердцах, если она не пробу­дилась от жизни и слова Христа, Сына Божия? Как брать­ся за это нам, с нашими малыми человеческими силами?
Но это сомнение скоро отпадает, если мы вслушиваемся в голос нашего сердечного созерцания, уверяющего нас, что Христос и в нас и с нами...
Нет, мой милый! Нельзя нам без любви. Без нее мы об­речены со всей нашей культурой. В ней наша надежда и на­ше спасение. И как нетерпеливо я буду ждать теперь твое­го письма с подтверждением этого.

Его ненависть.

Как тягостно, почти невыносимо бывает это ощущение, что «он меня ненавидит»... Какое чувство собственного бес­силия овладевает душою... Хочется не думать об этом; и это иногда удается. Но, и не думая, чувствуешь через духовный эфир эту струю, этот ток чужого отвращения, презрения и зложелательства. И не знаешь, что начать; и не можешь совсем забыть; и несешь на себе через жизнь это про­клятие.
Каждый человек — знает он об этом или не знает — есть живой излучающий личный центр. Каждый взгляд, каждое слово, каждая улыбка, каждый поступок излучают в общий духовный эфир бытия особую энергию тепла и света, которая хочет действовать в нем, хочет быть вос­принятой, допущенной в чужие души и признанной ими, хочет вызвать их на ответ и завязать с ними живой поток положительного, созидающего общения. И даже тогда, когда человек, по-видимому, ни в чем не проявляет себя или просто отсутствует, мы осязаем посылаемые им лучи, и притом тем сильнее, тем определеннее и напряженнее, чем значительнее и своеобразнее его духовная личность.
Мы получаем первое восприятие чужой антипатии, ког­да чувствуем, что посылаемые нами жизненные лучи не приемлются другим человеком, как бы отталкиваются или упорно не впускаются им в себя. Это уже неприятно и тя­гостно. Это может вызвать в нас самих некоторое смущение или даже замешательство. В душе возникает странное чувство неудачи, или собственной неумелости, или даже не­уместности своего бытия; воля к общению пресекается, лучи не хотят излучаться, слова не находятся, жизненный подъем прекращается и сердце готово замкнуться. Замк­нутые и малообщительные люди нередко вызывают такое чувство у общительных и экспансивных людей даже тогда, когда об антипатии не может быть еще и речи. Но антипа­тия, раз возникнув, может обостриться до враждебности, «сгуститься» в отвращение и углубиться до ненависти, и притом, совершенно независимо от того, заслужили мы эту ненависть чем-нибудь определенным или нет...
Тот, кто раз видел глаза, горящие ненавистью, никогда их не забудет... Они говорят о личной злобе и предвещают беду; а тот, кто их видит и чувствует себя в фокусе этих лу­чей, не знает, что делать. Луч ненависти есть луч, ибо он горит и сверкает, он заряжен энергией, он направлен от одного духовного очага к другому. Но ненавидящий очаг го­рит как бы черным огнем и лучи его мрачны и страшны; и энергия их не животворна, как в любви, а смертоносна и уничтожающа. За ними чувствуется застывшая судорога ду­ши; мучительная вражда, которая желает причинить друго­му муку и уже несет ее с собою. И когда пытаешься уловить, что же так мучает ненавидящего, то с ужасом убеждаешь­ся, что он мечтает увидеть тебя погибающим в муках, и мучается оттого, что это еще не свершилось... Я смотрю в эти ненавидящие глаза и вижу, что «он» меня не перено­сит; что «он» с презрительным отвращением отталкивает мои жизненные лучи; что «он» провел черту разлуки между собою и мною, и считает эту черту знаком окончательного разрыва: по ту сторону черты — он в неутомимом зложелательстве, по ею сторону — я, ничтожный, отвратитель­ный, презираемый, вечно недо-погубленный, а между на­ми — бездна... Зайдя в тупик своей ненависти, он ожесто­чился и ослеп; и вот, встречает всякое жизненное проявле­ние с моей стороны — убийственным «нет». Этим «нет» насыщены все его лучи, направленные ко мне, а это означа­ет, что он не приемлет лучей от меня, не прощает мне моего бытия и не терпит моего существа — совсем и никак. Если бы он мог, то он испепелил бы меня своим взглядом. Он одержим почти маниакальной идеей — моего искорене­ния: я осужден, совсем и навсегда, я не имею права на  жизнь. Как это выражено у Лермонтова: «нам на земле вдвоем нет места»*... В общем и целом — духовная рана, уродство, трагедия...
Откуда это все? За что? Чем я заслужил эту ненависть? И что же мне делать? Как мне освободиться от этого цепе­неющего проклятия, предвещающего мне всякие беды и грозящего мне преднамеренным погублением? Могу ли я пренебречь его ожесточением, пройти мимо и постараться забыть об этой черной злобе? Имею ли я право на это? Как избавиться мне от этого угнетающего сознания, что мое существо вызвало в ком-то такое духовное заболевание, такую судорогу отвращения?
Да, но разве вообще возможно распоряжаться чужими чувствами? Разве возможно проникнуть в душу своего не­навистника и погасить или преобразить его ненависть? И если возможно, то как приступить к этому? И где взять для этого достаточную силу и духовное искусство?..
Когда я встречаюсь в жизни с настоящею ненавистью ко мне, то во мне просыпается прежде всего чувство большо­го несчастья, потом огорчение и ощущение своего бесси­лия, а вслед за тем я испытываю настойчивое желание уйти от своего ненавистника, исчезнуть с его глаз, никогда больше с ним не встречаться и ничего о нем не знать. Если это удается, то я быстро успокаиваюсь, но потом скоро за­мечаю, что в душе осталась какая-то удрученность и тя­жесть, ибо черные лучи4 его ненависти все-таки настигают меня, проникая ко мне через общее эфирное пространство. Тогда я начинаю невольно вчувствоваться в его ненавидя­щую душу и вижу себя в ее черных лучах — их объектом и жертвою. Это ощущение трудно выдерживать подолгу. Его ненависть есть не только его несчастье, но и мое, подобно тому, как несчастная любовь составляет несчастье не только любящего, но и любимого. От его ненависти страда­ет не только он, ненавидящий, но и я — ненавидимый. Он уже унижен своим состоянием, его человеческое досто­инство уже пострадало от его ненависти; теперь это уни­жение должно захватить и меня. На это я не могу дать со­гласия. Я должен взяться за это дело, выяснить его, преодолеть его и постараться преобразить и облагородить эту больную страсть. В духовном эфире мира образовалась рана; надо исцелить и зарастить ее.
Мы, конечно, не можем распоряжаться чужими чувст­вами; и, действительно, совсем не легко найти верный путь и надлежащую духовную силу для того, чтобы разрешить эту претрудную задачу... Но одно я знаю наверное, именно, что этот мрачный огонь должен угаснуть. Он должен про­стить меня и примириться со мною. Он должен не только «подарить мне жизнь» и примириться с моим существова­нием; он должен испытать радость оттого, что я живу на свете, и дать мне возможность радоваться его бытию. Ибо, по слову великого православного мудреца Серафима Са­ровского, «человек человеку — радость»5...
Прежде всего мне надо найти и установить, чем и как я мог заслужить эту ненависть? Как могла его возможная любовь ко мне — превратиться в отвращение, а его здоро­вое уважение ко мне — в презрение? Ведь мы все рождены для взаимной любви и призваны ко взаимному уважению... Нет ли и моей вины в том, что мы оба теперь страдаем, он, ненавидящий, и я, ненавидимый? Может быть, я нечаянно задел какую-нибудь старую, незажившую рану его сердца и теперь на меня обрушилось накопившееся наследие его прошлого, его былых обид и непрощеных унижений? Тог­да помочь может только сочувственное, любовное пони­мание его души. Но, может быть, я как-нибудь незаметно заразил его моей собственной, скрытой ненавистью, кото­рая жила во мне, забытая, и излучалась из меня бессозна­тельно? Тогда я должен прежде всего очистить свою душу и преобразить остатки моей забытой ненависти в любовь. И если даже моя вина совсем ничтожна и непреднамерен­на, то и тогда я должен начать с признания и устранения ее; хотя бы мне пришлось для этого — искренно и любов­но — добыть себе прощение от него.
Вслед за тем мне надо простить ему его ненависть. Я не должен, я не смею отвечать на его черный луч таким же черным лучом презрения и отвержения. Мне не сле­дует уклоняться от встречи с ним, я не имею права на бег­ство. Надо встретить его ненависть лицом к лицу и дать на нее духовно верный ответ сердцем и волею. Отныне я буду встречать луч его ненависти белым лучом, ясным, кротким, добрым, прощающим и добивающимся прощения, подобно тому лучу, которым князь Мышкин встречал черный луч Парфена Рогожина. Мой луч должен говорить ему: «Брат, прости мне, я уже все простил и покрыл любовью, примирись с моим существованием так, как я с любовью встре­чаю твое бытие»... Именно с любовью, ибо простить — зна­чит не только не мстить, не только забыть рану, но и полю­бить прощенного.
Два человека всегда связаны друг с другом двумя ни­тями: от него ко мне и от меня к нему. Его ненависть обры­вает первую нить. Если она оборвалась, то страдают оба: он — потому, что его сердце судорожно сжалось и ожесто­чилось, и я — потому, что я должен смотреть, как он из-за меня мучается; и еще потому, что я сам, ненавидимый им, страдаю из-за него. Спасать положение можно только так: поддерживать вторую нить — от меня к нему — крепить ее и восстанавливать через нее первую. Нет другого пути. Я должен убедить его в том, что я не отвечаю ненавистью на его ненависть; что я не вменяю ему его вражду и злобу; что я признаю свою возможную вину и стараюсь ее иску­пить и погасить; что я понимаю его, страдаю вместе с ним и готов подойти к нему с любовью; и, главное, что моей духовной любви хватит для того, чтобы выдержать напор и пыл его ненависти, чтобы встретить ее духовно и поста­раться преобразить ее. Я должен обходиться с моим нена­вистником так, как обходятся с тяжело больным челове­ком, не подвергая его новым, добавочным страданиям. Я должен посылать ему в моих лучах понимание, прощение и любовь до тех пор, пока он не восстановит оборванную им нить, ведущую ко мне.
Это, наверное, совершится не легко; вероятно, его нена­висть будет упорствовать и не захочет так скоро угомо­ниться и преобразиться. Но я буду настойчив и сохраню уверенность в победе; это залог успеха. Ненависть исцеля­ется любовью 'и только любовью. Луч настоящей любви укрощает диких зверей; то, что по этому поводу рассказы­вают о святых — не фантазия и не благочестивая легенда. Излучение любви действует умиряюще и обезоруживаю­ще; напряжение злобы рассеивается; злой инстинкт те­ряется, уступает и вовлекается в атмосферу мира и гармо­нии. Все это не пустые слова: любовь заклинает бури и уми­ротворяет духовный эфир вселенной; и даже врата адовы ей не препятствие6.
А если однажды это состоится, ненависть его преобра­зится и рана духовного эфира исцелится и зарастет, тогда мы оба будем радоваться радостью избавления и услышим, как высоко над нами все ликует и празднует до самого седьмого неба, ибо Божия ткань любви едина и целостна во всей вселенной7.

О лишениях.

Когда мне стукнуло восемь лет, бабушка подарила мне на елку красивую тетрадь в синем сафьянном переплете и сказала: «Вот тебе альбом, записывай в него все, что тебе покажется умным и хорошим; и пусть каждый из нас напишет тебе что-нибудь на память»... Вот было разоча­рование!.. Мне так хотелось оловянных солдатиков, они даже по ночам мне снились... И вдруг — альбом. Какая скучища... Но дедушка взял мою сафьянную тетрадь и напи­сал на первой странице: «Если хочешь счастья, не думай о лишениях; учись обходиться без лишнего»... Да, хорошо ему было говорить: «не думай»... А мне было до слез обид­но. Но пришлось помириться...
Я тогда и не заметил, как глубоко меня задел этот по­стылый жизненный совет, данный мне дедом. Сначала я и слышать о нем не хотел: это была прямая насмешка надо мною и над моими солдатиками. Но позднее... И потом еще много спустя... У меня было так много лишений в жизни... И всегда, когда мне чего-нибудь остро недоставало или когда приходилось терять что-нибудь любимое, я думал о сафьянной тетради и об изречении деда. Я и сейчас на­зываю его «правилом счастья» или «законом оловянного солдата». Кажется, тут замешана и сказка Андерсена «Стойкий оловянный солдатик»: храбрый был малый — прошел через огонь и воду, и даже глазом не моргнул...
А теперь этот закон кажется мне выражением настоя­щей жизненной мудрости. Жизнь есть борьба, в которой мы должны побеждать; а победителем становится тот, кто осуществляет благое и справедливое. Конечно, тут явля­ются искушения и опасности; и каждая опасность есть в сущности угроза. Если рассмотреть все эти угрозы, то все они приблизительно одинаковы: они грозят лишениями. Потому, что так называемые «унижения» суть тоже лише­ния в вопросах независимости, признания со стороны дру­гих и жизненного успеха; эти лишения бывают, конечно, наиболее тягостными. Нельзя примириться с утратой ис­тинного достоинства и уважения к себе, но нельзя прини­мать к сердцу отсутствие успеха у других, а также поноше­ние и клевету. Мы должны уметь обходиться без жизненно­го «успеха», без «почета» и без так называемой «славы».
И вот, если я буду бояться таких и им подобных лише­ний, то мне придется отказаться от главного, предметного успеха в жизни и от победы в жизненной борьбе. А если я хочу предметной победы, то я должен пренебречь лишения­ми и презирать угрозы. То, что иногда называют «крепкими нервами», есть не что иное, как мужественное отношение к возможным или уже начавшимся лишениям. Все, что мне грозит, и притом часто только грозит и даже не осущест­вляется, есть своего рода лишение, — лишение в области еды, питья, одежды, тепла, удобства, имущества, здоровья и т. д. И вот, человек, поставивший себе серьезную жиз­ненную задачу, имеющий великую цель и желающий пред­метного успеха и победы, должен не бояться лишений; мужество перед лишениями и угрозами есть уже половина победы или как бы выдержанный «экзамен на победу». Тот, кто трепещет за свои удобства и наслаждения, за свое имущество и «спокойствие», тот показывает врагу свое слабое место, он подставляет ему «ахиллесову пяту» и бу­дет скоро ранен в нее: он будет ущемлен, обессилен, связан и порабощен. Ему предстоит жизненный провал...
Всю жизнь нам грозят лишения. Всю жизнь нас беспо­коят мысли и заботы о возможных «потерях», «убытках», унижениях и бедности. Но именно в этом и состоит школа жизни: в этом — подготовка к успеху, закал для победы. То, чего требует от нас эта школа, есть духовное преодо­ление угроз и лишений. Способность легко переносить за­боты и легко обходиться без того, чего не хватает, входит в искусство жизни. Никакие убытки, потери, лишения не должны выводить нас из душевного равновесия. «Не хва­тает?» — «Пускай себе не хватает. Я обойдусь». ...Нельзя терять священное и существенное в жизни; нельзя отказы­ваться от главного, за которое мы ведем борьбу. Но все несущественное, повседневное, все мелочи жизни — не должны нас ослеплять, связывать, обессиливать и пора­бощать...
Искусство сносить лишения требует от человека двух условий.
Во-первых, у него должна быть в жизни некая высшая, все определяющая ценность, которую он действительно больше всего любит и которая на самом деле заслуживает этой любви. Это и есть то, чем он живет и за что он борется; то, что освещает его жизнь и направляет его творческую силу; то, перед чем все остальное бледнеет и отходит на задний план... Это есть священное и освящающее солнце любви, перед лицом которого лишения не тягостны и угро­зы не страшны... Именно таков путь всех героев, всех ве­рующих, исповедников и мучеников...
И, во-вторых, человеку нужна способность сосредото­чивать свое внимание, свою любовь, свою волю и свое вооб­ражение —
не на том, чего не хватает, чего он «лишен», но на том, что ему дано. Кто постоянно думает о недостаю­щем, тот будет всегда голоден, завистлив, заряжен ненавистью. Вечная мысль об убытках может свести человека с ума или уложить в гроб*; вечный трепет перед возмож­ными лишениями унижает его и готовит его к рабству. И наоборот: тот, кто умеет с любовью вчувствоваться и вжи­ваться в дарованное ему, тот будет находить в каждой жиз­ненной мелочи новую глубину и красоту жизни, как бы не­кую дверь, ведущую в духовные просторы; или — вход в сокровенный Божий сад; или — колодезь, щедро льющий ему из глубины бытия родниковую воду. Такому человеку довольно простого цветка, чтобы коснуться божественного миротворения и изумленно преклониться перед ним; ему, как Спинозе, достаточно наблюдения за простым пауком , чтобы постигнуть строи природы в его закономерно­сти; ему нужен простой луч солнца, как Диогену15, чтобы испытать очевидность и углубиться в ее переживание. Ког­да-то ученики спросили у Антония Великого, как это он видит Господа Бога? Он ответил им приблизительно так: «Ранним утром, когда я выхожу из моей землянки в пус­тыню, я вижу, как солнце встает, слышу, как птички поют, тихий ветерок обдувает мне лицо — и сердце мое видит Господа и поет от радости»16...
Каким богатством владеет бедняк, если он умеет быть богатым...
Это значит еще, что лишения призывают нас к сосредо­точенному созерцанию мира, так, как если бы некий сокро­венный голос говорил нам: «В том, что тебе уже дано, сок­рыто истинное богатство; проникни в него, овладей им и обходись без всего остального, что тебе не дано, ибо оно тебе не нужно»... Во всех вещах мира есть измерение глу­бины. И в этой глубине есть потаенная дверь к мудрости и блаженству. Как часто за «богатством» скрывается сущая скудость, жалкое убожество; а бедность может оказаться сущим богатством, если человек духовно овладел своим скудным состоянием...
Поэтому нехорошо человеку обходиться без лишений; они нужны ему, они могут принести ему истинное богатст­во, которого он иначе не постигнет. Лишения выковывают характер, по-суворовски воспитывают человека к победе, учат его самоуглублению и обещают ему открыть доступ к мудрости.
И я не ропщу на лишения и утраты, постигшие меня в жизни: Но о моей синей сафьянной тетради, научившей меня когда-то «закону оловянного солдатика», я вспоми­наю с благодарностью: она отняла у меня когда-то желан­ную игрушку, но открыла мне доступ к истинному богат­ству. И ее — я не хотел бы лишиться в жизни...

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

70

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

продолжение...

О щедрости.

Вы не знали моего прадеда?.. Жаль... Это был добрый и привлекательный человек... Ему было уже 76 лет, когда Господь отозвал его в Свои селения. Он был резчик по дереву, большой мастер; и тонкие работы удавались ему прямо удивительно: кружево, да и только, и с каким вкусом! А больше всего он радовался, когда мог подарить какую-нибудь изящнейшую вещицу значительному, та­лантливому человеку. Тогда он приговаривал: «Ведь этим я вошел в его жизнь, я помог ему найти в жизни хоть ма­ленькую радость»...— и улыбался счастливой улыбкой.
А, значит, вы его все-таки встречали?.. Да, да, это был он: с длинными, белыми волосами... Высокий лоб, мечта­тельные, немножко отсутствующие глаза и незабываемая улыбка: будто все вокруг улыбнулось... Да, и последние годы он ходил немного сгорбившись. Вот о нем-то я и хотел вам рассказать.
Видите ли, когда я наблюдаю современную жизнь, то мне часто кажется, что люди придают чрезмерное значе­ние всякому имуществу и богатству, как будто большое состояние равносильно большому счастью. А это совсем не верно- Кто так думает и чувствует, тот, наверное, про­живет несчастливую жизнь. И этому я научился у моего покойного прадеда.
Ему всю жизнь приходилось зарабатывать себе пропи­тание, и это давалось ему подчас не легко; и несмотря на это, он был одним из самых счастливых людей на свете. Вы спросите, как ему это удавалось?.. А это он и называл «ис­кусством владения» — или щедростью.
Он был седьмым в своей семье, и притом младшим; одни мальчики. Старшие братья были все черствые и жад­ные. На него они смотрели свысока и ничего ему не давали. Родители у него умерли рано, и он едва мог дотянуть до конца городского училища. Тогда братья заявили ему: «Изволь сам себе зарабатывать пропитание». Ссориться и пререкаться он не любил и стал учиться тому, к чему его особенно тянуло: резьбе по дереву и игре на скрипке. С резьбою у него сразу пошло; вещи его очень нравились. И он объяснял это так: «Я от души это делаю, с любо­вью, а люди это чувствуют; ведь они все ищут в жизни любви, прямо голодают по ней; вот им и нравится»...
Через год он не только зарабатывал себе на хлеб (жизнь-то тогда была дешева), но платил сам и за скри­пичные уроки. Тогда он ушел от братьев и стал жить у без­детного дяди. Там его тетка очень любила; так и называла его — «голубчик мой». А в нем и вправду было что-то го­лубиное. А уж образование свое он позднее пополнял не­насытным чтением.
Бывало, только возьмет в руки смычок, так мелодия и польется. Все сидят и слушают, как очарованные, и у всех глаза влажные. И горечь жизни забудешь: будто все забо­ты и тягости с тебя сняли и только сердце поет. Как он играл русские народные песни, да еще в настоящих древне-народных тонах и гармониях... Он потом с Мельгуновым водился и с гуслярами все дружил... Бывало, сам стоит серьезный, благоговейный; и только глаза сияют блажен­ством.
Вы спрашиваете про «искусство владения»? Сейчас, сейчас расскажу... Бедности он не знал. Но и богатым ни­когда не был. Два раза ему сватали богатых невест. Он сам мне об этом рассказывал: «Обе были из твердого дерева и грубой резьбы. Таких нельзя любить. И никакого пения в них не было. А во владении они тоже ничего не понимали: обожали свое богатство, оно из них так и смотрело. Ведь у каждого из нас свое главное из глаз глядит, а у них гляде­ла жадность». Позднее он женился на моей прабабушке и жил с ней душа в душу. Она была необычайной доброты, бедна, но умна и первая певунья на свадьбах; все старин­ные свадебные песни знала и как зальется, так все слу­шают и не дышат.
Когда прадед начинал, бывало, рассказывать или сове­ты давать, я мог слушать часами, неотрывно. Потом я стал даже кое-что записывать для памяти. Вот и про владение.
«Слушай, малыш, — говорит он мне раз, — есть особое искусство владеть вещами; и в нем секрет земного счастья. Тут главное в том, чтобы не зависеть от своего имущества, не присягать ему. Имущество должно служить нам и по­виноваться. Оно не смеет забирать верх и господствовать над нами. Одно из двух — или ты им владеешь, или оно на тебе поедет. А оно — хи-и-трое. Только заметит, что ты ему служишь, так и начнет подминать тебя и высасывать. И тогда уж держись: проглотит тебя с душою и телом. И тогда тебе конец: оно займет твое место и станет твоим господином, а ты будешь его холопом. Оно станет главным в жизни, а ты будешь его привеском. Вот самое важное: человек должен быть свободен; да не только от гнета лю­дей, но и от гнета имущества. Какая же это свобода: от людей независим, а имуществу своему раб? Свободный че­ловек должен быть свободным и в богатстве. Я распоря­жаюсь; мое имущество покоряется. Тогда я им действительно владею, ибо власть в моих руках. Тут нельзя бояться и трепетать. Кто боится за свое богатство, тот трепещет перед ним: как бы оно не ушло от него, как бы оно не повергло его в бедность. Тогда имущество, как ноч­ной упырь, начнет высасывать человека, унижать его, и все-таки однажды, хотя бы в час смерти, покинет его на­всегда...
Вот я вырезаю по дереву. Это удается мне потому, что я владею моим скобелем и могу делать с деревом все, что за­хочу. Поэтому я могу вложить в мою резьбу все мое сердце и показать людям, какая бывает на свете нежная красота и радость.
Или вот — на скрипке. Смычок и струны должны меня слушаться; они должны петь так, как у меня на душе поет. Любовь владеет мною, а я владею скрипкой; вот она и поет вам всем про радость жизни и про Божию красоту.
То же самое и с имуществом. Оно дается нам не для то­го, чтобы поглощать нашу любовь и истощать наше сердце. Напротив. Оно призвано служить нашему сердцу и выра­жать нашу любовь. Иначе оно станет бременем, идолом, каторгой. Недаром сказано в Евангелии о маммоне. Кто верует в Бога, тот не может веровать в богатство, а кто раз преклонился перед чужим или перед своим богатством, тот сам не заметит, как начнет служить дьяволу...
Дело не в том, чтобы отменить или запретить всякое имущество; это было бы глупо, противоестественно и вред­но. Дело в том, чтобы, не отменяя имущество, победить его и стать свободным. Эта свобода не может прийти от других людей; ее нужно взять самому, освободить свою ду­шу. Если мне легко думать о своем имуществе, то я сво­боден. Я определяю судьбу каждой своей вещи и делаю это с легкостью; а они слушаются. Мое достоинство не опре­деляется моим имуществом; моя судьба не зависит от мо­его владения; я ему не цепная собака и не ночной сторож; я не побирушка, выпрашивающий копейку у каждого жиз­ненного обстоятельства и прячущий ее потихоньку в чулок. Стыдно дрожать над своими вещами; еще стыднее зави­довать более богатым. Надо жить совсем иначе: где нужно, там легко списывать со счета; где сердце заговорит — с радостью дарить; снабжать, где у другого нужда; с ра­достью жертвовать, не жалея; не требовать возврата, если другому невмоготу; и братски забывать о процентах. И главное, — слышишь, малыш, — никогда не трепетать за свое имущество: «Бог дал. Бог и взял, да будет благосло­венна воля Его». Кто трясется за свое богатство, тот уни­жается, теряет свое достоинство, а низкому человеку с низ­кими мыслями лучше вообще не иметь богатства»...
«В умных книгах пишут, — сказал он мне раз, — что имущество есть накопленный труд, а по-моему, и труд, и имущество от духа и для духа. А дух есть прежде всего — любовь. Поэтому у настоящего человека имущество есть запас сердца и орудие любви. Богатому человеку нужно много сердца; тогда можно считать, что он заслужил свое богатство. Много денег и мало сердца — значит, тяже­лая судьба и дурной конец».
Бывало, поговорит так и возьмется за свою скрипку и начнет играть старинные русские песни, одну за другой: «Верный наш колодец» и «Не пой, соловушка» и еще много других, а я сижу счастливый и слушаю...
И все это он навсегда врезал мне в душу: И песни эти я и сейчас не могу слышать равнодушно. Эх, сколько свобо­ды и доброты в русском человеке! Какая ширина, и глуби­на, и искренность в его песнях!
И кажется мне, что прадед мой думал и жил, как на­стоящий мудрец...

О духовной слепоте.

У людей нередко бывает так: если кто чего-нибудь ли­шен, то ему обидно видеть, что другие этим обладают. «Че­го у меня нет, того чтобы и у других не было». Неприятно сознавать себя лишенным и обойденным. Чужое преиму­щество уязвляет и оскорбляет; и редко кто умеет «про­щать» другим их одаренность... Обида и недоброжела­тельство так легко превращаются в зависть и злобу... Но если обойденный завистник добьется власти и, может быть, даже неограниченной власти над другими, тогда его убо­жество может стать для него совершенно нестерпимым и он сделает все, чтобы отнять у подвластных ему людей их «невыносимое» и «непростительное» преимущество. От­сюда в истории не раз возникали трагические столкнове­ния между тиранами и талантами.
Если прислушаться к тому, что говорят современные воинствующие безбожники, то слагается впечатление, буд­то мы внемлем неистовым проповедникам — проповедни­кам безбожия,— старающимся навязать людям новую религию. И в самом деле, это есть религия безверия и противобожия. Дело не только в том, что эти люди сами утратили всякую связь с Богом; они еще принимают свое безбожие за величайшее достижение, за «освобождаю­щую истину», за «радостное благовестие», словом — за новое откровение... Такое впечатление не случайно; оно исторически обосновано и верно. И тот, кто вдумается в это яв­ление нового времени, тот почувствует глубокую скорбь и тревогу.
Эта скорбь будет сначала подобна тому тягостному чувству, которое мы все испытываем перед лицом слепо­рожденного или глухонемого. Мы видим несчастного чело­века, который лишен драгоценного и чудесного органа, обогащающего и просветляющего душу. Этот орган рас­крывает нам столь многое в мире, он дарует нам, зрячим и слышащим, такое богатство жизненных содержаний, такой поток значительных, глубоких и чистых переживаний, что мы не можем даже вообразить себя без них. Перед нами от­крывается особое и самоценное измерение мира и вещей; оно дает нам бесконечно много света и радости. И вдруг мы видим людей, которые лишены этих органов и которые, по-видимому, даже не подозревают, что мы через них воспри­нимаем и от них получаем. Естественно, что перед лицом этих обойденных людей нас охватывает чувство, смешан­ное из сострадания, тяжелой грусти и растерянности.
Таково приблизительно то первое чувство, которое мы испытываем, встречая на жизненном пути духовно-слепо­рожденного безбожника. Как же он переживает мир без Бога? Что же он видит в природе и как он представляет се­бе человеческую душу? Как он справляется с жизненными страданиями и соблазнами? В чем он видит назначение и судьбу человека? Ведь мир должен казаться ему совершен­но мертвым, плоским и пошлым, а судьба человеческого рода бессмысленною, слепою и жестокою.
И вот, в нас просыпается смутное чувство ответствен­ности и, может быть, даже вины: мы — счастливцы, он — несчастен; нам дано духовное богатство, которого он ли­шен; мы созерцаем и видим, а он слеп. Надо же помочь ему. Что же мы сделали для этого? Что надо сделать, чтобы вос­становить в его душе орган духа? Как быть с такими людь­ми? И можно ли примириться с их духовною обречен­ностью?
И вдруг нам приходит в голову, что он сам не замечает своей слепоты и совсем не считает ее слепотою: напротив, он очень доволен тем, что у него нет этого дивного органа, этой духовной способности созерцать, видеть и веровать. Он совсем и не хотел бы приобрести его. Напротив: эту лишенность он переживает как особое преимущество, как начало «новой» жизни и нового творчества, как знак «выс­шего призвания», как право на власть и на проповедь. Этот нищий принимает себя за богача; этот опасно больной воображает, что он-то и есть человек образцового здо­ровья; он принимает себя за новое существо, которому предстоит великое будущее. Он — «просвещенный мысли­тель», а мы бродим во мраке, не то «обманутые», не то «злостные обманщики». Именно поэтому он должен про­светить нас, освободить и показать нам путь к новому, истинному счастью. Одним словом, он рожден властвовать, а мы предназначены к покорности.
И вдруг мы видим, что все искажено, все перевернуто и поставлено вверх ногами. Нас охватывает легкое голово­кружение. Так бывает в тяжелых снах, которые мы потом называем кошмарными: люди ходят спиной вперед; или па­дают не вниз, а вверх; огромное богатство состоит из че­репков и мусора; видишь себя слепым и испытываешь от этого чувство радости и гордости; чувствуешь себя злым тараканом и все-таки собираешься управлять миром... И, наконец, проснешься и благодаришь Бога за то, что эти сновидения кончились...
Подобное этому мы испытываем, когда прислушиваем­ся к проповеди современных безбожников. Чувство состра­дания быстро исчезает и уступает место удивлению и него­дованию. Мы видим перед собою людей в высшей степени самоуверенных и притязательных, которые по глупости принимают свою духовную скудость за высший дар и свои плоские фантазии за новое «откровение»: они считают нас отсталыми, «мракобесами», рабами предрассудков и суе­верий; они объявляют нас своими врагами и вредителями народной жизни и предлагают нам — или «передумать» и согласиться с ними, или же готовиться к мукам и смерти. Вот что, приблизительно, они говорят нам: «Мы, безбож­ники, не видим никакого Бога и не желаем ничего знать о Нем. И это превосходно, это начало новой свободы. И если это есть слепота, то пусть все ослепнут, подобно нам. Толь­ко тогда все станут свободны и начнется новая жизнь. Для нас нет Бога, и вы, все остальные, не смеете веровать в Не­го. Учитесь у нас, ибо мы призваны учить и вести. А если вы не согласны, то мы постепенно уничтожим вас, так, чтобы на земле совсем не осталось верующих»...
Мы знаем хорошо, что бывает, когда слепой ведет слепого: оба падают в яму. Но чтобы слепые люди брались вести зрячих, это неслыханно. Отвечать на это жалостью или состраданием невозможно. Тут решающим становит­ся чувство ответственности и негодования. Надо выступить на защиту правого дела и восстановить естественный по­рядок вещей. Конечно, нельзя «запретить» безбожным их безбожие; запретом тут не поможешь и их самих не обез­вредишь. Свобода веры обозначает и свободу неверия. Нельзя принуждать человека ни к безверию, ни к вере. Об­ратиться к Богу и уверовать можно только свободно. Но мы должны принять их вызов и дать им достойный ответ. Мы должны спокойно, предметно и убедительно доказать, что мы не нуждаемся в их «просвещении»; что мы уже видим духовный свет; что этот свет уже освободил нас; что вера наша по существу своему предметна, свободна по своему акту и освобождает нас своею силою и своим содержа­нием; и что никакого освобождения от этой свободы нам не нужно. Мы должны доказать, что их новое, мнимое «откровение» есть в действительности слепота, самообман и мрак; что оно не дает им никакого права на власть и ве­дет к погибели.
Мы, верующие в Бога, совсем не слепы. Мы видим все то, что видят безбожники, но мы это совсем иначе толкуем и оцениваем. Однако сверх того, что они видят, мы видим еще иное, несравненно более важное, драгоценное, глубо­кое и священное, чего они не видят. За это нас нельзя объ­являть ни «фантазерами», ни «лицемерами».
Лучше было бы совсем не говорить о лицемерии: ибо лицемеры найдутся во всех направлениях и течениях и само существование этих притворщиков не говорит ни­чего против Истины и против Предмета. Надо считать­ся только с искренними людьми и с честными созерцате­лями.
Но мы не признаем себя и фантазерами. Фантазер смот­рит в пустоту, сочиняет небылицы о несуществующем и сам верит вымыслам своего воображения. Напротив, мы имеем живое отношение к подлинно сущим реальностям; нам не надо их выдумывать и нам нет никакой нужды за­селять пустоты собственными вымыслами. То, что мы ви­дим, никак нельзя отнести к галлюцинациям. Галлюцина­ция есть обман чувственного видения, а наши чувственные ощущения остаются трезвыми, естественными и здравыми и не переживают ни экстаза, ни обмана. Тот, кто галлюци­нирует, помешался; он видит чувственные сны наяву, он носится с призраками и принимает их за материальную действительность. А мы свободны от всего этого. Мы не безумцы и не сумасшедшие; мы переживаем земное так же, как и все здравые люди, не искажая его ни иллюзиями, ни снами. Среди религиозно верующих людей было немало гениальных ученых и изобретателей, напр.: Коперник, Бэ­кон, Веруламский, Галилей, Кеплер, Лейбниц, Бойль, Либих, Рудольф Майер, Шлейден, Дюбуа-Реймон, Фехнер и многие другие. Разве не они создали нашу положитель­ную науку? Когда и где носились они с беспредметными фантазиями или предавались галлюцинациям? Это были трезвые наблюдатели, зоркие исследователи, ответствен­ные мыслители, великие мастера Предметности. И они ве­ровали в Бога; и открыто выговаривали свою веру. В силу каких оснований они признавали Бога? Почему? Потому что их созерцающий опыт открывал им не только чувствен­но-земной и материальный мир, но и великие объемы духа и его реальностей.
Истинная вера возникает не из субъективных настрое­ний и не из произвольных построений. Она зарождается в полноценном опыте и бывает всегда укоренена в предмет­ном созерцании духа. Этот духовный опыт имеет дело с реальностями не чувственного (совесть) или не только чувственного (художество) или прямо сверхчувствен­ного (религия) характера. Этот опыт не «мечта» и не «по­мешательство». Он требует духовного трезвения и поддает­ся духовной проверке. Он имеет свою подготовку, свое очищение и особые упражнения; он осуществляется в пред­метном восприятии и добивается полной и окончательной очевидности. И тот, кто заранее все это отрицает и не же­лает этого знать, тот не имеет ни права, ни основания кри­тиковать веру и отрицать религию.
Что мог бы сказать слепорожденный о красках дивной картины или прелестного цветка? Ничего... И вдруг кто-нибудь сделал бы отсюда заключение, что этой картины совсем не существует или что этот цветок есть наша гал­люцинация... Кто поверит глухонемому, если он объявит, что никакой музыки нет, что все это «выдумки лицеме­ров»?.. Человек, лишенный духовного ока и слуха, не имеет никакого основания и никакого права говорить о духовных предметах. Человек с заглохшим сердцем или мертвым чувствилищем не знает ничего о любви; как же он может воспринять Божию любовь? Смеет ли он отрицать ее и ко­щунственно смеяться над ней? Человек, не живущий нравственным измерением дел и ничего не знающий о силе и блаженстве совестного акта, не будет иметь ни малей­шего представления о добре и зле, о грехе и милосердии, о благости Божией и об искуплении... Как объяснить ему, что такое молитва? Как поверит он, что молитва бывает принята и услышана? Как он может удостовериться в том, что истинная вера возникает совсем не из страха и что ей дано преодолеть всякий страх? Как объяснить ему, не знающему ни духа, ни свободы, что вера в Бога освобож­дает душу и что проповедуемое им безбожие несет людям худшее в истории рабство — порабощение страстям, мате­рии и безбожным тиранам?..
Да, истинная вера имеет дело с великими и предивными реальностями, пробуждающими лучшие творческие силы человека. Общаясь с этими реальностями, верующие люди освобождаются от слишком-человеческих страхов; и не уступают им даже тогда, когда начинается борьба за свя­щенные начала жизни и когда надо решиться на исповедничество и мученичество. Тогда страх преодолевается си­лою духа и человек уходит из жизни победителем. И со­временные безбожники с их гонением на религию могли убедиться в этом множество раз.
Эти великие и пресветлые реальности совсем не обре­таются в какой-то недосягаемой и страшной темноте, как это рисуют себе безбожники. Бог живет не только «по ту сторону» нашего чувственного мира. Он присутствует и здесь, «по ею сторону». Он дает людям Свой свет и изли­вает Свою силу. Он дарует им Себя в откровении; и мы способны и призваны воспринимать Его живоносное дыха­ние и Его волю повсюду и во всем. Всюду, где природа или человеческая культура обнаруживает нечто прекрасное, истинное или совершенное — всюду есть веяние Духа Божия: и в таинственной чудесности кристалла, и в орга­ническом расцвете природы, и в любви, и в героическом деянии, и в художественном искусстве, и в научном глубо­комыслии, и в совестном акте, и в живой справедливости, и в правовой свободе, и во вдохновенной государственности, и в созидающем труде, и в простой человеческой доброте, струящейся из человеческого ока... И там, где мы сходимся во имя Его и молимся Ему,— там Он среди нас...
А когда безбожники ставят нам вопрос, почему же мы не видим Его телесным глазом, мы отвечаем: именно по­тому, что мы не галлюцинируем; мы воспринимаем Его не телесно, не чувственно, а духом, духовным опытом и духов­ным оком; и напрасно думать, наивно и скудно вообра­жать, будто реально только то, что доступно нашим «пяти чувствам».
Подобно тому, как мир не возник бы без Бога, так вся человеческая культура сокрушилась бы, если бы Дух Бо­жий покинул ее. Не было бы жизни без солнца. Не бывать человеческому духу без Бога. Человек, отвергнутый и поки­нутый Богом, утрачивает свою творческую силу: он ста­новится бессердечною, безвдохновенною, жестокою тва­рью, бессильною в созерцании и созидании новых, совер­шенных форм, но тем более способною ко взаимному мучи­тельству и всеобщему разрушению; и жизнь его заполняет­ся страхом, каторжным трудом и взаимным предатель­ством. История дала тому достаточно свидетельств; не­ужели же нужны новые подтверждения и дальнейшие стра­дания?.. Кто проповедует безбожие, тот готовит людям ве­личайшие бедствия: разнуздание, унижение, рабство и му­ку...
Наше поколение призвано к тому, чтобы показать лю­дям ожидающую их грозную судьбу, чтобы удостоверить их в том, что путь без Бога ведет к погибели...
Но как по­казать это духовным слепцам, которые не могут и не хотят видеть?..

О молитве.

Человеческий дух не знает более действительного, бо­лее чистого утешения, чем молитва. Она несет человеку сразу очищение и укрепление, успокоение и радость, бла­гословение и целение. И тот, кто этого не испытал, пусть лучше не судит о молитве: ему самому предстоит еще до­биться этого утешения в борьбе и страдании. Тогда он почувствует, что приобщился новому источнику жизни и что в нем самом началось новое бытие, о котором он преж­де не имел даже представления.
Современный человек живет на земле в вечных заботах и опасениях, переходя от разочарования к болезни и от личного горя к национальным бедствиям. И не знает, что начать и как преодолеть все это; и подчас с ужасом думает о том, что этот мутный поток будет нести и заливать его вплоть до самой смерти. Однако многое зависит от него самого: это он сам увеличивает себе бремя жизни и не умеет понять истинный смысл несомого бремени. Ибо путь ему указан: ему стоит только почувствовать свою духов­ную свободу и открыть свое внутреннее око. Это и совер­шается в молитве.
Нам всем хотелось бы, чтобы наша нескладная, угне­тающая и часто унизительная жизнь началась по-новому и сложилась иначе, чтобы она цвела взаимным доверием, искренним благожелательством и вдохновением. Но как достигнуть этого, мы не знаем. Близоруко рассуждая, мы говорим о «счастии», счастие незаметно вырождается у нас в «удовольствие» и «наслаждение», а в погоне за наслаж­дениями и удовольствиями мы забредаем в болото и не знаем, что начать. Но путь, ведущий к жизненному об­новлению, известен и не так труден: мы должны почувство­вать сердцем священное в жизни, сосредоточиться на нем нашим созерцанием и зажить им, как драгоценным и са­мым главным. А это и есть путь молитвы.
Нам нельзя тонуть в несущественностях быта. Тот, кто живет ими, тот привыкает к пошлому существованию и сам превращается, по слову юного Гоголя, в «существователя». И вот нам необходимо научиться верно различать духовный ранг жизненных содержаний и приучиться сосре­доточивать свое внутреннее внимание на божественной сущности вещей, явлений и событий. Ибо жизненные со­держания не равны, не равноценны, не равнозначитель­ны. Среди них есть ничтожные и есть священные; есть та­кие, которые возводят душу и сообщают ей особую глуби­ну и крепость, и есть такие, которые незаметно разлагают и обессиливают ее, делают ее мелкою, страстною и слепою. Есть такие, которыми стоит жить, и есть такие, которыми не стоит жить. Надо научиться распознавать их, выбирать существенно-священные и жить ими. Тогда и сам человек станет «существенным», он поймет смысл и цель жизни и войдет в живую связь со священной сущностью зримого мира. И путь к этому умению указывает и прокла­дывает молитва.
И пусть не думают люди, что вступить на этот путь — зависит не от них; что бывают чрезмерно тяжелые времена, которые затрудняют молитвенное обновление жизни; и что земная человеческая власть может лишить человека внут­ренней свободы и поработить его несущественностями бы­та. Ибо на самом деле тягчайшие времена посылаются лю­дям именно для того, чтобы они опомнились и обновились; и нет на свете земной власти, которая могла бы погасить нашу внутреннюю свободу — и прежде всего, свободу мо­литвы — и которая могла бы помешать нашему очищению от пошлости.
Поэтому надо признать, что жизнь сама по себе есть как бы школа молитвы или воспитание к молитве. И даже тот, кто совсем никогда не молился, может быть приведен к молитве самою жизнью. Ибо для каждого неверующего может настать время величайшей беды, когда его захва­ченное врасплох и потрясенное сердце вдруг начнет мо­литься из своей последней глубины — в такой скорбной беспомощности, такими вздохами отчаяния, такими вдох­новенными призывами, о коих он дотоле и не помышлял. Тогда он почувствует как бы землетрясение во всем своем естестве, и неведомое пламя охватит его душу. Может быть даже так, что человек при этом сам не будет знать, к Кому он взывает, и уже совсем не будет представлять себе, от­куда и какое может прийти спасение. Он взывает к Кому-то, Кто все может, даже и невозможное; он молит этого Неизвестного о помощи, которая уже не в человеческих си­лах, — молит в твердой уверенности, что есть на свете ис­тинная Благость и она внемлет ему. И к этой неведомой, но всемогущей Благости он и обращается с молитвой, ко­торая, как водный поток, внезапно прорывает все прежние плотины... Он говорит с этим Существом так, как если бы он видел Его перед собою, как если бы он знал Его от века...
И потом, когда проходит этот порыв, у него остается та­кое чувство, что он всегда веровал в этого Всеблагого-Все­могущего, всегда предполагал Его присутствие — каждым дыханием своим, и вот только теперь впервые нашел Его. То, чего ему доселе недоставало, был душевный подъем к молитвенному вдохновению. Ему нужно было мужество сердца, чтобы противостать всем своим и чужим пред­рассудкам; нужна была цельность души, возникшая ныне из инстинктивного отчаяния; ему нужна была мудрость сердца, которая восторжествовала бы над глупостью ума; вдохновение, не посещавшее душу в пыли и грязи. Может быть, он уже и сам замечал это, ибо чувствовал себя раско­лотым и исцеленным. Может быть, он даже мучился этим, но не умел или не хотел преодолеть в себе внутреннюю раз­двоенность, и потому «запрещал» себе молитву по сообра­жениям «внутренней честности»... В этом обнаруживается вообще влияние нашей эпохи, «верующей» в ум, в анализ и культивирующей всяческое разложение... И только вели­кие бедствия нашего времени дают людям способность пре­одолеть эти внутренние препятствия: они потрясают все наше существо до корня, смывают предрассудки, обна­жают наше трепещущее чувствилище и превращают жизнь в действительную школу молитвы.
Дело в том, что настоящая молитва требует всего че­ловека и захватывает его целиком. Она может излиться и в связных словах, но она может и не найти их, и молящийся будет вместе с Андреем Юродивым22 лишь восклицать в слезах: «Господи! Господи!! Господи!!!...» И это единое, сердцем насыщенное слово будет весить более, чем мно­жество душевно-полупустых слов. Молитва может найти себе выражение и в благочестивых движениях и обрядах; но бывают и такие молитвы, при которых внешние движе­ния и свершения отпадают совсем. Тяжело раненный не мо­жет даже перекреститься. Неподвижно лежащий в окопе не смеет даже пошевелиться. А люди, живущие в эпоху го­нения на веру, во время церковного террора, вырабаты­вают в себе умение молиться внутренней молитвой сердца, которая горит внутренним огнем при совершенно непод­вижном, ничего не выражающем лице.
Это пламя внутренней молитвы и есть важнейшее и драгоценнейшее в религии. Оно требует всю душу челове­ка. Здесь все цвета сливаются в белый цвет; все способ­ности души — в единую силу. Феофан Затворник описы­вает это состояние так: «собранный должен гореть»23. Здесь мысль не думает, не анализирует, не размышляет, не сомневается, но отдает свою пристальность, свою интен­сивность в общий и единый огонь. Здесь нет отдельных во­левых решений, но вся стремящая сила воли направлена целиком к единому Предмету. Сердце с его глубоким и нежным чувствилищем становится главным горном души; именно в нем сосредоточивается и сила созерцания, исходя из него и возвращаясь в него.
Вот почему молитва есть некий сердечный жар, кото­рый все вовлекает в себя, расплавляет и делает текучим. Она есть некий духовный свет, собирающий лучи, подоб­но увеличительному стеклу, в единый центр: в этом центре начинается горение. Неопытному человеку нередко кажет­ся, что это горение есть его личное, субъективное состоя­ние, которым все и ограничивается. Но на самом деле это горение вводит личную душу в сверхличное Пламя, от­зывающееся на личный призыв и включающее в Себя лич­но возгоревшееся сердце. Человеческий огонь может и дол­жен приобщаться в молитве Божьему Пламени — ив этом состоит таинственный смысл и благодатная сила молитвы. Сердце человека воспламеняется божественным Огнем и уподобляется «неопалимой купине». Личный огонь раство­ряется в Божием, и человек теряет себя в Его Огнилище. В настоящей молитве человек забывает и теряет себя: он уже не помнит, что он «есть», не ощущает своего земного естества; он видит и чувствует себя как бы в некоем огненном столпе, восходящем вверх, и слышит, как из души его восходят «неизреченные воздыхания» «самого Духа» (Римл. 8. 26)... И в этом свете и огне он становится дотоле, доколе выносит его сердце и дыхание.
Возвращаясь к себе после такой молитвы, человек чув­ствует себя так, как если бы он удостоился посетить свою исконную и священную родину; или еще,— как если бы обновилось самое естество (субстанция) его духовной личности; как если бы его омыл благодатный поток чистоты видения и ведения, утешения и покоя. Он удостоверился в том, что истинная благость и истинная Сила суть едино; он чувствует себя приобщившимся этой благодатной силе; он напился из источника жизни и любви.
После такой молитвы,— даже если она продолжалась всего единую минуту,— у человека остается в сердце некий неугасающий, сияющий угль, который разливает свое сия­ние через все внутренние пространства личной души и всегда готов снова вспыхнуть лично-сверхличным пламе­нем. Это можно было бы и так описать: от настоящей мо­литвы остается в душе тихое, тайное, бессловесное молитвование, подобное немеркнущему, спокойному, но власт­ному свету. Оно непрестанно излучается из глубины серд­ца, как бы желая осветить и освятить все жизненные содер­жания души. Это как бы тихое дуновение Божие, идущее из потустороннего мира. Это есть как бы незакрывающаяся дверь в алтарь, к священному месту Божьего присутствия. И отсюда у человека возникает это дивное чувство, будто Потустороннее стало посюсторонним для его сердца и со­вести.
А между тем, жизнь совершает свой неудержимый ход; и человеку иногда кажется, что не произошло ничего осо­бенного, только, что в нем живет это сияние безмолвной, тихо-трепетной молитвы, ни о чем не просящей и ничего не домогающейся, и что он знает об этой открытой ему двери соединения, и знает, что она ведет к ключу целитель­ной воды. Поэтому он может вершить свои жизненные де­ла, есть, пить и спать, напряженно работать и предавать­ся отдыху, а внутренний свет не покидает его: он будет мерою вспыхивать и очищать его душу, светить ему во всех его жизненных делах, освещая в них добро и зло, утверж­дая его в благе и отнимая у него возможность совершать злые, черствые, низкие и пошлые поступки. Человек может забывать про этот, тихо тлеющий в нем, угль безмолвной молитвы; но угль этот будет неосязаемо вершить свое ве­ликое дело — жизнеосмысливающее, очистительное, освя­щающее и исцеляющее. И стоит только человеку опять постучаться в эту дверь и воззвать к этому свету — и снова разгорится огонь, запоет сердце, заструится живая лю­бовь, заговорит чистая совесть и раскроется перед ним дверь в потусторонний мир с дивной перспективой личного бессмертия. И опять он почувствует себя у брега земной жизни и услышит дыхание Божие в себе и в мире.
Но теперь он уже знает, что его начальная молитва, предпогибельная молитва ужаса и отчаяния — была лишь первым, беспомощным порывом, лишь первым шагом по новому пути. Теперь он молится уже по-иному: свободным воспламенением, непрерывным излучением, всецелым включением своей жизни. И эти виды молитвы суть выс­шие. Их бывает много, столько, сколько человеку доступно отдельных жизненных актов. Всех видов молитвы «столь­ко, сколько в одной душе или во всех душах может порож­даться разных состояний и настроений» (Иоанн Кассиан Римлянин)24. Есть молитвы благодарности, преклонения, смирения, покаяния и очищения. Молитва может внимать дыханию Божию, созерцать мудрость Творца и даровать человеку очевидность; молитва может сомневаться, во­прошать, отчаиваться, скорбеть и призывать. Коперник молитвенно внимал законам природы. Фехнер25 молился вместе с цветами и деревьями. Сегантини26 преклонялся перед горами, как перед алтарями Божиими. Ломоносов молился вместе с северным сиянием. Державин — созер­цая бренность земного и бессмертие Божественного. Пуш­кин — каждым актом вдохновения. Лермонтов — с ланды­шами у ручья. Человеку дана от Бога великая молитвенная свобода, свобода превращать каждый акт своей жизни и своего труда в творческую молитву; наподобие той чудес­ной молитвы сеятеля, которую приводит Лесков в «Соборя­нах»: «Боже, устрой, и умножь, и возрасти, на всякую долю человека голодного и сирого, хотящего, просящего, произволяющего, благословляющего и неблагодарно­го»27...
Так, есть молитва изнеможения, произносимая со мно­гими слезами и дающая укрепление: «Господи, не могу больше»...
И есть молитва без слов и без слез, мгновенная, созер­цательно-лучевая: единый взгляд духовного ока, направ­ленный горе — «Он есть. Он бдит и я есмь Его орудие». Это молитва утешения и силы.
И есть молитва сердечного тепла, подобная этой: кос­нуться в самом себе Его неугасающего угля; и только.
А в путях и страданиях личной жизни всегда будет иметь судьбоносное значение молитва служения и одоле­ния: «Вот я, перед Тобою, Господи, слуга Твой, ищущий только воли Твоей. Научи меня верно служить Тебе всяким дыханием и деянием моим. Пошли мне силы Твоей, мудрости Твоей, вдохновения Твоего. Не отдай меня на по­ругание врагам Твоим; изведи меня от угроз их. И соблюди мою свободу в жизни и творчестве, ибо свобода моя — в свершении воли Твоей»28.
И на этих путях жизнь становится школой молитвы, а молитва — истинным источником жизни и творческой силы.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

71

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Главы из романа Во Ивлина " Елена ". Невинная душа епископа Макария.

Елена отправилась в свое паломничество в начале осени 326 года. Исходной точкой его стала Никомедия: там в то время сходились все дороги империи. В распоряжение Елены были предоставлены все безграничные ресурсы казначейства. Огромная государственная машина снаряжала ее караван и готовила все необходимое по пути ее следования. Елена передвигалась не спеша. По дороге она сделала крюк, чтобы остановиться в Дрепануме и заложить храм в честь св. Лукиана, а потом повернула в глубь страны, на большую дорогу, проходившую через Ангору, Тарс, Антиохию и Лидду. Везде, где проходила она с сопровождавшей ее охраной и с обозом, нагруженным слитками золота, клирики, чиновники и местные жители встречали ее восторженными криками и простирались перед ней ниц. Она делала пожертвования в монастыри, отпускала на волю заключенных, наделяла приданым сирот, закладывала святилища и базилики. Она любовалась видами и поклонялась памятным местам христианской истории. Она раздавала огромные суммы церковным иерархам. Ее окружали золотой ореол благодетельствования и, казалось бы, всеобщая радость и любовь. Она не догадывалась, какой страх порождало ее приближение в одной невинной душе.
Ибо Макарий, епископ Аэлии Капитолины, был безусловно ни в чем не повинен. Он хорошо знал, что ложные обвинения столь же неугодны Господу, как и сокрытие истины. Он снова и снова самым тщательным образом анализировал все свои действия, но нигде не обнаруживал даже следа нечистых побуждений.
Копаясь в собственной совести, Макарий пользовался теми же методами, что и ученый натуралист грядущих веков, изучающий обитателей какогонибудь пруда. Менее скрупулезный кающийся заметил бы лишь несколько крупных рыб; более брезгливый отшатнулся бы при виде водорослей и ила и, зажмурившись в отвращении, выпалил бы искренние, но незаслуженные слова самообвинения. Однако епископ на протяжении всей своей долгой жизни совершенствовался в познании человеческой души, и каждая соринка, каждая микроскопическая инфузория имела для него свое особое значение. Он знал, какая из них вредна, какая безобидна, а какая полезна. И теперь, в этой истории со Святым Гробом, он проник мысленным взором в самые глубины прозрачных вод и пришел к выводу, что никакой вины на нем нет.
И все же на него возлагали вину, и в том числе сам наместник. Это он первым сообщил ему новость, явившись к епископу теплым сентябрьским утром и испортив ему весь день, обещавший блаженный покой.
— Вот видишь, что ты наделал, — сказал наместник. — Теперь ты доволен?
Уже одно то, что наместник пришел сам, наглядно показывало, как изменилось положение Макария за последние восемнадцать месяцев. Два года назад наместник послал бы за ним и велел бы явиться в свою резиденцию. А еще несколькими годами раньше он либо заявил бы, что не знает никакого Макария, либо посадил бы его в тюрьму.
— Ну скажи мне, ради Бога, как, потвоему, я должен принимать Вдовствующую Императрицу? Эта дыра была дырой еще до того, как ты начал тут орудовать. А теперь, когда вокруг кишат строители и паломники, а половина улиц перекопана, тут просто негде жить. Как я смогу обеспечить ее безопасность? Мнето никто штаты не добавлял.
— Поверь, — отвечал епископ Макарий, — мне в самом деле очень жаль, что так получилось. Ничего такого я в виду не имел.

Все началось в Никее предыдущим летом. Случай был исключительный. Впервые в истории Церковь явилась во всем своем блеске — папские легаты, император, высшие иерархи всего христианского мира. Многие из них привезли с собой доносы друг на друга с обвинениями в ереси, отступничестве и волхвовании. Константин демонстративно сжигал доносы, не читая. Но Макарий пришел к нему с ходатайством совсем другого рода. Придирчивые критики могли приписывать ему желание возвеличить себя, но Макарий твердо знал, что это не так. Он стремился лишь к вящей славе Господней, а в достижении этой высокой цели ему мешала досадная ненормальность положения его епархии.
Дело в том, что его Аэлия Капитолина представляла собой не что иное, как древний священный город Иерусалим, пуповину христианской веры. В этом маленьком городке с небольшим гарнизоном и в его окрестностях вершили свои деяния Божьи избранники. Здесь родились и умерли Спаситель и его Благословенная Матерь, отсюда они вознеслись на небеса. Здесь Святой Дух в языках пламени снизошел на новорожденную Церковь. Макарий постоянно поражался, насколько недостоин он занимать такую должность там, где происходили все эти события. Он бы с радостью уступил свое место комунибудь более заслуженному, если бы таким способом можно было добиться, чтобы священный город чтили больше. На самом же деле его чтили очень мало. По капризу гражданской администрации Макарий был всего лишь викарным епископом 35 и, что еще обиднее, подчинялся Кесарии — городу с недолгой и притом сильно запятнанной историей, творению Ирода, торговому порту, где царили идолопоклонничество, продажность и греховность. Рано или поздно это ненормальное положение следовало исправить. Однако Макарий не решился бы заявить о своих претензиях и предоставил бы все времени, если бы у него не было причины спешить. Евсевий, епископ Кесарийский, был не тот человек, которому он мог служить с чистой совестью. Политикан и писатель, высокомерный и беспринципный, вполне достойный соратник своего тезки из Никомедии, он тоже был сильно замешан в черные замыслы заговорщиковариан. Некоторые из искалеченных ветеранов прежних гонений при виде епископа, шествующего куданибудь по своим делам, говорили, что видели, как он, элегантный и самоуверенный, точно так же много раз наведывался с какимито аккуратными свитками в тюрьму, где они валялись закованными в цепи, и что он отступник, а может быть, и доносчик.
Макарий не мог допустить, чтобы его паства подвергалась такому пагубному влиянию. Однако в своем ходатайстве он ограничился тем, что привел только первую причину.
Собор отнесся к его прошению сочувственно, но решение вынес уклончивое. Макарий добился аудиенции у императора. Тот принял его весьма любезно. Макарий напомнил ему о славе Сиона. Император как будто поддался убеждениям. Не тогда ли у него впервые возникла идея о том, как примирить две противоположности — историю и миф? Новая религия, которой он был так увлечен, имела много привлекательных сторон: она утверждала практичную и вполне пригодную для повседневной жизни этику, проповедуя братство, мир и покорность властям; она обещала заманчивые воздаяния — небесное покровительство, прощение и бессмертие. Но видел ли когданибудь Константин разницу между рассказами о событиях в Галилее и мифами об олимпийских богах? А теперь он впервые стоял лицом к лицу с человеком, который хранил и держал в руках тот самый терновый венец, которым был увенчан триста лет назад умирающий Бог.
— А ты в этом уверен?
— Ну конечно же, великий император. Его с самого того дня хранила иерусалимская церковь. Мария сама подобрала его и принесла домой. Потом они увезли его в Пеллу и вернулись вместе с ним, когда законы были смягчены. Ты знаешь, у нас есть еще копье, которым Ему пронзили бок, и много других реликвий в том же роде.
— Потрясающе, — произнес император и добавил вечную жалобу всех власть предержащих: — Почему мне об этом никогда не говорили?
Макарий рассказал ему об Иерусалиме — о том, как, невзирая на все перипетии истории, христиане не оставляли этот город ни когда он был разрушен, ни после того, как отстроили его заново; как они хранили, передавая из поколения в поколение, тайну святых мест. Он рассказал ему про Гефсиманские сады, про комнатку на втором этаже, где состоялась Тайная Вечеря, про крестный путь от судилища до Голгофы.
А потом он, совершенно естественно, заговорил о том главном, что было у него на уме. Он приехал в Никею, надеясь, что ктонибудь этим заинтересуется, но на то, что представится настолько подходящий момент, никак не рассчитывал.
— А кроме того, в Иерусалиме находится самое святое из всех святых мест — гробница.
— Ты знаешь, где она?
— С точностью до нескольких шагов. Это место застроил двести лет назад император Адриан, когда закладывал новый город. Говорят, он сделал это нарочно, чтобы препятствовать Его почитанию, и назло верующим построил там храм Венеры. Но я сильно сомневаюсь, что он знал об истории этого места. Христиане ходили туда только по одному или по двое после наступления темноты и хранили тайну, боясь, что власти уничтожат гробницу. На самом же деле они спасли ее. Я думаю, что строители намечали планы застройки просто по карте и об этом даже не думали. Провидению было угодно, чтобы над гробницей чтото построили, — ведь ее могли с таким же успехом снести. А теперь не так уж сложно вскрыть ее снова.
«Не так уж сложно»... Сколько раз Макарий смотрел на эту обширную, всегда заполненную людьми террасу, с болью в сердце думая о том, что скрыто под ней! Деревья в маленьком садике рядом с храмом выродились и измельчали, камни террасы были выщерблены, заменены новыми и опять выщерблены, даже статуя богини за два столетия одряхлела и уже не так поражала своим бесстыдством. По всему здесь видно было, что это навечно. Что там говорить о вере, которая сдвигает горы! Казалось, никому не под силу здесь чтото изменить, и сокровищу христиан уже никогда не суждено вновь увидеть свет.
Так думал Макарий в дни гонений. Но теперь повсюду звучали трубы, возвещающие победу, и он разговаривал с императором — воплощением земной власти. Все не так уж сложно, надо просто разгрести кучу мусора — так представилось это императору. Он отдал приказ с такой же легкостью, с какой домохозяйка велит разобрать вещи в шкафу.
— Ну конечно! — воскликнул он. — Начинай немедленно, как только вернешься к себе. Я распоряжусь, чтобы тебе предоставили столько рабочей силы, сколько понадобится. Сделай все как следует. Смотри, не подкачай.

Не подкачал ли он? Этот вопрос постоянно мучил Макария, заставляя его снова и снова копаться в своей незапятнанной совести, чтобы понять, где была допущена ошибка. Уже год прошел после той беседы в Никее. То, что было сделано с тех пор, поражало воображение, — однако радости Макарий не испытывал.
Первые раскопки не представили особых трудностей. Холм, на который всегда указывали христиане как на место распятия и воскресения, находился почти в центре нового города. От прежней городской стены, которая когдато проходила неподалеку, сейчас не осталось и следов. На ее месте стояли новые кварталы Аэлии Капитолины, распространившиеся за пределы старого города, — прямоугольный участок, заложенный строителями среди холмов и долин, руин и пересохших каналов. С таким же успехом он мог находиться и в Британии, и в Африке — стандартный городок II века, с небольшим гарнизоном. Храм Венеры, садик при нем и перекресток пришлись на то место, где когдато была небольшая лощина между каменистыми холмами. Строители Адриана завалили ее мусором — недостатка в нем не было — и выровняли. Теперь строители Константина убрали этот мусор. Распознать первоначальные каменистые склоны, наткнувшись на них, было нетрудно. Не прошло и нескольких месяцев, как все было расчищено, и стали хорошо видны оба холма и лощина. Тот холм, что пониже, и был Голгофой. В тридцати локтях от него, посередине противоположного склона, находилась гробница: ступенька, ведущая вниз, вертикально стоящая скала, вырубленная в ней низенькая дверь, небольшая проходная комнатка и внутренняя погребальная камера, где когдато лежало Божественное Тело, — все в точности так, как и представлял себе Макарий.
Бесчисленное множество раз он мысленно проходил по дороге, ведущей на Голгофу, останавливаясь там, где останавливался обессиленный Христос. Он стоял, потрясенный до глубины души, перед тремя крестами, а потом, дождавшись, когда все остальные разойдутся, вместе с Марией Магдалиной и Матерью Божьей шел к двери гробницы с приваленным к ней камнем. Этот каменистый уголок стал для него как родной дом, как возвращенное ему бесценное наследие. И теперь, преклонив колени в этой тесной пещере, он был счастлив.
Сообщение об окончании раскопок было передано Константину огнями, зажженными на сигнальных башнях, которые стояли цепочкой от Кесарии до Никомедии. Оно пришло как раз вовремя: Константин только что вернулся из Рима, куда ездил отдохнуть, — вернулся раздраженный, удрученный и одинокий. Ему просто необходимо было чтонибудь в этом роде — еще одна блестящая победа, еще одно чудо. И вот оно совершилось — несомненное свидетельство того, что, какие бы темные дела ни творились когдато на Палатине, они прощены и забыты и что он снова осенен сияющим ореолом Божьего благоволения.
Он тут же написал восторженное письмо Макарию:

«Как любит нас Господь! У меня не хватает слов. Нам, чьи враги повержены, а души чисты, теперь явлено то, что было скрыто на протяжении поколений, — гробница, подлинное напоминание о Страстях Господних и Воскресении. Это превышает всякое воображение. Вот доказательство того, как правильно мы поступили, приняв христианскую веру. Присмотри за тем, чтобы там опять не восстановили этот идолопоклоннический храм. Вместо него мы построим церковь — самую прекрасную в мире, другой такой не будет нигде. Вы должны об этом позаботиться — ты, наместник и Драцилиан. Вы получите все, о чем только попросите. Сколько понадобится колонн? Сколько мрамора пойдет на все остальное? Церковь должна быть прочной и великолепной. Напиши мне, что тебе послать. Это единственное в своем роде место, и оно заслуживает особой заботы. Какая, потвоему, должна быть крыша — куполом или плоская? Если куполом, то он должен быть позолочен. Посчитай, сколько нужно будет золота, и пришли расчет как можно скорее. А как насчет балок и деревянной отделки, если ты решишь делать крышу плоской? Сообщи мне. Благослови тебя Господь, дорогой брат мой».

Именно это письмо, исполненное благоволения, встряхнуло епископа и нарушило его тихое ликование. Восторги императора встревожили его. Макарий понял, что прежним временам уже не вернуться. Скоро придет конец этому мирному уголку, где он мог предаваться благочестивым размышлениям и наставлять немногочисленную местную паству. Сюда нахлынут паломники. Нужно будет чтото сделать, чтобы обеспечить сохранность святых мест, и подумать, где размещать приезжих. Но больше всего напугали его слова о церкви, «самой прекрасной в мире» — и это из уст того, кто уже поразил Европу размахом церковного строительства, кто в одном только Риме потратил на церкви столько денег, что на них можно было бы содержать целую армию, кто сейчас планировал огромное строительство в Византии. Что понимал Макарий, провинциальный священник, большую часть своей жизни прятавшийся от стражников, в порфировых плитах и позолоте?
Все стали с ним крайне вежливы. Наместник, архитектор Драцилиан, подрядчики и надсмотрщики прислушивались к каждому его слову. И тем не менее он чувствовал, что все делается не так, как надо, но помешать этому никак не мог.
Если бы только архитекторы империи не были одержимы такой страстью к симметрии! Драцилиан, не успев толком осмотреть место строительства, уже заговорил о том, что его надо выровнять и перепланировать. Он не скрывал своего недовольства тем, что гробница не находится точно к западу от Голгофы, и даже намекнул, что не худо бы это какнибудь исправить. Тут Макарий, правда, встал насмерть; но то, что у Драцилиана в конечном счете получилось, было немногим лучше. Макарию показывали планы и чертежи, засыпали его техническими терминами, и он давал свое согласие, сам не понимая на что. На святых местах закопошились толпы рабочих. Повсюду были тачки, сходни, леса; окинуть взглядом всю стройку было неоткуда, и, хотя Макарий имел на нее беспрепятственный доступ, он сразу терялся в суматохе и тучах пыли.
Только через несколько месяцев план Драцилиана стал очевиден. Облик местности совершенно изменился. Там, где Адриан подсыпал землю, Драцилиан срыл ее. Взяв за основу уровень пола гробницы, он устроил новую, совершенно плоскую платформу. Холм, в недрах которого была высечена пещера, снесли, оставив только небольшой, геометрически правильный каменный массив с гробницей внутри — вместо пещеры получилось чтото вроде домика. Голгофу обтесали, придав ей форму куба; она оказалась вне будущей базилики, ориентированной строго по оси гробницы. Повсюду видны были колышки, натянутые веревки и канавы, намечавшие контуры предполагаемых зданий. Базилика должна была стоять отдельно от святых мест, посреди просторного, окруженного колоннадой, прямоугольного двора в пятьсот шагов в поперечнике. К востоку от базилики предполагалось построить отдельное полукруглое здание, заключающее в себе гробницу. По подсчетам Драцилиана, понадобится в общей сложности восемьдесят колонн, огромное количество мрамора и кедрового дерева. Архитектор считал, что у него получится именно то, что имел в виду император, — ему удастся превзойти строителей Латеранской базилики.
Но Макарий никак не мог представить себе эти будущие архитектурные красоты. Плачущих женщин на пустынном склоне холма он видел ясно, но восемьдесят колонн — нет. Перед глазами у него стояло лишь чтото вроде плацпарада с двумя нелепыми сооружениями на нем — неким подобием хижины и пустым пьедесталом. Он терялся, не в состоянии разобраться в путанице чертежей и размеров. Все, что сохранилось благодаря недосмотру Адриана, теперь, как ему казалось, уничтожено благодаря рвению Драцилиана.
А теперь, в довершение всего, пришло известие о том, что сюда едет Вдовствующая Императрица.
— Вот видишь, что ты наделал, — сказал ему префект. — Теперь ты доволен?

Крещение.

Здесь, как и везде, о Вдовствующей Императрице никто почти ничего не знал. Она была всего лишь прекрасной легендой. Все ожидали увидеть очень старую даму, окруженную роскошью, и хорошо бы — не злую. Вместо этого она оказалась женщиной с причудами, больше того — чемто вроде святой. Это было уж слишком. Для удовлетворения любых ее прихотей были приготовлены всевозможные деликатесы, изысканная мебель, из Александрии привезли довольно приличный оркестр, но оказалось, что Елене нужно совсем другое. Ей был нужен Истинный Крест.
Уже в день своего прибытия она ясно дала всем понять, как сильно они заблуждались. Ее встречала целая процессия — епископ, префект и все жители города. Они окружили ее носилки и сопровождали до резиденции наместника — беспорядочного нагромождения зданий, включавшего в себя древнюю Антониеву башню, часть дворца Ирода и недавно построенный гарнизонный штаб. Както приукрасить все это снаружи было трудно, зато внутри верхний этаж отделали со всей возможной роскошью. Сойдя с носилок, Елена окинула резиденцию взглядом, и то, что она увидела, ей, судя про всему, не слишком понравилось. Управляющий — выписанный вместе с оркестром из Египта — постарался исправить положение, сказав, что когдато здесь обитал Пилат. В точности этого никто не знал, но большинство местных жителей считало, что так оно и есть, хотя здание с тех пор, безусловно, сильно перестроено. Видно было, что на Елену это произвело большое впечатление. Но управляющий добавил еще, что вот эти мраморные ступени — те самые, по которым Господь спускался, идя навстречу своей гибели. Эти слова произвели действие, превзошедшее все его ожидания. Престарелая императрица тут же, не снимая дорожного плаща, опустилась на колени и с трудом, бормоча молитвы, преодолела на коленях все двадцать восемь ступенек. Более того, она заставила последовать своему примеру всю свиту. На следующий день она приказала сопровождавшим ее стражникам разобрать лестницу, пронумеровать каждый камень, упаковать их в ящики и погрузить на повозки.
— Я пошлю их папе Сильвестру, — сказала она. — Они должны находиться в Латеранском дворце. Я вижу, здесь вы не проявляете к ним должного почтения.
После этого, приведя в полную негодность вход в губернаторскую резиденцию, она велела своим придворным устроиться кто где может, а сама заняла однуединственную маленькую келью в женском монастыре на Сионской горе, где не позволяла себя обслуживать и в очередь с другими монахинями помогала накрывать стол в трапезной.
Священная лестница была отправлена на побережье целым караваном повозок. Макарий с клиром в ужасе смотрели, как они отправлялись в путь. Известно было, что царственные коллекционеры не раз опустошали целые провинции, свозя к себе произведения искусства. Иерусалимская церковь владела единственными в своем роде сокровищами — терновым венцом, копьем, плащаницей и многими другими. Неужели теперь, получив свободу, она лишится всего, что так преданно сберегала в годы гонений? Они посовещались и решили сделать императрице драгоценный подарок, выразив тем самым свою верность трону и в то же время дав понять, что имеют право на все, чем владеют. Они преподнесли в дар Елене хитон Господа, который римский солдат выиграл в кости и позже продал одному из Его учеников. Императрица выразила благодарность, хотя это было не то единственное, чего она хотела. А пока что она приказала выкопать неподалеку от гробницы и погрузить на повозки несколько тонн земли. Ей пришла в голову мысль построить церковь в Риме, в Сессорийском дворце, да так, чтобы фундамент церкви покоился на земле, привезенной из святых мест. К этому Макарий отнесся спокойно.
Скоро стало ясно, что императрица совсем не расположена предаваться благочестивому уединению. Не проходило дня без того, чтобы она куданибудь не выезжала. Она побывала в Вифлееме, где немногочисленная христианская община опекала пещеру, в которой родился Христос, — в ней устраивали службы, а над входом построили небольшой дом для собраний. Под Рождество сюда стекались все христиане Иерусалима во главе с епископом, чтобы провести предпраздничную ночь в бодрствовании. «Самое подходящее место для базилики», — заявила Елена, и — о чудо! — через несколько недель тут закипела работа. Она начала строить церковь и на Масличной горе. Здесь, как ей рассказали, находилось родовое поместье св. Иоахима и св. Анны и еще стояли старые деревья, плоды которых они вкушали. Поблизости было и их семейное кладбище — Богородица в детстве играла на нем, а после смерти тело ее некоторое время пролежало здесь, умащенное благовониями и завернутое в саван. Здесь же находился Гефсиманский сад, куда удалился Иисус, и пещера, где он часто укрывался со своими апостолами; здесь он провел в муках ночь перед своим арестом и отсюда вознесся на небеса. Это было одно из самых святых мест в Иерусалиме — «самое подходящее место для базилики».
Елена часто приходила на стройки, смотрела, как копали первые канавы, и устраивала пикники среди только что заложенных фундаментов. И Макарий видел — его маленькая епархия растет, богатеет, приобретает вес и становится неузнаваемой, а Драцилиан неумолимо внедряет повсюду симметрию и прячет грубый, но подлинный камень под мраморными плитами.
Все это было похоже на восточную магию — стоило произнести заклинание, как из воздуха возникали купола и колоннады. Императрица отдавала приказ, и приходила в движение вся сложная машина имперского строительного ведомства, а сама Елена возвращалась в монастырскую кухню и помогала монахиням мыть посуду. Но скорее это было одним из проявлений сверхъестественной животворной силы, которой было проникнуто все окружавшее Елену в ту ее благодетельную вторую весну: семя, посеянное вечером, к утру прорастало, пускало глубокие корни, и к полудню крепкий стебель уже одевался трепетной листвой и пышными цветами. Воздух, напоенный ароматами щедрого урожая, проливал бальзам на ее беспокойную душу. И тем не менее истинного покоя она не находила, потому что нужно ей было совсем другое — не молодая поросль, а старое, хорошо выдержанное дерево.
Она настойчиво продолжала свои поиски, расспрашивая всех вокруг. В город съехалось много лесоторговцев, получивших подряд на стройке; среди них было немало местных, которые занимались своим ремеслом из поколения в поколение. Однако никому из них не приходилось сооружать ни виселиц, ни крестов для распятия. Впрочем, они говорили, что готовы попробовать. Но из какого дерева делали кресты триста лет назад, они както не задумывались. Тогда места здесь были лесистые, так что было из чего выбирать. И все, ссылаясь на свой профессиональный опыт, в один голос утверждали, что никакой другой материал по своей долговечности не может сравниться со здоровой древесиной. Они приводили множество примеров деревянных конструкций, которые пережили бетон и каменную кладку. «С годами дерево становится только крепче, — уверяли они. — Оно может сохраняться хоть вечно, если не сгорит в пожаре и на него не нападут насекомые. Насекомых здесь не так уж много, но пожары бывали часто».
Она послала за историками и антикварами. Коекто из них уже сам приехал в город, прослышав про увлечение императрицы. Другие прибыли по ее приглашению из Александрии и Антиохии. Христиане, иудеи и язычники — все были готовы ей помочь.
Больше всего знали, повидимому, христиане.
— Считается, — рассказывал ей один старецкопт, — что крест был составлен из всех пород дерева, какие только есть на свете, чтобы все растительное царство могло принять участие в искуплении.
— А, чепуха, — сказала Елена.
— Разумеется! — в восторге согласился копт. — Я всегда был того же мнения. Это слишком уж материалистично, слишком расчетливо.
— Ну скажите на милость, с какой стати растительному царству в этом участвовать? — спросил молодой священник из Италии. — Оно вовсе не нуждалось в искуплении и ему не подлежало.
— К тому же, чтобы соорудить такой сложный крест, плотникам пришлось бы проработать не один год, — заметил простодушный Макарий, которого Елена всегда приглашала на такие беседы. — Некоторые виды деревьев привозят издалека — одни растут только на юге Африки, другие только в Индии.
— Вот именно, — согласился копт. — Я доказал, что истина гораздо проще. Одна ветвь креста была из самшита, другая из кипариса, третья из кедра, а четвертая — из сосны. Эти породы дерева символизируют...
Еще один священник утверждал, что крест был осиновый, — вот почему это дерево до сих пор трепещет от стыда.
— Чушь, — сказала Елена.
Еще более замысловатую историю рассказал чернокожий ученый с Верхнего Нила. Когда Адам заболел, его сын Сет отправился в рай за целебным маслом. Архангел Михаил дал ему вместо этого три семечка, но они опоздали — Адам уже умер. Тогда Сет вложил семечки покойному в рот, и из них выросли три саженца, которые потом попали к Моисею. Он использовал их для разнообразных магических целей, включая отбеливание чернокожих. Во времена Давида саженцы срослись в одно дерево. (На этом месте Елена начала проявлять признаки нетерпения.) Соломон срубил дерево и хотел использовать балку из него при постройке своего храма, но она не подошла. Одна женщина, по имени Максимилла, както случайно села на балку, и на ней тут же вспыхнуло платье. Соломон приказал забить несчастную плетьми до смерти, а из балки сделал мостик; царица Савская, проходя по нему, сразу узнала...
— Ох, довольно! — сказала Елена. — Я для того сюда и приехала, чтобы опровергнуть такие россказни.
— Но это еще не вся история, — обиженно возразил чернокожий. — В конце концов это дерево всплывает посреди купальни Вифезда...
— Вздор, — заявила Елена.
Иудеи — высокоученые мужи из Александрии — высказывались осторожнее. Распятие на кресте, говорили они, — это варварский римский обычай, совершенно чуждый еврейским традициям. Иудейский народ воздавал злодеям по заслугам, забивая их камнями. Правда, габониты распяли на кресте семерых потомков Савла, но лишь в исключительных обстоятельствах — чтобы предотвратить неурожай ячменя, да и было это очень давно. А в то время, которое интересует императрицу, ничего подобного случиться не могло. Так что ей лучше посоветоваться с римскими военными историками.
Один такой историк оказался среди присутствующих. Он сказал, что самая дешевая и самая простая в обработке древесина — сосна. Нет никаких сомнений, что именно из нее и был сделан крест. Вероятно, вертикальный столб стоял на месте казни постоянно, и приговоренного заставляли нести только горизонтальную перекладину. Потом перекладину вместе с ним подтягивали вверх по столбу и закрепляли в гнезде. Один и тот же крест, таким образом, наверняка использовался множество раз.
Здесь вмешались иудеи, заявившие, что так быть не могло. Казнь была делом рук римлян, но она происходила на земле, принадлежавшей евреям, в то время, когда еще действовали все еврейские законы. А на этот счет законы содержали совершенно ясные указания. Любой предмет, связанный с насильственной смертью, становился нечистым и мог осквернить все вокруг. Орудия казни, даже камни, использованные для побиения, или веревку после бескровного удушения, следовало в тот же самый день убрать и спрятать.
— А кто должен был это делать?
— Храмовая стража, — сказал римлянин. — Такие ритуальные процедуры римлян не касались.
— Нет, не стража, а друзья и родственники казненного, — возразили евреи. — В этом случае, судя по всему, им отдали тело, что было весьма необычно. Нет сомнения, что и все остальное было предоставлено им.
— Нет, солдаты, — утверждали христиане. — Это была не простая казнь. В городе шло брожение. Люди видели тревожные знамения. Были приняты особые меры — гробницу запечатали, и около нее поставили охрану. Вероятно, такие же особые меры были приняты и по отношению ко всем реликвиям.
— Так или иначе, — заключил римлянин, — это как раз один из тех досадных пробелов, какими изобилует история — как священная, так и светская, и заполнить которые не удастся никогда. Узнать, что именно тогда произошло, у нас нет никакой возможности.
Однако, как ни пытались специалисты разубедить Елену, она не сдавалась.
Макарий на этих совещаниях говорил мало. Но потом Елена спросила, какого мнения придерживается он.
— Спрятали крест, конечно, не ученики, — осторожно начал Макарий. — Иначе память об этом была бы сохранена церковью. Но про крест никто никогда ничего не слыхал. За это я могу поручиться. Его спрятали евреи или римляне и унесли тайну с собой в могилу.
— Прекрасно, — сказала Елена. — Будем исходить из этого. Допустим, что команде храмовых стражников или римских легионеров — кому именно, мы не знаем — приказали быстро и незаметно избавиться от двух больших деревянных брусьев. Что они могли сделать? Конечно, им не хотелось ни привлекать к себе внимание, ни тратить время на то, чтобы отнести эти брусья куданибудь подальше. Земля здесь каменистая, и выкопать ров соответствующего размера и зарыть части креста они тоже не могли. Что же им оставалось? Найти пещеру или подвал разрушенного здания — чтонибудь в этом роде. И того, и другого здесь сколько угодно, я сама видела. Понятно, что нам нужно сделать — обследовать все такие места в окрестностях Голгофы, и мы обязательно найдем крест.
— Но, царица, ты видела, в каком состоянии сейчас окрестности Голгофы?
— Толком не знаю. Там всегда полно строителей и всякой прочей публики.
— Вот именно. Пойдем посмотрим.
Они подошли к восточному краю стройплощадки, где с пригорка можно было окинуть взглядом стройку. Солнце уже садилось, и рабочий день близился к концу. Перед ними простирался обширный плоский пустырь, посреди которого торчали два возвышения, огороженные и закутанные в мешковину. Повсюду виднелись начатые кладкой стены и устои, а вокруг тянулись во все стороны мастерские, занимавшие во много раз большую площадь, чем сама стройка. Там громоздились горы убранного мусора и щебня, заготовленного мрамора и тесаного камня; там стояли бетономешалки, печи для обжига кирпичей и извести, огромные деревянные подъемные краны, тележки и тачки, стойла для лошадей и бараки для рабочих, полевые кухни и отхожие места, чертежная, бухгалтерия с охраняемой кассой, где выдавали заработную плату, наполовину снесенные остовы выселенных домов и неоконченные временные постройки. Все это было опутано паутиной мощеных проездов и тропинок; целую улицу занимали палатки, куда проститутки старались заманить рабочих в дни получки, пока те еще не успели добраться до базара. И все это вызвали к жизни простые слова: «Здесь нужно построить базилику».
«Со временем, конечно, порядок и покой сюда вернутся», — подумал Макарий, стоя рядом с императрицей и показывая ей работы, но теперь он только сказал:
— Неужели ты думаешь, что посреди всего этого сможешь найти яму в земле и в ней деревянные брусья?
— О да, думаю, что смогу, — уверенно ответила Елена.
В Иерусалиме только и говорили о том, какую энергию проявляет Елена. Все решили, что старушка просто неутомима. Но в действительности она испытывала огромную усталость. Приближалась зима; в монастыре, стоявшем на открытом месте, было холодно и сыро. Совсем не так она представляла себе в Далмации свою старость. У нее уже не было охоты задавать вопросы. Ни от кого она не видела помощи, никто не верил в успех ее поисков. На Рождество у нее не было даже сил присоединиться к процессии, направлявшейся в Вифлеем; она причастилась в монастырской церкви и позволила монахиням поухаживать за ней, просидев весь праздничный вечер перед огнем, который они развели в ее комнате.
Но в канун Крещения Елена собралась с силами и отправилась на носилках в церковь Рождества, до которой было пять миль скверной дороги. Толп паломников видно не было, Макарий и его паства праздновали Крещение у себя в церкви, и только немногочисленная христианская община Вифлеема встретила ее и проводила в приготовленную для нее комнату. Елена продремала там почти до рассвета, когда ее позвали и при свете ярких звезд отвели в тесную пещерустойло, где усадили на женской половине...
В низком сводчатом помещении горело множество лампад, и воздух был спертый. Звуки серебряных колокольчиков возвестили о прибытии трех бородатых монахов в полном облачении, которые, подобно трем волхвам древности, простерлись ниц перед алтарем. И началась долгая литургия.
Елена плохо понимала погречески, да и не вслушивалась — ее мысли были далеко. Она забыла даже о том, что искала, и ей виделось только далекое прошлое — спеленутый младенец и три царяволхва, которые пришли издалека, чтобы поклониться ему.
«Это мой день, — думала она. — И это мои единомышленники». Может быть, у нее возникло предчувствие, что ее слава, подобно их славе, будет зиждиться на одномединственном подвиге благочестия, что и она тоже появилась здесь из некоего безыменного царства и что ей, подобно им, суждено, единожды вспыхнув, угаснуть, как угасает пламя в камине.
«Как и я, — мысленно сказала она им, — вы пришли слишком поздно. Здесь много лет до вас уже побывали пастухи, не говоря уж о бессловесных животных. Их голоса прозвучали на этой земле вместе с ангельским хором задолго до того, как вы собрались в дорогу. Ради вас были изменены исконные небесные законы, и среди озадаченных звезд загорелся новый, призывный светоч. Как долго и трудно добирались вы до цели, замечая направление и прокладывая свой путь сюда, куда пастухи пришли запросто, босиком! Как странно выглядели вы в дороге, со своими слугами в невиданных доселе одеждах, со своими нелепыми дарами! В конце концов вы достигли цели вашего паломничества, и великая звезда остановилась в небе прямо над вами. И что вы сделали? Вы явились к царю Ироду. Вы воздали ему почести, положив начало бесконечной войне невежественных толп и судий с невинными. И все же вы пришли и не были отвергнуты. Вам тоже нашлось место рядом с яслями. Ваши дары были не нужны, но они были приняты и сохранены, потому что это были дары любви. В новом, только что родившемся мире милосердия и вам тоже нашлось место. В глазах Святого Семейства вы стали не ниже, чем вол или ослица...»
«Вы мои небесные покровители, — сказала им Елена. — Покровители всех, кто приходит слишком поздно, всех, чей путь к истине долог и труден, всех, кто отягощен ненужными знаниями и праздными рассуждениями, всех, кто из вежливости становится соучастником преступления, всех, кто оказывается жертвой собственных талантов».
«Дорогие мои сородичи, — сказала им Елена, — помолитесь за меня и за моего бедного, замученного делами сына. Пусть и ему тоже перед концом жизни найдется место на соломе, где он сможет преклонить колени. Помолитесь за великих, чтобы они избежали забвения. Помолитесь и за Лактанция, и за Марсия, и за молодых поэтов из Трира, и за души моих диких, неразумных предков, и за их хитроумного врага Одиссея, и за великого Лонгина. Ради Того, Кто не отверг ваших странных даров, помолитесь за всех тех, кто был мудр и добр. Да не будут они забыты перед престолом Господа, когда настанет царствие нищих духом».

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

72

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

продолжение...

Обретение.

Неделя шла за неделей, небо над стройкой становилось все ласковее, и среди окрестных холмов зацвели цикламены. Но приближение весны не радовало Елену: у нее уже не осталось вопросов.
Ее настроению больше соответствовал наступивший Великий пост. Единых правил его соблюдения еще не существовало. В Иерусалиме, где праздновали и субботу, и воскресенье, постились по пять дней на протяжении восьми недель. А когда Макарий говорил «поститесь», это означало «голодайте». В других епархиях позволяли себе коекакие послабления — разрешалось вино, оливковое масло, молоко, можно было слегка перекусить маслинами и сыром, так что верующие постоянно чтото жевали, словно кролики. Но кто хотел поститься в Иерусалиме, тому оставались только вода и жидкая каша, ничего больше. Коекто мог выдержать все пять дней, многие по средам позволяли себе сытный обед, другие, еще более слабые в вере, обедали по вторникам и четвергам. Каждый мог сам решить, что ему под силу. Но если уж он постился, то пост должен был быть строгим — такой закон ввел Макарий.
Почтенный возраст освобождал Елену от обязанности строго соблюдать все правила. Но она все же решила поститься. Соображения, которыми она при этом руководствовалась, были чисто практическими. Ее расспросы ни к чему не привели, обычные средства найти то, что она искала, были исчерпаны. «Прекрасно, — сказала она. — Теперь посмотрим, не поможет ли пост».
Напрасно монахини упрашивали ее подумать о здоровье. У них были основания для волнений: с каждой неделей Елена все больше слабела и все чаще испытывала припадки головокружения. По субботам и воскресеньям она тоже почти ничего не ела. К началу Страстной недели в ней трудно было узнать ту решительную женщину, которая еще недавно с пристрастием допрашивала археологов.
Вербное воскресенье стало для Елены особенно тяжелым испытанием. Уже на рассвете началась служба, после нее процессия направилась на Масличную гору, потом целый день обходила по крутым склонам холмов все святые места, и в заключение был представлен вход Господень в Иерусалим: по усыпанной пальмовыми листьями улице Макарий прошествовал к гробнице на вечернюю службу. К концу дня Елена так выбилась из сил, что не смогла даже съесть ужин, приготовленный для нее в монастыре, и, вся дрожа, упала в постель.
С наступлением Страстной недели работы на стройке прекратились: все христианское население Иерусалима предавалось молениям, и с каждым днем все усерднее. В четверг вечером состоялось еще одно шествие на Масличную гору и вокруг нее. Елена настояла на том, чтобы вместе со всеми идти пешком. Она крепко держала в руке свечу, но у нее то и дело начинала кружиться голова, и во время пения псалмов или чтения Библии она временами теряла сознание. Шествие закончилось к исходу ночи в Гефсиманском саду пением псалма о страданиях Христовых. С последними словами псалма все разразились горестными причитаниями — кто по привычке, а кто вполне искренне; повсюду звучали жалобные вопли и стоны. Свечи погасли — уже брезжил рассвет. Печальная процессия медленно двинулась через городские ворота на Голгофу, где началась долгая заупокойная служба.
Когда служба кончилась, Елена ушла к себе. Трагедия завершилась: вход в гробницу уже завалили камнем, ученики, понурив головы, разошлись, чтобы поодиночке предаваться горю и сгорать от стыда. Пилат крепко спал в своем дворце. Город после тревожного дня угомонился, и вокруг было так же тихо, как в гробнице, где, завернутый в плащаницу, лежал мертвый Бог. Перед глазами Елены стояли те женщины, что горько плакали у гробницы многомного лет назад, и сердце ее было с ними.
Монахини принесли немного каши, но Елена к ней не притронулась. Заметив ее неподвижный горячечный взгляд и увидев, что она вся дрожит, они пошептались между собой, и одна из них принесла сладкое питье с опиумом, которое Елену уговорили выпить. Всю последнюю неделю она почти не спала. Теперь наконец пришло успокоение, и она лежала так же тихо, как то тело в гробнице.
Всю свою жизнь Елена по ночам видела сны и каждое утро, даже в те далекие дни ее молодости, когда предстояла веселая охота, просыпалась с таким чувством, словно чегото лишилась, — у нее на мгновение сжималось сердце, как в минуту горестного прощания. И в эту, самую печальную в году, ночь ей начал сниться сон, но, хотя она засыпала все крепче, ей казалось, что она, наоборот, пробуждается навстречу светлому дню. Она поняла, что это сновидение послано ей Богом.
Ей снилось, будто она идет одна по узкому переулку вдоль стены храма Соломона. Переулок не заполняла, как днем, толпа, вздымавшая тучи пыли, — сейчас он был пустынен, тих и залит ярким светом, как бывает на вершине горы. Елена чувствовала себя снова молодой и приветливо поздоровалась с человеком, шедшим по переулку навстречу, как будто это был ктото из подданных ее отца, а она собралась на охоту. И когда он ответил «Доброе утро, госпожа», его слова прозвучали совершенно естественно и уместно в это утро, выпавшее из хода времени.
Человек был на вид средних лет и, судя по одежде и бороде, — правоверный иудей.
— Ты пришел, чтобы плакать у стены храма?
— Ну нет, только не я. Не смотри на этот наряд — я надеваю его время от времени, когда наведываюсь сюда, чтобы посмотреть, как тут идут дела. Я долго пробыл за границей, объездил все страны, какие только есть в мире. Это полезно для расширения кругозора. Ведь они очень ограниченные люди — эти здешние евреи. Кому это знать, как не мне, — когдато я тоже был одним из них. У меня была маленькая лавка неподалеку, вон на той улице. Ничего особенного она собой не представляла, но очень может быть, что я так и просидел бы в ней всю жизнь, если бы римляне все здесь не разорили. И можешь мне поверить — я им только благодарен.
Елена уже поняла, что день, когда она встретилась с этим человеком, не помечен ни в каком календаре.
— Ты, наверное, очень стар, — сказала она.
— Еще бы! Ты даже представить себе не можешь, как я стар.
Она внимательно посмотрела на него и заметила, что в это утро, когда все вокруг выглядело свежим и обновленным, в нем не было ни намека на молодость. Его лицо было гладким, словно базальт, тело — коренастым и крепким, волосы едва тронула седина, но, несмотря на его веселый, чуть насмешливый тон, глаза были усталыми и холодными, как у крокодила.
— Первым, кто начал все здесь разорять, был Тит. Я вылетел в трубу. Понемножку мне удалось снова встать на ноги. Потом — новые беспорядки, и опять здесь все разорили. На этот раз я решил, что с меня хватит. Два раза — это уж слишком. И я отправился путешествовать. Временами мне приходилось нелегко, но я никогда не жалел о прошлом. Эту одежду я надеваю всякий раз, когда приезжаю сюда, потому что такой у меня обычай: куда бы меня ни занесло, я всегда стараюсь вести себя так, как там принято. В Бордо я носил галльские желтые штаны в обтяжку, в Германии — волчью шкуру. А видела бы ты, как я наряжался при персидском дворе! Нужно уметь приспосабливаться — в нашем деле только так можно добиться успеха. Видишь ли, я торгую благовониями. Клиентура у меня — лучше не бывает. Я снабжаю все первоклассные храмы. Люди знают, что я поставляю только добротный товар. Сам закупаю его в Аравии, сам доставляю куда надо. А кроме того, им нравится иметь со мной дело, потому что я, понимаешь ли, держусь со всеми уважительно. Чему бы они ни поклонялись — обезьянам или змеям, а во Фригии мне доводилось видеть еще и не такие странные культы, можешь мне поверить, — я всегда проявляю уважение к их религии. Ведь это мой хлеб с маслом. А дело мое — совсем не простое. Приходится постоянно держать ухо востро и не зевать, особенно в наше время, когда то и дело рождаются какиенибудь новые культы и возводятся новые храмы. Вот почему сегодня я здесь. На базарах Хадрамаута было много разговоров про Иерусалим — про то, что римляне строят там новый храм. И в чью честь — в честь того Галилеянина, подумать только! Сначала это меня просто ошеломило. Словно я вдруг перенесся на триста лет назад. Ведь это изза того самого Галилеянина я сегодня здесь.
— Ты был с ним знаком?
— Ну, в общемто нет. У меня тогда был большой заказ от Синедриона, и якшаться с Галилеянином в такой момент было бы неразумно — повредило бы делу. Надо же, как все со временем меняется! По пути к месту казни он проходил мимо моей лавки и упал прямо напротив моей двери. Он едва мог идти. Им после этого пришлось заставить какогото человека нести крест вместо него. Имей в виду, что этой казни я не одобрял. Я всегда говорил: живи и давай жить другим. Но не мог же я допустить, чтобы он сидел и отдыхал у меня на пороге, верно ведь? Поэтому я сразу его прогнал. «Иди, иди, — сказал я, — нечего тут сидеть. Таким, как ты, тут не место». Он только посмотрел на меня в ответ — не то чтобы со злобой, а так, словно хотел запомнить мое лицо. И сказал: «Жди, пока я не приду». В ту минуту мне показалось, что большого смысла в этих словах нет, но с тех пор я много о них думал — можешь мне поверить, времени для раздумий у меня предостаточно. Тогда мне не было еще и пятидесяти, и до сих пор я чувствую себя так, словно не состарился ни на один день. Странно, правда? Казалось бы, в моем деле человек должен знать все про все религии, но есть еще такое, что ставит меня в тупик. А считать дни рождения я перестал гдето после ста пятидесяти. До того было довольно занятно смотреть, как все кругом умирают. Но потом я както потерял к этому интерес. Мне все равно никто не верил, и к тому же кому приятно вести дела с человеком в таком возрасте? Клиенты считали бы, что я должен слишком много знать. А понемногу теряешь счет всему. Раньше всего — женщинам, а в конце концов — даже деньгам.
— Расскажи мне еще про тот день.
— Мне вся эта история не нравилась, — сказал торговец. — По совести говоря, совсем не нравилась. Вдруг стало темно и затряслась земля — не так уж сильно, но после этого у людей сдали нервы. Коекто говорил, что видит духов. Вообще какойто странный был день. Торговля у меня не шла, так что через некоторое время я закрыл лавку и пошел посмотреть, что там происходит. Но когда я туда добрался, все, оказывается, кончилось. Тела уже снимали с крестов.
Беседуя, императрица и торговец дошли до конца переулка — дальше начиналась строительная площадка, где возводили базилику.
— Подумать только — сколько денег теперь на него тратят! Вот почему такое интересное у меня дело — постоянно случаются какиенибудь сюрпризы.
— А что дальше было с крестом? — спросила Елена.
— Да их выбросили, все три. Они обязаны были это сделать по закону.
— Куда их выбросили — ты помнишь?
— Да.
— Я ищу Его крест.
— Ну да, если подумать, то сейчас и в самом деле должен быть большой спрос на все, что связано с тем Галилеянином, — таким он вдруг стал знаменитым и уважаемым.
— Можешь показать мне, где он лежит, этот крест?
— Думаю, что да.
— Я богата. Сколько ты за это попросишь?
— За такую мелкую услугу я с тебя ничего не возьму. Со временем она окупится. В моем деле надо быть дальновидным. Насколько я понимаю, эта новая религия способна продержаться довольнотаки долго. Ведь как обычно бывает — вот неизвестно откуда взялась религия, и скоро повсюду появляется множество святых людей и святых мест, старые храмы переименовывают, начинаются пророческие видения и паломничества. И появляются дамы вроде тебя, которым нужен не только крест, но еще и всякое другое. И тут самое главное — правильно взяться за дело, заложить добротную основу. Чтобы было несколько подлинных реликвий, которые оказались бы в хороших руках, у уважаемых людей. Дальше все пойдет как по маслу. Спрос будет такой, что никакого подлинного товара не хватит. И тут наступит мой черед. Тут все и окупится. Нет, сейчас я с тебя ничего не возьму. Буду только рад, что крест попадет к тебе. И тебе он ничего не будет стоить.
Слушая его, Елена вглядывалась в мысленные картины будущего, представлявшиеся ей так же ясно и отчетливо, как и все остальное в то залитое ярким светом утро, выпавшее из хода времени. Она видела, как святые места христианства превращаются в ярмарки, где идет бойкая торговля четками и медалями, как из неведомых еще материалов миллионами прессуют священные эмблемы, и в ушах у нее звучал гомон торговцев, зазывающих покупателей на языках, которых еще не существовало. Она видела церковные ризницы, битком набитые подделками и фальшивками. Она видела, как христиане дерутся и воруют, чтобы приобрести этот мусор. Подумав немного, она сказала:
— Ты назначаешь немалую цену. Ну, а теперь говори мне, где крест.
— Его бросили в заброшенный подземный водоем, — сказал торговец. — Совсем рядом с городскими воротами. Большая цистерна, и вниз ведут несколько ступенек. Раньше из нее брали воду все соседние кварталы города, уже много лет назад она почемуто пересохла.
— Где это?
Торговец уверенно подвел ее к западному краю только что возведенной платформы и двинулся дальше среди громоздившихся повсюду куч строительного мусора.
— Трудно сказать точно, уж очень здесь все перекопали.
Прищурив свои усталые, так много повидавшие глаза, он прикинул расстояние до двух еще уцелевших ориентиров — гробницы и вершины Голгофы, чтото подсчитал в уме и в конце концов ткнул ногой в землю.
— Копай здесь, — сказал он. — Большой ошибки быть не должно. Копай, пока не наткнешься на ступеньки.
Тут Елена проснулась и снова почувствовала себя совсем старой женщиной, одинокой и слегка одурманенной опием. Лежа в темной комнате в ожидании рассвета, она стала молиться, полная надежды и благодарности.
Когда рассвело, она отправилась к гробнице. Люди собирались на первую утреннюю службу Страстной субботы. Елену уже хорошо знали, и она не привлекла к себе ничьего внимания.
Она прошла тем же путем, каким шла во сне, вскарабкалась на кучу мусора и оказалась на том месте, где стояла рядом с торговцем. Там, где он ткнул ногой в землю, остался отпечаток, похожий на след раздвоенного козлиного копыта. Елена осторожно стерла его и пометила это место своим собственным знаком, выложив на нем небольшой крест из камешков.
Новые раскопки начались сразу же после Пасхи. Елена пришла посмотреть и сама накопала первую символическую корзину земли. Хотя ее слушались беспрекословно, такое нарушение привычного хода работ было встречено всеобщим неодобрением. Главный надсмотрщик опасался, что теперь старуха будет без конца вмешиваться со своими капризами, и даже рабочие были недовольны. Казалось бы, им, в поте лица выполнявшим дневной урок, не видя ничего, кроме земли под лопатой, должно было быть все равно, что они делают и зачем. Однако работы к этому времени продвинулись так далеко, что в них уже можно было увидеть какойто смысл, уже явственно проступали контуры массивных стен здания, и люди начинали гордиться своим участием в исторической стройке. А теперь им было велено снова убирать строительный мусор, который они сами, не жалея сил, аккуратно сложили в стороне, и искать какойто пересохший водоем. И в рабочих бараках, и в чертежной роптали. Епископа Макария тоже огорчало, что неразбериха продолжается и возобновление регулярных служб опять откладывается. Тем не менее работа шла — без особого энтузиазма, но с римской методичностью и дисциплиной.
Место раскопок находилось в нижней части западного склона Голгофы. Вскоре под завалами свежего мусора обнаружились огромные массивы древней каменной кладки — остатки когдато стоявшей здесь, а потом снесенной городской стены. Под ними шла нетронутая скала, и тут — в точности в том месте, которое указала Елена, — рабочие наткнулись на вырубленные ступеньки и низкую арку. Сюда во времена Маккавеев приходили за водой женщины с кувшинами, здесь перед тем, как войти в город, останавливались на водопой караваны. Дальше проход был завален землей до самого верха; по приказу Елены кирки и лопаты были отложены в сторону, и рабочим выдали деревянные совки, чтобы не повредить дерева, если они на него наткнутся. Землю, насыпаемую в корзины, тщательно просматривали и выбирали из нее все деревянные обломки. Так продвигались они понемногу все глубже и глубже, пока в конце апреля, к удивлению всех, кроме Елены, не докопались до водоема. При свете факелов можно было разглядеть обширное подземелье, заваленное по пояс камнями, вывалившимися из ветхих сводов. Похоже, это и было то, что они искали, и у землекопов снова появился интерес к работе. Елена велела принести для себя кресло из слоновой кости и часами сидела там в полумраке, дыму и пыли, глядя, как идут раскопки.
Разбор завалов продолжался много дней. Свод грозил обвалиться, и его пришлось по мере продвижения вперед крепить, как в шахте. Корзину за корзиной землю выносили наверх, просеивали и выбрасывали. Елена сидела на своем маленьком троне, смотрела и молилась.
Уже за два дня до окончания работ стало ясно: в подземелье не осталось такого места, где могли бы лежать, скрытые завалами, большие бревна, которые искала Елена. Однако она все еще не отчаивалась. Даже когда подземелье было окончательно расчищено, подметено и оказалось совершенно пустым, Елена попрежнему сидела там и молилась.
Сопровождавшая ее монахиня сказала:
— Ты не думаешь, царица, что нам пора отправляться домой?
— Это почему? Мы же не нашли того, что искали.
— Но, царица, этого здесь нет. Ты же знаешь, снам не всегда можно верить. Иногда их насылает дьявол.
— Мой сон был не такой. — Подошедший главный надсмотрщик попросил разрешения отпустить рабочих.
— Снаружи уже совсем стемнело, — сказал он.
— Здесь это не имеет значения.
— Но, царица, что же им делать?
— Искать.
Елена встала с кресла и в сопровождении надсмотрщика пошла вдоль стен подземелья, пристально разглядывая их. В юговосточном углу она постучала своей палкой по стене.
— Посмотри, — сказала она. — Здесь была дверь, которую ктото наспех заложил.
Надсмотрщик вгляделся.
— Да, — согласился он, — тут, кажется, действительно чтото было.
— Я могу предположить, чья это работа. Когда оказалось, что камень, которым завалили вход в гробницу, ктото откатил в сторону, первосвященники Синедриона позаботились о том, чтобы оттуда больше ничего не пропало. В моей стране в таких случаях говорилось — заперли стойло после того, как коня увели.
— Да, царица, это очень интересное предположение. Может быть, завтра...
— Я не уйду отсюда, пока не увижу, что находится по ту сторону этой стены, — заявила Елена. — Вызови добровольцев. Нужно всего несколько человек. И смотри, чтобы все они были христиане. В такую минуту язычники нам здесь не нужны.
Елена осталась и молилась все время, пока разбирали стену. Дело оказалось не таким уж сложным. Когда остатки кладки рухнули, камни укатились кудато в темноту. Открывшийся проход круто спускался вниз, мусора в нем почти не было. Рабочие стояли в нерешительности.
— Идите туда, — приказала Елена. — Там вы найдете крест. Вероятно, не один. Вынесите их как можно осторожнее. Я буду ждать здесь — мне надо еще помолиться.
Кучка рабочих стала спускаться вниз, освещая себе путь факелами. Елена слышала их удаляющиеся неуверенные шаги. Через некоторое время шаги затихли, а потом снова стали приближаться. Из прохода показался рабочий с факелом, за ним еще двое несли деревянное бревно.
— Там еще несколько, царица.
— Вынесите все и положите здесь. Епископ увидит их утром. Дай этим людям побольше денег, — сказала Елена надсмотрщику вдруг ослабевшим голосом. — И поставь тут охрану. — Она оперлась на руку монахини. — Вот, значит, и все.
На следующий день, 3 мая, епископ Макарий и Елена обследовали находки, которые рабочие вынесли наверх и разложили на вымощенной площадке перед новой базиликой. Это были остатки трех крестов, разрозненные, но хорошо сохранившиеся; дощечка с надписью, разломанная пополам; четыре гвоздя и треугольный деревянный брусок. Одна из половинок дощечки, на которой было наспех нацарапано на трех главных языках древнего мира великое имя, все еще держалась на одном из столбов.
— Значит, насчет этого столба сомнений быть не может, — деловито сказала Елена.
Теперь, когда ее поиски завершились, она не испытывала никакого волнения и распоряжалась уверенно, словно указывала, как расставить доставленную в дом новую мебель.
— Гвозди, конечно, от Святого Креста, — решила она. — А это, я полагаю, упор для ног.
— Очень может быть, царица.
— Теперь остаются перекладины. Надо посмотреть, какая из них от какого столба. Позовите когонибудь из плотников, чтобы помогли нам разобраться.
Но плотник заявил, что ничего сказать не может: кресты были сколочены очень грубо, и о том, чтобы подогнать их части друг к другу, никто не позаботился.
— Один Бог знает, какой кусок откуда, — сказал он.
— В таком случае Бог нам и поможет, — сказала Елена.
— Царица, дорогая моя, так не бывает, чтобы чудеса случались каждый день, — возразил Макарий.
— А почему? — ответила Елена. — Зачем бы Бог позволил нам найти этот крест, если бы Он не хотел, чтобы мы его опознали? Разыщите какогонибудь больного — очень тяжелого больного, — приказала она. — Испробуем перекладины на нем.
И это удалось Елене, как удавалось ей все в ее паломничестве. Перекладины принесли в комнату, где умирала женщина, и по одной клали рядом с ней на кровать. Две из них не произвели никакого действия, а третья полностью исцелила ее.
— Вот теперь все понятно, — сказала Елена.
После этого она принялась за раздел имущества. Половину должен был получить Макарий, половину — весь остальной мир. Перекладину Истинного Креста она взяла себе, столб отдала ему. Ему же досталась и та часть дощечки, где имя было написано поеврейски. Все четыре гвоздя она отложила для Константина. Треугольный деревянный брусок вызывал некоторые сомнения: возможно, это был упор для ног, если крест был с упором, а возможно, и просто кусок дерева. Однако она взяла себе и его и впоследствии доставила этим подарком безграничную радость доверчивым жителям Кипра.
Два остальных креста оказались совершенно одинаковыми. На одном из них был распят раскаявшийся разбойник, на другом — его богохульствовавший сотоварищ, но кто на каком? К крестам подводили больных, на этот раз не столь тяжелых, в том числе даже нескольких с легкими нервными расстройствами, и давали прикоснуться к перекладинам, но никому это не помогло, и несчастных отослали прочь. В конце концов Елена решила проблему так, как могла это сделать только уроженка Британии. Она позвала плотника и велела ему, расколов вдоль все четыре бревна, сделать из них два новых креста, каждый из которых содержал бы по половине обоих первоначальных. Один такой крест она отдала Макарию, другой оставила себе.
Тем временем огни на сигнальных башнях донесли весть о находке до столицы, а конные гонцы рассказали о ней всему христианскому миру. Во всех базиликах империи возносили хвалу Господу. Но когда Елена хладнокровно делила свое сокровище, никто не мог заметить на ее лице ни малейших признаков ликования. Она сделала свое дело. Она совершила то, что удавалось только святым и что, в сущности, и делало их святыми, — она до конца исполнила волю Божью. Другие не так уж много лет назад выполняли свой долг, умирая на арене на глазах тысяч зрителей; ее же задача была куда скромнее — найти несколько кусков дерева. Именно ради этой скромной цели она и была рождена. И теперь цель достигнута.
Елена радостно отправилась в путь со своей драгоценной добычей...
...И исчезла со страниц истории. Рыбаки Адриатики рассказывают, что, когда Елена проплывала там и ее галере грозило крушение, она успокоила бушующие волны, бросив в воду один из священных гвоздей, и море с тех пор стало безопасным для моряков. А рыбаки Кипра утверждают, что это произошло неподалеку от опасных берегов их острова. После этого, как уверяют все киприоты, она высадилась на берег и застала остров вымирающим от засухи, длившейся семнадцать лет: дождей не было с тех пор, как замучили до смерти Екатерину 36.
Земля оголилась и потрескалась от зноя, наиболее предприимчивые уехали и поселились в других местах, а жалкие остатки некогда многочисленного населения ожесточились от невзгод и стали грабить и убивать попадавших на остров путешественников, считая их всех евреями. На острове поселились демоны и после наступления темноты безраздельно властвовали над ним; невозможно было даже хоронить умерших: стоило засыпать могилу землей, как разложившийся труп снова оказывался на пороге своего прежнего дома. Там и установила Елена крест, сделанный из тех, на которых распяли разбойников, и засуха сразу кончилась, да так бурно, что для перехода через овражек, который перед ее приездом был сухим, ей пришлось построить мост, сохранившийся до сих пор. Она распилила на части упор для ног — если это был действительно он — и сделала из него два небольших креста, которые подарила островитянам, после чего демоны мгновенно покинули остров — они собрались в шумную стаю, которая стала кругами подниматься в небо, пока не исчезла из вида. Потом Елена призвала сюда новых жителей с ближних островов, главным образом с Телоса, и поселила их на снова плодородной теперь земле. Крест, который она оставила, установили в церкви, где он парил в воздухе, ничем не поддерживаемый, много столетий, пока остров не захватили враги веры. Сама же она отправилась дальше, неведомо куда, но в сердцах здешних обитателей осталась навсегда, превратившись в одну из их великих мифических благодетельниц. А груз, который она везла, в их легендах умножился и обогатился всевозможными дарами сказочных стран.
В конце концов Елена приехала к Константину, которого нашла в его новом городе. Вокруг его дворца с необыкновенной быстротой разрастались наспех создаваемые министерства. А сам Константин был занят главным образом сооружением памятника себе — порфировой колонны невиданной высоты на гигантском белом пьедестале. На вершине колонны он собирался водрузить колоссальную бронзовую статую Аполлона работы Фидия, которую недавно привез из Афин. Священные гвозди пришлись очень кстати: Константин только что велел отпилить Аполлону голову и приделать к его шее собственный скульптурный портрет в бронзе, император как раз присматривал за изготовлением нимба, который должен был увенчать все сооружение. Один гвоздь и приделали к голове в виде луча, исходящего от императорской макушки.
В последнее время Константин вообще стал проявлять большой интерес к реликвиям. Он привез из Рима даже статую Афины Паллады, когдато стоявшую в Трое, и вмуровал ее в фундамент своего монумента.
— Я рада, что там у тебя будет частичка Трои, — сказала Елена. — Твой дед Коль будет доволен.
— У меня еще много таких же ценностей, — похвастался Константин. — Мне здорово повезло: когда я закладывал фундамент, ко мне явился один торговец из Палестины с первоклассным товаром. Действительно уникальные вещи. Я, конечно, все купил. В том числе топорик Ноя — тот самый, которым он строил ковчег, — алебастровый кувшинчик Марии Магдалины и много чего еще.
— И что ты со всем этим сделал, сын мой?
— Все это там, в основании колонны. Теперь она будет стоять нерушимо.
Гвоздям он просто не мог нарадоваться. Второй гвоздь он воткнул в свою корону, а третий использовал еще оригинальнее — отослал его кузнецу и велел перековать в удила для своего коня. Когда Елена об этом услышала, она сначала была несколько озадачена, но потом улыбнулась и хихикнула, произнеся при этом слово, оставшееся загадкой для тех, кто его слышал: «Стабулярия», «Конюшенная девчонка».
Силы быстро покидали ее, и вскоре ей стало ясно, что пора писать завещание. Она самым подробным образом расписала все свое достояние, предназначив Священную Плащаницу для своего прежнего дома в Трире, столб от Креста и дощечку с надписью — для новой церкви в Сессорийском дворце и распределив все остальное среди друзей так, что никто не остался обделен. Мощи волхвов, которые какимто образом оказались в ее багаже, она, по слухам, отправила в Кёльн. В конце концов все эти богатства были исчерпаны, и осталось только решить, что делать с ее собственным ветхим, усталым телом. Его Константин хотел похоронить в новой церкви Апостолов, где было приготовлено множество гробниц, расположенных по окружности и пока еще пустых. Но Елена давно решила, где она будет покоиться, и перед самой смертью завещала похоронить себя в Риме.
Она скончалась 18 августа 328 года. Ее тело перевезли в Рим и положили в саркофаг, который Константин предназначал для себя, в мавзолее, построенном им в трех милях от города по дороге в Палестрину. Там она и покоилась до тех пор, пока при папе Урбане VII ее кости не перенесли в церковь Престола Небесного, где они и лежат по сей день. В нескольких метрах от них, на ступенях этой церкви, впоследствии сидел Эдуард Гиббон, обдумывая свою «Историю» 37.
Не все молитвы Елены исполнились. Константин в конце концов крестился и умер, уверенный, что ему предстоит немедленный триумфальный въезд в рай. Британия на некоторое время стала христианской, и сто тридцать шесть приходских церквей — главным образом на землях, прежде принадлежавших племени триновандов, — были посвящены Елене. А Святые Места на протяжении многих столетий то почитали, то оскверняли, то завоевывали, то теряли, то выкупали, то снова продавали.
Но дерево креста пережило все. В виде щепочек и стружек, положенных в драгоценные ларцы, оно объехало весь мир, и повсюду его встречали с ликованием.
Ибо это доказательство. Это несомненный факт.
Гончих, сбившихся со следа, сзывает чистый звук охотничьего рога, слышный далеко в чаще. Елена снова наводит их на след.
И слышим мы ее голос, перекрывающий гомон ее и нашего времени, и несет он нам Надежду.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

73

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Артем Ермаков. Дыры на платье.

Моего деда никто не провожал на войну. Он уехал из дома еще в 1939-м. Закончил школу в Иркутске, а поступать в политех решил в Томске. Хотел в Ленинград, да помешала единственная четверка в аттестате – по русскому. Отличника взяли бы без экзаменов. А по конкурсу можно было и не пройти. Что тогда? Возвращаться и терять год? Нет, уж лучше наверняка, в Томск.
Впрочем, в институте он проучился только один семестр. Началась Финская война, и студенты попали под призыв без отсрочки. У него, как и у меня, была сильная близорукость. С такими диоптриями не призывают даже сейчас. Мне это помогло без проблем получить «белый билет» и не думать об армии. Но дед рассудил по-другому. Выучив наизусть таблицу, он снял очки и пришел на медкомиссию, чтобы призваться вместе со своим курсом. Возможно, это здорово притормозило его научную карьеру. А может быть, спасло жизнь.

Местом его призыва после «учебки» стала 168-я стрелковая дивизия в Южной Карелии. Война с финнами уже закончилась, дед строил новые оборонительные рубежи на финской границе. Потом получил специальность радиста. Первый день войны он встретил на хорошо подготовленных позициях в кадровой части. Финны довольно долго не решались наступать там, где недавно были разбиты. Так что, страшная мясорубка приграничных сражений и котлов лета 1941 года обошла его стороной.
Настоящая война началась в сентябре, когда дивизию перебросили с Ладоги под Павловск, который тогда назывался Слуцком. Здесь, в поединке с частями группы армий «Север», решалась судьба города, где он собирался учиться. Однажды в атаку пошел весь личный состав батальона, включая писарей, поваров, ездовых. После атаки батальон оказался рассеян. Кое-кто переоделся в гражданское и подался в Ленинград (если они не были расстреляны как дезертиры, то, скорее всего, умерли в первую же блокадную зиму). Дед остался и нашел свою часть.

Глубокой осенью их переформированный батальон направили через Неву в район московской Дубровки. В ледяной воде, под артиллерийским огнем, таща на себе рацию и батареи, дед со второго раза сумел высадиться на плацдарм, который позднее назовут Невским пятачком. Весной 1945-го такой же «пятачок» на Одере стал трамплином в прыжке на Берлин. Но части ленинградского фронта ждала иная судьба. От подразделений 168-й дивизии, переправленных на вражеский берег, через три недели осталось только 175 человек. Дед был одним из тех, кто уплыл назад, на всю жизнь запомнив перепаханный металлом берег, мелкую промерзшую землянку и радиостанцию, стоявшую там… на голове засыпанного взрывом убитого немца.

Потом был другой плацдарм, Ораниенбаумский. Две голодных зимы, когда некоторые однополчане погибали от истощения. Отдельный лыжный батальон, несколько раз забрасывавшийся в тыл врага для диверсий и поиска пленных (однажды они встретились там с полицаями, которых не взяли в плен). Снятие блокады. Тяжелые бои под Выборгом и Ригой (окруженные в Латвии части вермахта сопротивлялись до самого конца войны). И встреча победы в Румынии, в Бухаресте.
Помню, как в детстве я огорчался, когда он рассказывал мне об этом. Подумаешь, Бухарест… Это же не Берлин. И потом, дед так и закончил войну рядовым радистом с медалью «За отвагу». То, как трудно было просто остаться живым, ни разу не раненным, пройдя в передовых частях через всю войну, я тогда не понимал. Это сейчас возвращение без единой царапины с маленького клочка земли, где за месяц таяли целые дивизии, кажется чудом.
Хотя я уже тогда удивился, когда понял, что живым и здоровым пришел с фронта не только дед, но и его старший брат, несколько раз горевший в танке. И даже его младший брат, призванный осенью 41-го, защищавщий Москву и попавший в плен под Брянском в 42-м. Он пробыл в концлагерях до самого конца войны, потом пожил в американской зоне, попал из нее в наш фильтрационный лагерь… и был отпущен домой уже в 1947 году. Вскоре все трое братьев закончили вузы. Позже завели свои семьи, защитили диссертации и прожили кто 75, а кто и 85 лет. Младший жив до сих пор.

Разве это не странно? Тогда, в далеком советском пионерском детстве в ответ на мои вопросы дед один раз (всего один раз!) рассказал мне диковинную историю. Как однажды, после войны, когда младший брат, наконец, тоже вернулся домой, и они всей семьей сели за стол отметить это событие, их мать вдруг вышла к ним в изодранном платье. Платье было не такое уж старое, но на его подоле зияли две огромных круглых дыры. Такие же дыры были и на длинном переднике, одетом сверху.
– Вот так я вымолила вас у Господа, – сказала она.
Молодые, образованные, прошедшие огонь и воду сыновья снисходительно улыбнулись в ответ своей рано постаревшей матери. А она ничуть не обиделась этой улыбке. Она была благодарна за все.

Потом она прожила еще много лет. Моя мама хорошо ее помнит. Говорят, она даже успела несколько раз взглянуть на меня. Когда я крестился, то стал узнавать, сохранились ли в доме ее молитвенник или Евангелие. Нет, – сказали мне, – она же была неграмотной. Она просто, пока могла, каждый вечер вставала на колени и говорила: «Господи, услышь рабу твою Марью. Благодарю Тебя за то, что помиловал и привел с войны живыми моих сыновей Александра, Николая, Виталия…» Как она молилась во время войны, не видел никто. Все ведь были на фронте.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

74

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Протоиерей Андрей Ткачев. Зажечь другого.

Дерево таким образом живет, что стоит полить корни, и распустятся ветви. Человеческое тело таково, что стоит пальцу опухнуть, и весь человек ходить не сможет. Совершенно по тем же законам живет и человеческое общество. Один влияет на всех, и все влияют на одного. Сложноподчиненные связи пронизывают человечество. Никогда заранее не угадаешь, как и в каком месте прорастет посев, сколько еще огней зажжется от малого огня, зажженного тобой.

Вот она и радость. Вот и утешение. Телесное око очень ограничено в способностях. Чтоб видеть дальше и глубже, нужны микроскопы и телескопы. И житейский взгляд выхватывает только то, что «здесь и сейчас». А какова дальнейшая судьба примеров, слов, идей, дерзаний и усилий, пока не видно.

Вот как грамотно, со знанием дела, сердечно излагает православную веру епископ Каллист (Уэр). Но кто мог предвидеть это, когда он, еще юным студентом, вошел «случайно» в православную церковь и стоял за литургией, которую служил архиепископ Иоанн (Максимович)? А ведь тогда-то все и началось.

Вот как много трудов взял на свои плечи иеромонах Серафим (Роуз), пробуждая спящих от сна, защищая веру отцов, обличая козни врага. А ведь тоже все началось в православном храме, куда он зашел «случайно» и почувствовал, что двери за спиной закрылись, а сердце сказало: «Ты дома».

Христианское просвещение Эфиопии началось с того, что евнух, хранитель царской казны, читал в колеснице книгу Исаии. Читал и не понимал, что читает. И апостолу Филиппу было велено ангелом пристать к колеснице и начать разговор. И потом был недолгий совместный путь, и проповедь о Иисусе, и крещение в первом встречном источнике воды. И дальше ангел унес Филиппа, а новокрещенный евнух в радости продолжил путь домой. Там, дома, его уже ждали люди, которых он должен был научить и привести к вере (См.: Деян. 8: 26–40).

Один начинает дело и не видит еще, даже не предчувствует будущих плодов. Но начинает с верой в будущую пользу и с надеждой на сильного Бога. А дальше, вопреки закону энтропии, начатое движение не погасает, не сходит на нет, но, словно вечный двигатель, набирает обороты и движет иные души.

По всем земным расчетам христианство могло закончиться вместе с земной жизнью тех, кто лично видел и слышал Иисуса. Это – по земным расчетам. А оно не закончилось, набрало силу и заканчиваться не собирается. Вот и Наполеон в ссылке размышлял о Христе и удивлялся: как это за Него жизнь отдавали, Самого в глаза не видя, но только веруя? За Наполеона ведь тоже на штыки и под пули шли, но для этого надо было обожествляемого императора лично видеть в клубах дыма, на холме, командующим сражением. А тут – только по зову сердца, только по вере, и – на смерть. Да не одиночки, а миллионы. Да не в древности только, а всюду, и даже до сего дня. Как тут усомниться в истинности Евангелия и во всесильной помощи Святого Духа? Никак невозможно усомниться, если только задуматься.

Вот и мы, поддаваясь мирскому духу, разрешаем себе думать, что христианство выветрилось и потеряло силу. И, уверовав в эту ложную мысль, перестаем сами гореть и зажигать других. А ведь стоят на наших службах – непременно стоят – Алеши Карамазовы, жадно ловят каждое слово и смотрят не по сторонам, а внутрь, туда, где колеблется и горит огонек веры. В нашем деле ведь всего-то и надо порою, что, зажигая чужие светильники, зажечь и тот один, который ярче всех разгорится.

Нельзя не видеть, что человечество исчерпывается, устает и продолжает безумствовать. Но нельзя также не видеть и того, что человеческий ресурс все еще очень велик, что не все слова еще сказаны и не все дела сделаны. Святитель Николай Японский, находясь почти в одиночестве в далекой стране, слыша о первых раскатах революционного грома в любимом и далеком Отечестве, писал все же, что человечество еще – ребенок. А наша страна – тем паче. И у мира, и у нас, как части этого мира, по мысли равноапостольного святителя, еще великое и ответственное будущее. Сомневаться в этом святитель Николай считал равнозначным хуле на Промысл Божий.

А из нас многих хлебом не корми, дай только голову в песок спрятать и оттуда, из-под земли, гугнить о том, что все пропало, что всему конец и дела безотрадны. Да с таким подходом к жизни и без беды беду наживешь! Но прежде чем затравленно метаться в страхе перед приближающимся антихристом, надо спросить себя: сделал ли я хоть что-то для того, чтоб этому приходу воспрепятствовать? Не в смысле: разбил ли камнем компьютер, разрезал ли ножницами кредитную карточку? Ведь не технические же новшества этого зверя, выходящего из бездны, приведут к власти и воцарят, а тотальное безбожие, мелкая жизнь и разврат. И только борьба с безбожием, развратом и мелочностью этому отвратительному царствованию мешают стать реальностью. Вот вам и поле для вспашки, вот вам и точка для приложения усилий. Если ты – душа творческая, закатывай рукава. Но если ты – нытик перепуганный и способен только на то, чтобы своей растревоженной душой без толку тревожить чужие души, я тебя прошу: купи пачку «Орбита». Ведь иногда действительно лучше жевать, чем говорить.

А уж если говорить, то нужно говорить о Христе, о том, что Он силен, как прежде и, как прежде, от рабов Своих неотлучен. Конца времен ждать не надо, поскольку, имея Христа, мы в Нем имеем и начало, и конец. «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядет, Вседержитель» (Откр. 1: 8). Он и родился на Земле, «когда пришла полнота времени» (Гал. 4: 4). Другой полноты ждать не надо. Другой полноты нет, но есть скудость и пустота, рождаемая грехами и бездействием либо грехами и неправильным действием. В эту пустоту и ввалится антихрист, как вор – в разбитое окно. В пустоту ввалится, а не в полноту.

Я несомненно уверен в том, что в мире живет великое множество людей, которые лучше нас. Они сильны, просты, отзывчивы, сообразительны. Они терпеливы и последовательны. У них есть все, что нужно христианину, но нет пока главного – веры. Ради них нужно жить и трудиться. Ведь когда они уверуют, они не опозорят Евангелие в глазах врагов личным примером, как мы, а оправдают Его делами и прославят имя Господа Иисуса. Они живут в разных странах, и у них кожа разных цветов. Некоторые из них уже в возрасте, а некоторые еще не родились. Жизнь мира продолжается ради того, чтобы в каждом поколении Христос был узнан людьми и полюблен ими.

Ради этого стоит жить. Мне эта мысль дает силы. Так раненый знаменосец без печали закрывает глаза, видя, что знамя не упало, но подхвачено сильной рукой.

И, между прочим, все это не «когда-нибудь» совершится, а уже сейчас совершается. Даже в эти самые минуты.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

75

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Милые сестричечки, так люблю путевые заметки, а если они, даже, еще и паломнические, так, что может быть полезнее и лучше!

Священник Афанасий Гумеров. Дорога – У святителя Николая – У римских святынь – Собор Святого Петра – Базилика Святого Павла.

ДОРОГА.

Хорошо помню день, когда узнал о предстоящем путешествии. Самое первое, самое естественное чувство – радость. Сколько прочитанного и слышанного о тех местах, где предстояло быть! Но очень скоро душа успокоилась: далеко не все в этой жизни зависит от наших намерений. Христианину всегда нужно знать, что «от Господа стопы человеку исправляются, и пути его восхощет зело» (Пс.36:23). Настроение это сохранялось до того дня, когда надо было собираться в дорогу.

Путь наш начался 19 мая. Для людей, любящих свое Отечество, день этот весьма значим. 135 лет назад родился последний наш Царь, августейшие родители которого вверили его небесному покровительству великого Чудотворца, назвав Николаем. С самого начала путешествия верилось, что помогать нам будет не только святитель, к святым мощам которого мы направлялись, но и недавно прославленный Государь-мученик.

Рано утром, помолившись в монастырском храме, мы начали свое паломничество. Наш язык невозможно представить без таких слов как «путь», «дорога», «поприще», ибо человеку, с тех пор как он лишился рая, нередко приходиться путешествовать. Да и сама жизнь человеческая есть ничто иное как путь. Эту мысль мы встречаем у библейских писателей: «Человеку же как узнать путь свой?» (Притч.20:24) – спрашивает Соломон.

В аэропорте Внуково мы соединились с насельниками Свято-Троицкой Сергиевой лавры, Свято-Данилова, Саввино-Сторожевского и других монастырей. Был даже 72-х летний схимник – игумен Рафаил.

У СВЯТИТЕЛЯ НИКОЛАЯ

Местность вокруг Бари равнинная. На большом пространстве видны масличные сады. Характерная особенность приморских городов – большая протяженность береговой полосы. Как и многие другие города, расположившиеся у моря, Бари красив. Иногда думаешь, что находишься в одном из наших южных городов.

Автобус привез нас к базилике св. Николая. Мы вошли в тот самый храм, который был воздвигнут по обету, данному мореплавателями, когда они брали в Мирах св. мощи. Первое и самое сильное впечатление – чувство реального присутствия здесь святителя Николая.

Память этого великого молитвенника и помощника совершается в году дважды: 6/19 декабря (день блаженной кончины святителя Николая) и 9/22 мая – в этот день его св. мощи прибыли в южный итальянский город на побережье Адриатического моря, ставший одним из самых известных в христианском мире. Православные люди в нашем Отечестве одинаково почитают оба праздника, не умаляя последний. В этом проявляется наша теплая любовь к святому и полное доверие к установлениям нашей Церкви, которая, по мнению архиепископа Филарета (Гумилевского), уже в 1091 году, т.е. через 4 года после совершившегося события, установила этот праздник. И чем больше мы знакомимся с подробностями события, давшего начало, тем сильней убеждение, что в нем проявилась воля Божия и участие самого святителя Николая.

Хочется обратить внимание на некоторые подробности. Когда корабль со святыми останками Чудотворца отплыл из г. Миры в Бари, морякам помогал попутный ветер. Однако на другой день подул ветер с севера и повернул корабль к родному городу Чудотворца. Плывшие подумали в страхе, что св. Николай не хочет покидать Ликию. Уставшие корабельщики пристали к ликийской пристани Макри. Одни думали, что причиной является их дерзкий поступок, другие полагали, что по ошибке взяли не те мощи. Наконец, родилась мысль, что кто-то из плывущих совершил грех. Перед Евангелием каждый должен был сказать, что он не утаил ни одной частицы мощей. Пятеро признались, что они виновны и тут же возвратили похищенное. Тогда ветер переменился, и корабль доставил драгоценный груз в Бари.

Должно принять во внимание и многочисленные чудеса, которые стали совершаться на новом месте пребывания святых мощей. В первые два дня исцелилось 47 человек: двое сухоруких, три лунатика, один глухонемой, три горбатых, хромой и др. В последующие дни чудеса продолжались. Такое всегда происходит по Божией благодати и молитвам святого, чьим мощам воздается честь. Построенный в 1089 году, он и сейчас удивляет своими размерами: около 64 м длины и 39 м ширины. Мироточивые мощи Угодника находятся в нижней церкви, устроенной в восточной части базилики. Здесь несколько престолов. Под главным из них находится беломраморная гробница, в которой и почивают драгоценные останки великого Чудотворца. Ради них миллионы людей совершили и продолжают совершать путешествия в этот приморский город.

Св. мощи продолжают источать многоцелебное миро, которое здесь называют «манной». В этом году с помощью специального насоса было извлечено из гробницы 100 миллилитров. Раньше было несоизмеримо больше. Об этом свидетельствуют хранящиеся в сокровищнице сосуды, вмещающие несколько литров, и рассказы паломников. Григорович-Барский, посетивший базилику в 1724 году, писал: «Одного из заведующих гробом св. Николая священника мы спросили о том, сколько манны, и через какое время истекает она от мощей святителя Николая? Он ответил нам, что каждое утро гроб делается полным манны и, сколько раздается ее в день, столько опять прибывает в ночь, так как она непрестанно течет». Причины столь заметного сокращения мира, несомненно, духовные: в мире умножаются соблазны, оскудевает вера.
В базилике нас встретил настоятель православного храма в Бари священник Владимир Кучумов и провел в нижнюю часть храма, где находятся св. мощи. Нам открыли дверь в решетчатой ограде, отделяющий престол от остальной части храма. Через арочное отверстие на западной стенке престола мы все приложились к крышке раки со св. мощами, прочитали акафист Угоднику, помолились, спели тропарь и величание. Бывают радости, которые запечатлеваются на всю оставшуюся жизнь. Наши духовные переживания у гроба Святителя, по-видимому, будут такими.

В нижней церкви обращает на себя внимание столб, огороженный железной решеткой. Он чудесно появился во время строительства храма. Было решено установить 26 несущих мраморных столбов. 25 утвердили, а один отсутствовал. Вынуждены были остановить строительство. Через несколько дней в море увидели столб, который плавал, как дерево. Извлечь его из воды не никак не удавалось. Как только к нему прикасались, он уходил на дно. Ночью вдруг в городе сами собой стали звонить колокола. Прибывшие к месту строительства церкви успели увидеть, как св. Николай с двумя Ангелами установил этот мраморный столб. От него бывают исцеления. Верующие стараются прикоснуться к нему и обойти его трижды с молитвой.

Служитель базилики открыл нам дверь в сокровищницу, и мы смогли увидеть хранящиеся под стеклом святыни. Там хранятся: шип из тернового венца Спасителя, святые мощи апостолов Иакова Алфеева и Иакова, брата Господня, равноапостольной Марии Магдалины, мученика Лонгина Сотника и др.

До праздника оставалось два дня. У нас была возможность поехать к римским святыням. Автобус долго ехал по городу, прежде чем выехал на дорогу, ведущую в Рим…

Многое видится в сопоставлении с прошлым, которое наполнено историческими событиями. Интересно обратить внимание на один исторический факт. Архиепископ города Мир святитель Николай был родом грек. Бари (лат. назв. Barium) основали греки как торговую колонию. В 317 году до Р.Х. его завоевали римляне и присоединили к своей республике. Уже в апостольское время здесь существовала христианская община. По преданию, св. ап. Петр поставил в этот южный италийский городок епископа Мавра, принявшего при императоре Траяне мученичество.

В VIII веке жители Бари выступили против иконоборческой ереси. Правитель города Феодор даже объявил об отделении от Византийской империи. Город и окрестности дали пристанище христианам, бежавшим от преследования еретиков. Об этом напоминают пещерные храмы, сохранившиеся вблизи города. Один из них можно было увидеть на берегу залива Сан-Джованни (Святого Иоанна; назван в честь Иоанна Златоуста), где находится гостиница, в которой мы жили по возвращении из Рима. В одно время Бари завоевали лангобарды. В 847 году эмир Хальфун покорил город. После того как франкский король Людовик II отвоевал город у арабов, он вернулся в состав Византийской империи. В 1071 году он был завоеван норманнами, но духовные связи с Константинополем, по-видимому, сохранялись еще долго. Ко времени перенесения мощей святителя Николая среди населения еще преобладали православные. В современном Бари живет около 337 тысяч жителей. Есть православный приход.

У РИМСКИХ СВЯТЫНЬ.

После шести с половиной часов езды мы подъехали к Риму. Urbe (город), как его называли древние жители, уже был окутан ночной мглой, и при свете уличных фонарей были видны лишь отдельные здания. Aвтобус подвез нас к гостинице Noto, где нас встретил священник русского ставропигиального храма святителя Николая Чудотворца в Риме отец Филипп. Поужинали и расположились на ночлег. Хотя было уже далеко за полночь, решили встать пораньше, чтобы увидеть как можно больше достопримечательностей.

Как мало знает человек, что ждет его даже в ближайшем будущем! Из 60 человек только отец Тихон бывал в Риме. Остальные еще два месяца назад и не думали, что они когда-нибудь будут ходить по тем же улицам, по которым ходили апостолы Петр и Павел, стоять у того места, где (согласно одному из преданий) принял святое крещение первый христианский император равноапостольный Константин Великий, спускаться в подземелье, в котором молились первые христиане.

Идя по современным римским улицам можешь легко на время забыть, что ты живешь в XXI столетии: современность не вторгается так грубо и разрушительно в древнюю часть города, как это произошло, например в Москве. В исторической части мы не увидели ни одного нового здания, ни одной стеклянно-металлической конструкции. Нет и «проспектов», безжалостно перерезающих живое тело города. За 27 веков ни разу не проносилась страшная революционная буря, разрушающая святые храмы, исторические памятники и уничтожающая старые названия улиц и площадей. Наименования виа Сан Григорио (в память св. Григория Великого), виа Порта Сан Себастьяно (в память св. муч. Севастиана), виа дель Форо Романо (улица Римского форума) и другие можно найти на новых и старых картах города.

Знакомство со святынями Рима мы начали с посещения православной церкви. Она освящена в честь святителя Николая Чудотворца. Еще в 1803 году император Александр Павлович издал указ о создании «греко-российской церкви» при Римской миссии. Построенная и освященная в 1823 году, она считалась посольской. После революционного переворота в России церковь лишилась своего здания. Приходилось устраиваться в разных помещениях.

С 1931 года она находится на виа Палестро в здании, которое еще в 1897 году завещала русской церкви в Риме княжна М.А.Чернышева («Палацио Чернышев»). Много сделали для устройства храма: архимандрит Симеон (Нарбеков), княгиня Барятинская и другие благотворители. Чтимым образом храма является Иверская икона Божией Матери, написанная на Афоне в 1901 году. Композиция иконостаса выполнена архитектором К.А.Тоном. Образа на Царских вратах созданы Карлом Брюлловым. Икона святителя Николая на правых дверях алтаря написана Ф.А.Бруни. В храме находится парсуна святителя Иоасафа Белгородского, которая считается его прижизненным портретом.

Пока мы прикладывались к иконам, пришли наши экскурсоводы Татьяна Викторовна и Наталья Васильевна. Эти православные жительницы Рима много нам помогли знакомству с городом. Хочется вместе с другими нашими паломниками поблагодарить их и отца Филиппа за помощь и внимание к нам.

Мы сели в автобус, который повез нас по улицам, на которых стоят здания и памятники, сооруженные еще до Рождества Христова. Этот город был столицей империи, восточным рубежом которой была Месопотамия, а на западе она включала Британию. Исследователи утверждают, что ее население в период наибольшего могущества составляло около 80 миллион человек. Победившее христианство преобразило жизнь, но сохранило культурное и историческое наследие. В этом проявились сила и благородство новозаветной религии. Мы, наверно, мало задумываемся, над тем, что в нашем календаре сохраняются древнеримские названия месяцев: январь, июль, август… Деятели Французской революции пытались взамен их ввести новые названия, но жизнь отменила их декреты.

Весь день мы посвятили знакомству с христианским наследием Рима. Несомненно, благодаря своим святыням, благодатным и неветшающим сокровищам, он является одним из самым великих городов мира. Духовным сердцем Рима являются мощи двух столпов Церкви: первоверховных апостолов Петра и Павла. Так много в городе связано с их трудами и мученическим подвигом.

Оказаться в Риме было желанием апостола Павла. Находясь в 54-57 гг. в Эфесе, он имел намерение, пройдя Македонию и Ахаию, идти в Иерусалим, а затем посетить столицу империи: «Побывав там, я должен видеть и Рим» (Деян. 19:21). Об этом он еще раз писал ок. 58 года христианам Римской Церкви незадолго до своего последнего путешествия из Коринфа в Иерусалим: «Всегда прося в молитвах моих, чтобы воля Божия когда-нибудь благопоспешила мне придти к вам, ибо я весьма желаю увидеть вас, чтобы преподать вам некое дарование духовное к утверждению вашему, то есть утешиться с вами верою общею, вашею и моею» (Рим.1:10-12). В 61/62 г. апостол был уже в Риме, куда он был доставлен в узах. Вериги эти сохранились. Они хранятся в специальной сокровищнице (Cappella delle Reliquie) Собора св. апостола Павла по Остийской дороге. Глядя на эти обычные, грубо сделанные кандалы, испытываешь трудно передаваемое состояние: на какое-то короткое время чувствуешь себя современником того, кто их носил. Лишь небольшое пространство и стекло отделяет тебя от них.

Здесь, в Риме, апостол составил несколько Посланий: ефесянам, колоссянам, 2-е к Тимофею (указание содержится в тексте: 1:17). Послание к своему ученику Павел составил после того, как в первый раз был вызван на суд к Нерону. В тексте об этом он пишет так: «При первом моем ответе никого не было со мною, но все меня оставили. Да не вменится им! Господь же предстал мне и укрепил меня, дабы через меня утвердилось благовестие и услышали все язычники; и я избавился из львиных челюстей» (2 Тим.4:16-17). Павел пишет о своем желании видеть верного помощника в деле благовествования, но, зная о своем скором отшествии из земной жизни, с любовью побуждает к подвигу, потому что «все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы» (2 Тим.3:12). Вся почти двухтысячелетняя история христианства является исполнением этого пророчества. Относится оно как к эпохам преследования Церкви, так и к «мирным временам».

По-видимому, Тимофей не застал в живых учителя, но Господь соединил их не только на Небе, но и на земле: их святые мощи находятся рядом под одним престолом в Соборе святого апостола Павла.

О времени прибытия в Рим апостола Петра мнения сильно расходятся. Есть основание полагать, что он поселился в этом городе после Павла. Плодом пастырских трудов его были 1 и 2 Соборные послания. Указание на это находится в тексте: «Приветствует вас избранная, подобно вам, церковь в Вавилоне и Марк, сын мой» (1 Пет. 5:13). У новозаветных священных писателей словом «Вавилон» называется Рим (Откр.14:8 и др.). Здесь же евангелист Марк со слов апостола Петра написал Евангелие. Мнения этого держались древние христианские писатели (Папий, св. Ириней Лионский, Климент Александрийский).

Об апостольских трудах Петра свидетельствует церковь св. Пуденцианы девы. Находясь в Риме, св. Петр бывал в доме сенатора Пуда (Пуденса) на Эсквилинском холме. Апостол обратил и крестил сенатора, 4-х его детей и 90 домочадцев. Пуд (принял в 67г. св. мученичество; причислен к собору св. 70 апостолов) в своем доме устроил алтарь. По преданию – это первых христианский храм в Риме. Здесь священнодействовал апостол Петр. На этом месте в 145 г. была освящена церковь в память св. мученицы Пуденцианы – дочери св. Пуда. Храм был перестроен в IV веке. Сохранилась мозаика этого времени.

Апостолы Петр и Павел общались между собой. Узы апостола Павла этому не препятствовали. Когда император Нерон начал гонение на христиан, ученики апостола Петра уговорили его покинуть Рим, чтобы не лишиться пастыря. Из любви к ним Петр согласился. Выйдя из города, на древней Аппиевой дороге апостол встретил Иисуса Христа. На вопрос «Куда идешь, Господи?» («Камо грядеши, Господи?»), Спаситель сказал: «Иду в Рим, чтобы снова распяться». Сейчас на этом месте стоит храм («Domine, Quo Vadis?»), в котором имеется копия с камня, на котором отпечатались стопы Господа. Подлинный камень со следами Спасителя находится в церкви св. Севастиана в Риме. Там же находится одна из стрел, которой он был пронзен.

Апостол Петр, узнав волю Спасителя, вернулся, чтобы претерпеть страдания и принять смерть. Он был заключен в Мамертинскую темницу (Carcere Mamertino), которая находится на спуске Капитолийского холма ниже церкви св. Иосифа Обручника (San Giuseppe). За недостатком времени мы не смогли побывать в ней. Воспользуемся рассказом наших отечественных паломников: епископа Порфирия (Успенского), который вел подробный дневник своего путешествия («Святыни земли Италийской», М., 1996, репринт), и настоятеля Православной русской церкви в Риме архимандрита Дионисия (Валединского; ум. в 1960 г. митрополитом Варшавским), составившего очень ценный путеводитель («Спутник русского православного богомольца в Риме», 1912 г.; переизд.:Рим, 2002).

Согласно историку Титу Ливию («История Рима от основания города»), темницу эту построил в 640 г. до Р.Х. четвертый римский царь Анк Марций для устрашения преступников. Самый мрачный нижний этаж, не имевший в древности ни входа, ни света (людей туда опускали через небольшое отверстие) был соооружен шестым царем Сервием Туллием в 578г. до Р.Х. Сюда сажали государственных преступников, осужденных на смерть. В нее были заключены апостолы Петр и Павел.

«В верхней темнице, в которой устроена теперь церковь во имя святого апостола Петра «в Темнице», в стене на стороне от престола, над лестницей, ведущей на нижний этаж, доселе сохранился прикрытый решеткой камень с отпечатавшимся на нем следом лика апостола Петра. По преданию, апостол Петр, втолкнутый в темницу грубыми воинами, ударился лицом об этот камень. В нижнем этаже темницы, где собственно содержались апостолы Петр и Павел, доселе сохранились: небольшой мраморный столб, к которому были прикованы оба благовестника; источник воды, чудесно изведенный апостолом Петром для крещения темничных стражей Прокесса и Мартиниана и 47 заключенных» (архим. Дионисий…, с.86-87). Чудо было совершено потому, что, на месте заточения не оказалось воды, для совершения таинства крещения, когда были обращены к вере стражи и узники.

СОБОР СВЯТОГО ПЕТРА

Из Мамертинской темнице апостолов Петра и Павла повели на казнь. Благоговейная память христиан сохранила место, где апостолы простились. На этом месте по Остийской дороге, которое мы проезжали по пути в собор св. Павла, стоит церковь посвященная обоим апостолам. Апостола Павла привели в загородную местность, которая называется Сальвийские воды. Как римский гражданин, он не мог быть распят. Здесь его обезглавили.

Апостол Петр был отведен на Ватиканский холм, который расположен на правом берегу реки Тибр. На холме находился цирк Нерона. Здесь св. апостол принял мученическую смерть. Здесь исполнились слова Спасителя: «когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил, куда хотел; а когда состаришься, то прострешь руки твои, и другой препояшет тебя, и поведет, куда не хочешь. Сказал же это, давая разуметь, какою смертью Петр прославит Бога. И, сказав сие, говорит ему: иди за Мною»(Ин.21:18-19). Как и Учитель, апостол был возведен на крест, но из смирения просил распять его вниз головой. Здесь же, на этом холме Ватикан, он был погребен священномучеником Климентом Римским и другими верными учениками. Место это благоговейно хранила память римских христиан. Именно на этом месте позднее, когда в 1941 г. проводились раскопки, нашли плиту с краткой и очень выразительной надписью на греческом языке: «Петр здесь».

Первоначально была сооружена небольшая молельня. Она была разобрана, когда св. равноапостольный Константин Великий решил в 326 г. построить первую базилику св. апостола Петра. Храм был довольно большой, имел пять нефов, с годами художественно украшался. В нем у гробницы св. Петра совершал свои моления предстоятель Римской церкви свят. Лев Великий (440-461), о чем рассказывает блаж. Иоанн Мосх в 147-149 главах книги «Луг духовный». Святитель Лев написал патриарху Константинопольскому св. Флавиану письмо с опровержением ересей Нестория и монофизита Евтихия и положил на гробницу св. Петра. Он пребывал в коленопреклоненной молитве и посте, прося апостола исправить возможные неточности. По прошествии сорока дней апостол явился ему во время молитвы и сказал: «Прочитал и исправил».

В другой раз св. Лев находился тоже сорок дней в непрестанной молитве и посте у гроба Петра, прося первоверховного апостола предстательствовать за него пред Богом и испросить отпущение его прегрешений. По прошествии сорока дней апостол явился и сказал: «Я молился о тебе, и прощены тебе все твои грехи, кроме рукоположения. Вот в этом только ты сам должен будешь дать отчет». В этой же базилике другой предстоятель Римской Церкви св. Григорий Великий (590-604) произнес девять бесед на Евангелие. Через 11 с половиной столетий решено было построить на св. мощах более величественный храм.

Тот грандиозный собор св. Петра, который предстал нашему взору за долго до того, как мы приблизились к границе самого крошечного государства мира (площадь – 0,44 кв. км.; население – ок. 1 тыс. чел.), строился 120 лет (1506 – 1626). При его сооружении ярко проявился человеческий гений. Знаменитые зодчие, мастера и художники (Браманте, Рафаэль, Микеланджело, Фонтана, Мадерно и др.) раскрыли здесь данные им Богом дарования. Собор св. апостола Петра – самый большой храм в христианском мире: длина его – 186 м., ширина – 137,5 м., высота купола (вместе со световым фонарем) – 132,5 м., площадь – 15.160 кв. м. Храм вмещает 70 тыс. человек. С большим мастерством он украшен произведениями из золота, серебра, мрамора и др. материалов.

Хотя соразмерность архитектурных пропорций, изящное оформление интерьера, смелость инженерно-строительных решений, несомненно, впечатляют, вскоре, однако, начинаешь чувствовать, что пленяет тебя не это. Душа тянется к святыням, которых здесь много. Они составляют подлинные сокровища не только собора, но и всего Рима. Здесь покоятся св. мощи великих святителей, без которых невозможно представить Вселенскую Церковь: Григория Богослова, Иоанна Златоуста, Григория Великого и Льва Великого.

Пройдя алтари, под престолами которых находятся мощи этих святых, мы подошли к главному месту собора – гробнице великого апостола. Над местом погребения св. Петра сейчас установлен главный престол. Над ним простирается надпись золотыми буквами – слова Спасителя к Своему ученику на греческом языке: «Паси агнцев Моих». Помолившись близ этого святого места, мы вышли из собора и были уже на ступеньках его главной лестницы, когда нам сказали, что с нами желает встретиться епископ – ключарь собора св. апостола Петра.

Мы вернулись в храм. Вскоре пришел викарий папы. Он хотел показать знаменитые памятники собора, но возглавлявший нашу паломническую группу наместник Сретенского монастыря архимандрит Тихон сказал, что мы уже всё осмотрели, и выразил желание увидеть то, к чему нет обычного доступа. Ключарь неожиданно согласился и повел нас к месту погребения апостола Петра. Он долго и подробно рассказывал о гробнице, историю сооружений на этом месте базилик. Затем мы спустились в самое священное место. Здесь было положено тело первоверховного апостола. Во время раскопок была обнаружена небольшая белая колонна – памятник древнейшего надгробия. Она хорошо видна.

Невозможно описать то радостное волнение, которое наполняет сердце. В этой тесной крипте, куда не проникает дневной свет, на мгновение чувствуешь какую-то особую близость к тем, кто приходил на это место молиться у могилы своего любимого пастыря. Закончив рассказ, ключарь Собора сказал, что сейчас он вынесет мощи.

Святые останки апостола Петра 19 веков были под спудом. Строились базилики, но некрополь не вскрывался. В 1952-1965 гг. здесь проводились раскопки. Были обнаружены завернутые в пурпурную ткань с золотыми нитями св. останки апостола. По просьбе римского священноначалия были проведены исторические, топографические, эпиграфические и антропологические исследования, которые подтвердили, что обретенные мощи принадлежат св. апостолу Петру. В частности, было установлено, что кости принадлежат мужчине старше 60 лет, жившему в I веке. Они были уложены в 19 прозрачных ковчежцев.

Епископ-ключарь ушел в глубину крипты, а мы замерли в ожидании его. Когда он появился, в руках у него был ковчег со святыми мощами апостола Петра. Это произошло так неожиданно, что в те минуты мы не смогли в полной мере испытать ту радость, которая пришла потом. Нам сказали, что раньше св. мощи апостола Петра никому не выносили. Сопровождавшие нас экскурсоводы Татьяна Викторовна и Наталья Васильевна – жительницы Рима – были потрясены до слез.

Мы приложились. Душу наполняло чувство благодарности к Господу и Его апостолу. Пропели тропарь и величание святому благовестнику. Потом мы поднялись по лестнице в ту часть храма, где устроен престол.

Мы испросили у викария разрешения пропеть пасхальные песнопения. Под сводами Ватикана у мощей великих православных святых величественно прогремели (а нас было все-таки 60 человек) тропарь Воскресению и Никео-Цареградский Символ веры, быть может, впервые за 1000 лет без еретической вставки Филиокве…

Чтобы полнее описать духовные сокровища Собора, упомянем, что в нем также находятся: Нерукотворный образ Спасителя, отпечатавшийся на полотенце, которое подала Иисусу Христу св. Вероника, когда воины вели Господа нашего на Голгофу; копье, которым воин пробил ребро Спасителя; часть Животворящего Креста Господня.

В соборе св. Петра 44 алтаря. Один из них – в честь св. Вячеслава, благоверного князя Чешского (+ 935; память – 4 марта и 28 сентября). В пределе св. Еразма находятся современные мозаики, изображающие святых равноапостольных великую княгиню Ольгу и великого князя Владимира.

В Риме есть еще один храм, посвященный св. Петру – San Pietro in Vincoli (Святого Петра «в веригах»). Там хранятся цепи, которые чудесным образом упали, когда апостол находился в Иерусалимской тюрьме. К сожалению, посетить эту базилику мы не смогли.

БАЗИЛИКА СВЯТОГО ПАВЛА.

Из собора св. Петра мы поехали св. мощам другого великого проповедника христианства – св. Павла. Чтобы попасть во второй по величине храм Рима, нужно было проехать значительную часть города в южном направлении. По улицам города автобус ехал быстро, не встречая по пути «пробок». Власти города ввели ограничение на движение по римским улицам. Частные машины, если водители не проживают в данном районе города, не имеют права въезжать в центр.

Базилика устроена на месте погребения апостола. Узник знал о приближающейся смерти: «Ибо я уже становлюсь жертвою, и время моего отшествия настало. Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный; и не только мне, но и всем, возлюбившим явление Его» (2 Тим.4:6-8). Место за городом, где был казнен апостол Павел, называется «Три фонтана»: когда упала на землю голова апостола-мученика, забили три источника, которые продолжают источать воду до сегодняшнего дня. Здесь был воздвигнут храм в честь святого, о котором Сам Господь сказал: «Он есть Мой избранный сосуд, чтобы возвещать имя Мое перед народами и царями и сынами Израилевыми» (Деян. 9:15).

Над гробницей апостола Павла св. равноап. Константин Великий в 324 году построил церковь. При последующих царях базилика была расширена и украшена. В июле 1823 страшный пожар разрушил величественный храм, но алтарь со святыми мощами великого апостола огонь не тронул. Базилика была полностью восстановлена и вновь освящена в 1854.

Перед паломником, прибывшим к мощам апостола, сначала открывается обширный красивый портик, состоящий из 150 колонн. В центре его – внушительных размеров мраморная скульптура апостола. Вокруг растут четыре больших пальмы и искусно устроенный цветник с яркими южными цветами. Пройдя двор, мы оказались внутри огромного собора. Внутри он имеет длину 120 м. Ряды колонн делят пространство храма на пять нефов (лат. navis – корабль; продолговатая часть здания).

Большинство храмов Рима представляют собой базилики (от греч. basileus – царь; «царский двор»). В античную эпоху здания такой архитектуры использовались для суда и иных общественных целей. Когда победило христианство и стали воздвигаться церкви, этот тип зодчества был воспринят как наиболее приемлемый при построении храмов. Внутри могло удобно расположиться множество молящихся.

Накануне нашего посещения собора сопровождавшая нас по городу Татьяна Викторовна позвонила настоятелю базилики с просьбой разрешить нам приложиться к св. мощам. Он обещания не дал – сказал, что группа очень большая, окончательно ответит, когда мы приедем. Как только мы вошли в храм, экскурсовод направился к настоятелю. Но тот уже шел навстречу с ключом, чтобы открыть дверцу ограды, окружающей престол. Мы с чувством радости и благоговения приложились к мощам св. апостола Павла. Под этим же престолом рядом покоится тело верного ученика «апостола языков» – св. апостола от 70-ти Тимофея. Вспоминается начало Послания к колоссянам: «Павел, волею Божиею Апостол Иисуса Христа, и Тимофей брат» (1:1). Паломники пропели тропари: св. Пасхи, апостолам и величание.

Через красивый внутренний двор мы прошли в сокровищницу, которая является по количеству и значимости святынь одной из самый богатых в Риме. Здесь находятся часть Животворящего Креста Господня; вериги апостола Павла; часть его посоха; глава апостола Анании; глава апостола Епафраса; частицы мощей многих святых: апостола Иакова, брата Господня; преподобного Алексия, человека Божия; св. прав. Анны, матери Пресвятой Богородицы; апостола Варфоломея; апостола Иакова Зеведеева; апостола и первомученика Стефана; священномученика Дионисия Ареопагита; священномученика Власия; мученицы Фотины, самарянки; свят. Августина, еп. Иппонийского и др. В полукуполе собора особую иконографическую ценность представляет мозаика V века, на которой изображены Спаситель с Евангелием, Матерь Божия, апостолы.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

76

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

продолжение...
Снег на Эсквилинском холме – Собор в Латеране – Святая лестница – Авентин – Катакомбы – Город – Колизей – Праздник – Помпеи – Возвращение

Рим, как и Москва, расположен на семи холмах. Они составляют Септимонциум (septem – семь, mons – холм; семихолмие): Авентин, Веминал, Квиринал, Капитолий, Палатин, Эсквилин, Целий. На Эсквилине находится третья из четырех самых больших базилик Рима, считающихся папскими, – Санта Мария Маджоре. Последнее слово означает «большая», т. е. самая крупная из посвященных Божией Матери. Ее еще называют Санта Мария делла Неве («на снегу»). Построена она была в 352г. при св. Ливерии, папе Римском, на средства пожертвованные вельможей Иоанном. Он был бездетен. Будучи мужем благочестивым, хотел передать деньги на дела, угодные Богу. Патрицию Иоанну и папе Ливерию в одну и ту же ночь явилась Божия Матерь и повелела построить храм на том месте, где выпадет снег. На другое утро св. Ливерий и Иоанн узнали, что на Эсквилинском холме выпал снег. Это было 5 августа, в один из самых жарких месяцев в Риме. Когда мы вошли в этот красивый храм, украшенный фресками различных эпох, увидели старинную мозаику XIII в.: св. Ливерий разгребает лопатой снег.

Папа Сикст III (432-440) пожелал придать базилике величественный вид и великолепие. В последующие века выдающиеся мастера трудились над украшением храма. Особую ценность представляют мозаики V века – 27 картин на ветхозаветные темы: сященник Бога Всевышнего Мелхиседек подносит патриарху Аврааму хлеб и вино; Авраам встречает трех Ангелов; Исаак благословляет Иакова; пророк Моисей в разные периоды его жизни и др.

Одна из главных святынь собора – чудотворная икона Божией Матери, которая по преданию была написана св. ап. Лукой. Во время эпидемии чумы, свирепствовавшей в 590 г., с нею был совершен крестный ход. Несший икону святитель Григорий Великий над мавзолеем Адриана увидел Ангела вкладывавшего в ножны карающий меч. Моровая язва сразу же прекратилась. Башня была переименована в Замок святого Ангела. На крыше была установлена бронзовая статуя св. Архангела Михаила. После чуда икона Божией Матери получила нынешнее название – Спасение народа римского (Santa Maria Salus populi romani).

На высоких четырех столпах из позолоченной бронзы, обвитых пальмовыми ветвями, высится сень над главным престолом. Под этим алтарем устроен нижний предел, в который ведут две мраморные лестницы. Здесь над престолом в шкафу хранятся ясли из Вифлеемского вертепа. В них лежал в рождественскую ночь Богомладенец Иисус. Привезены они были из Палестины в 642 г. Пять досок, составлявших ясли, сейчас хранятся в разобранном виде, сложенные вместе. Мы не смогли их увидеть. Они доступны богомольцам только один день в году – 25 декабря. Здесь же под престолом находятся мощи св. апостола Матфия, который был избран после Вознесения Господа вместо отпавшего Иуды-предателя. Об этом рассказывает книга Деяний св. Апостолов (1:21-26). Рядом находятся мощи св. апостола от 70-ти св. Епафраса, которого св. ап. Павел называет «возлюбленным сотрудником нашим» (Кол.1:7).Он жил в Риме, когда там находился в узах ап. Павел. В этой же гробнице находятся св. мощи блаж. Иеронима (+419 г.). Этот аскет, переводчик Священного Писания на латинский язык и экзегет подвизался в пещере близ Вифлеема. Мощи его были привезены вместе со святыми яслями в 642 г .Хочется отметить, что св. Иероним происходил из славянского города Стридон (на границе Далмации и Панонии).

СОБОР В ЛАТЕРАНЕ

На месте, где сейчас возвышается базилика в честь св. Предтечи, которая входит в число четырех кафедральных соборов Рима (самых больших и богатых святынями), находился дворец консула Плавтия Латерана. Имп. Максимиан подарил его своей дочере Фавсте, которая была женой св. имп. Константина. Первый христианский царь в 324 г. превратил дворец в церковь. Первоначально базилика была освящена папой римским св. Сильвестром в честь Всемилостивого Спаса. Позже собор был посвящен св. Пророку, Предтече и Крестителю Иоанну. Поэтому он сейчас называется San Giovanni in Laterano. Храм несколько раз перестраивался. Самую большую реконструкцию произвел в 1646-49 гг. Лоренцо Бернини. Позже этот выдающийся архитектор создал колоннаду площади св. Петра, изумляющую своим размахом.

Наших паломников, как в в других базиликах, которые мы посетили, интересовали общехристианские святыни. Здесь хранятся честные главы первоверховных апостолов Петра и Павла. Под главным престолом находится доска, на которой совершал евхаристию ап. Петр. В соборе есть святыня, глядя на которую богомолец испытывает особые духовные переживания. С южной стороны собора за престолом, где в православных храмах горнее место, в пределе Святых Тайн на большой высоте за специальной решеткой находится столешница от того священного стола, за которым Спаситель наш совершил с учениками Тайную Вечерю и впервые причастил апостолов. Над престолом простирается сень, установленная на позолоченных бронзовых колоннах. Они стояли в Иерусалимском храме. Привез их в качестве трофея Тит после взятия в 70 г. святого города.

В полукуполе за нижним престолом, посвященном св. апостолу и евангелисту Иоанну Богослову, находятся замечательные мозаики времен св. Константина. На них изображены: Спаситель с десятью ангельскими чинами, Божия Матерь, святые. Из предела Святых Тайн дверь ведет во дворик, где по существующим описаниям, хранятся святыни, одно упоминание которых оживляет в сознании евангельские образы: верхний обруч устья колодца Иакова, над которым Христос беседовал с самарянкой; плита, на которой распявшие Спасителя воины метали жребий о Его одежде; две половины колонны из Иерусалимского храма, рассевшейся в момент крестной смерти Господа (Мф. 27:51). Во дворик этот мы не попали. Не смогли зайти и в ризницу собора, где находятся духовные сокровища: часть крови и воды, истекшие из прободенного правого ребра Иисуса; кусок лентиона, которым Спаситель отер ноги ученикам на Тайной Вечери; часть багряницы, в которую был одет во дворе Пилата взятый под стражу Иисус; часть волос Божией Матери; часть Ее ризы и др. святыни.

Чем больше в римских храмах мы встречали общехристианские святыни, чем сильней было наше желание приблизиться к ним, облобызать их, тем ясней обозначалась глубокая разница между православием и католицизмом в отношении к святыням. Православные люди прежде всего видят в них цельбоносный источник духовного и телесного врачевания. Мы тянемся к ним, потому что не только богословски, но и опытно знаем, что через них подаются благодатные силы. Человек с верой и молитвой приступающий к ним, очищается и освящается. Потому так трудно бывает больного, одержимого демоном, подвести к ним. Сколько было исцелений бесноватых от святых мощей и чудотворных икон. Католики, несомненно, чтут мощи угодников Божиих и иконы. Но видя как часто святыни бывают не доступны верующим людям, отгорожены не снимаемым стеклом, помещены в реликвариумы, сознаешь, как сильно дух восточного христианства отличается от западного. Причины гораздо глубже, чем кажутся. В духовном складе западного христианина заметно проявление рационализма. В этом источник происходящего уже несколько веков обмиршвления религиозной жизни у католиков.

СВЯТАЯ ЛЕСТНИЦА

Братия поднимается по святой лестнице в церкви св. муч. ЛаврентияБратия поднимается по святой лестнице в церкви св. муч. Лаврентия

На той же площади св. Иоанна находится базилика священномученика архидиакона Лаврентия. Мощи этого чтимого не только в Европе, но и у нас в России, святого находятся в другом его храме. Упомянутый нами храм замечателен тем, что в нем находится великая святыня – лестница в 28 ступеней (La Scala Santa). Ее привезла св. равноапостольная Елена из Иерусалима. Это лестница претории – дворца Понтия Пилата. По ней окровавленного и измученного Спасителя после смертного приговора низвели вниз и повели на Голгофу. Ее касались стопы Господа, на нее капала Его Кровь. Лестница сверху покрыта деревянными ступенями, но в тех местах, где сохранилась кровь Иисуса Христа, там устроены застекленные круглые отверстия. Люди с особым благоговением целуют их. По святой лестнице люди поднимаются только на коленях. Она ведет на второй этаж базилики.

АВЕНТИН

Холмы Рима невысокие. Находясь среди городских построек, не чувствуешь, что стоишь на горе. Когда же стоишь на Авентине, то видишь внизу с западной стороны Тибр. А вдали за ним Трастевер – часть города, имеющая не только свои традиции, но даже особый диалект. Тибр, разделяющий Рим на две неравные части, по-итальянски – Тевере. Трастевер означает Затибрие, Аналогичные топонимы хорошо известны: Заиордание, Замоскворечие.

На Авентине мы посетили храм, посвященный очень почитаемым в православном мире святым: муч. Вонифатию и преп. Алексию человеку Божию. Базилика построена на месте дома и двора богатой женщины по имени Аглаида. У нее был молодой раб Бонифатий, который стал мучеником. Житие его хорошо известно православным людям. Сохранился колодец, из которого черпали воду слуги Аглаиды. Он сейчас находится в пределах храма. Сто лет спустя во время императоров Аркадия и Гонория в доме, стоявшем рядом, жила супружеская чета (патриций Евфимиан и Аглаида), у которой родился сын Алексий. К этому времени на месте дома мученика Вонифатия был построен храм. В нем и венчался юноша Алексий. Но в брачную ночь он покинул дом и добрался до Едессы. Алексий раздал все, что имел, облачился в нищенские одежды и простоял 17 лет на паперти церкви Пресвятой Богородицы. В храме была икона Божией Матери, от которой пономарь церкви услышал чудесный голос, повелевавший ввести в церковь «человека Божия, достойного Царствия Небесного, ибо молитва его как кадило, свободно восходит пред лицем Божиим». Желая избежать славы, Алексий удалился. Вернувшись в Рим, он как нищий прожил под лестницей 17 лет. Умер он в 417 г. Перед смертью оставил письмо, в котором рассказал о себе.

На месте упомянутых домов и части двора сейчас стоит большой храм. Под главным престолом находятся св. мощи муч. Вонифатия и преп. Алексия. Они доступны богомольцам. Мы приложились к ним. Спели тропари святым. Хотя уже наступило вечернее время, было малолюдно. Мы не торопились. Можно было спокойно помолиться. В отдельном пределе на стене висит Едесская икона Матери Божией – тот самый образ, от которого был голос пономарю. Святыня эта, по преданию, была написана св. апостолом Лукой. Бежавший от арабов митрополит Дамасский Сергий привез ее 977 г. в Рим. Висит она высоко, приложиться к ней не возможно. Мы помолились Матери Божией. Сделали фотографии. Сохранилась лестница, под которой прожил много лет св. Алексий. Сейчас она висит на стене внутри базилики.

Из храма, прежде чем выйти на улицу, попадаешь во двор, покрытый травой. Может быть такая же трава росла на этом дворе, когда играл на нем мальчик Алексий. Площадь и улица около базилики также напоминают о жившем здесь угоднике: piazza S. Alessio, via S. Alessio.

КАТАКОМБЫ

Без катакомб невозможно представить историю римского христианства первых трех веков. Этим греческим словом (kata – вниз; kumbos – свод, подземелье) обозначены места погребений и тайных богослужений христиан в эпоху гонений. Они представляют собой подземные коридоры (параллельные и пересекающиеся). В стенах устраивались прямоугольные ниши. В них клали завернутые в погребальные пелены тела почивших (в большинстве мучеников и мучениц). Могилу плотно закрывали плитой, на которой было написано имя почившего. Иногда делались рисунки и эпитафии, свидетельствующие о высокой вере в будущую жизнь со Христом; например: «Spes in Christo, Spes in Deo, Spes in Deo Christo» («Надежда на Христа, надежда на Бога, надежда на Христа Бога»); «Верую, что в последний день Господень восстану». День кончины они праздновали как день рождения в будущую жизнь.

Время сокрыло от нас историю создания этих необычных сооружений. Исследователи обладают лишь возможностью реконструировать ее, а не описать по документам, которыми они не располагают. Церковная археология, основателем которой в Италии был Дж. Б. Росси (1822 – 1894), много сделала для изучения катакомб, которых было несколько десятков (более 60-ти). Изумляет протяженность подземных коридоров – более 500 километров. В них было погребено более 2-х миллионов христиан. Большинство их приняло святое мученичество. Факты эти выразительны. Они красноречиво свидетельствуют и о масштабах распространения христианства и о той великой борьбе, которая предшествовала полной победе учению Христа. Живший на рубеже II и III столетий апологет Тертуллиан писал, обращаясь к язычникам: «Мы недавние. Но мы наполнили вашу империю, ваши города, ваши острова, ваши племена, ваши казармы, дворцы, собрания и сенат».

Наши поломники смогли посетить только катакомбы св. Каллиста, расположенные в южной направлении. Автобус вез нас по самому древнему пути – знаменитой Аппиевой дороге, построенной цензором Аппием Клавдием в 312 г. до Р.Х. Она называется regina viarum (царица дорог). В Деяниях св. Апостолов (28:15) упоминается Аппиева площадь. Это был городок примерно в 60 км от столицы. Здесь братья-христиане встретили великого благовестника Павла, которого вели на суд кесаря. Пройдя еще 15 км. апостол-узник и сопровождавшие его пришли в местечко, называвшееся Три гостиницы. Еще одна группа христиан вышла им на встречу. «Увидев их, Павел возблагодарил Бога и ободрился»(28:15).

Прежде чем спуститься в прохладу древнего подземелья, мы полюбовались красотой окружающей местности. Живописные кипарисовые аллеи, строгие линии уже покрывшихся густой яркой зеленью кустов, спокойное майское солнце усиливали то радостное настроение, которое было у нас с утра.

Медленно спускаемся вниз. Хочется испытать, хотя бы на минуту, те же чувства, какими жили братья и сестры по вере. Восемнадцать или девятнадцать столетий, нас отделяющие, не имеют значения. Время, столь разрушительное для всего земного, не имеет власти над духовным миром. Ему даны иные законы. Люди, жившие и молившиеся в этих катакомбах, родились раньше нас, но сейчас мы современники. Мы члены одной Церкви: они уже на Небе, а мы пока стремимся к ним. Но нас связывают духовные узы, мы составляем единое Тело Христово – святую Церковь.

Катакомбы, в которые вел нас экскурсовод-итальянец, уверенно говоривший по-русски, называются по имени папы Каллиста (217 – 222). Когда он был архидиаконом, папа Зеферин (199 – 217) поручил ему устроить усыпальницу предстоятелей Римской церкви. Стараниями архидиакона была сделана специальная крипта Пещера пап, в которой было погребено 12 пап. Некоторые из них (Сикст, Гаий, Стефан) прославлены в лике святых как священномученики. В катакомбах папы Каллиста мы посетили еще две известные крипты. Одна из них – в память св. мученицы Цецилии (иногда: Кикилия). Здесь было место упокоения святой, показавшей замечательный образец чистоты, целомудрия и христианской стойкости. В 812 г. она явилась папе Пасхалию I и указала на место, где находятся ее мощи, которые считались утраченными. Было найдено ее нетленное тело. Сейчас св. мощи находятся в церкви св. Цецилии в Трастевере. Тамже можно увилеть изваяние святой, выполненное С.Мадерно в 1600 г. Скульптор изобразил святую такой, какой увидел ее нетленное тело, когда гробница была открыта в 1599 г. В крипте в настоящее время находится копия скульптуры. В усыпальнице св. Цецилии сохранилась часть фесок III–IV вв.

В пещере Святых Тайн интерес вызывают древние символические изображения таинств Крещения и Причащения (III в.).

В гостиницу мы вернулись вечером. После ужина отец-наместник благословил желающих посмотреть вечерний Рим. Однако немногие воспользовались такой возможностью. После всего увиденного и пережитого в этот незабываемый день хотелось покоя. Нужно было восстановить силы. Новый день начался рано. Был канун праздника святителя Николая. Необходимо было ко всенощному бдению вернуться в Бари. Последние часы в Риме!

ГОРОД

Автобус должен был прибыть к гостинице ко времени нашего отъезда. В Колизей решили идти пешком. Время было дорого, но представилась возможность лучше увидеть город. Шли долго. Проходили улицы и площади. Рим предстал иным, чем через стекло быстро движущейся машины. Было время не только всмотреться в настоящее, но и вспомнить прошлое. Вокруг нас был город, жизнь которого началась 2 тысячи 756 лет назад. Он знал долгую, казавшуюся нескончаемой, земную славу, затмившую славу многих великих городов. Ему суждено было и другое: увидеть себя одряхлевшим и униженным. Аларих, вождь вестготов, одного из тех народов, которых римляне презирали как варваров, в 410 г. после третьей осады пленил и разграбил Рим. Но он не был сожжен, разрушен и уничтожен, как Ниневия, Вавилон и другие. Победитель Рима, опустошил его, но, не найдя в нем продовольствие, направился в Африку, бывшей житницею Рима. По дороге он вскоре заболел и умер в Калабрии. Вестготам пришлось хоронить своего вождя в чужой стране. Желая сохранить могилу от разорения, они изменили течение реки Бузент, похоронили там Алариха , а потом вернули реку в прежнее русло.

Рим продолжал жить. Исторические невзгоды умножались, но римляне не считали город обреченным. Большинство жителей были уже христианами, а последователи Спасителя мира знают, что судьбы не только людей, но и городов и народов находятся в руках Божиих. Города сохраняются или исчезают не по исторической случайности, а по воли Божественного Промысла. Нам открыто это Священным Писанием: «И Вавилон, краса царств, гордость Халдеев, будет ниспровержен Богом, как Содом и Гоморра» (Ис.13:19). Господь через св. пророков возвещает свой приговор и другим городам и народам: Тиру, Сидону, Едому, Египту и др. Рим не разделил их участи. Святые апостолы Петр и Павел вместе с неисчислимым сонмом мучеников хранили город. В 452 г. к Риму подошел предводитель гуннов Аттила, совершивший несколько опустошительных походов в Галлию, Сев. Италию. Император Валентиан, хотел бежать из Рима. Святитель папа Лев Великий без страха вышел навстречу грозному кочевнику, который говорил, что там , где прошел его конь, трава расти не будет. В Соборе св. Петра мы видели фреску, на которой святитель, находясь в стане гуннов, указывает вверх, где в небесной вышине находятся апостолы Петр и Павел, сказал, что город будут защищать они. История свидетельствует, что Аттила, не тронув город, ушел из под его стен. Позже он сказал: «два светлых мужа держали предо мною обнаженные мечи, грозя смертью».

Христианские святыни Рима – духовные сокровища, и ими продолжает жить город; они участвуют в его исторической судьбе. Об этом говорит святитель Иоанн Златоуст: «Я желал бы увидеть гроб, в котором положено оружие правды, оружие света, члены ныне живые, но мертвые тогда, когда находился Павел в живых, члены, в которых жил Христос, члены распятые миру, члены Христовы, во Христа облеченные, храм Духа, святое здание, члены связанные Духом, пригвожденные страхом Божиим, носящие на себе язвы Христовы. Это тело ограждает Рим. Оно надежнее всякого укрепления и бесчисленных стен. А с ним и тело Петра, потому что Павел почитал Петра еще при жизни: взыдох соглядати Петра (Гал.1:18), говорит он .Поэтому благодать удостоила его и после смерти быть с Петром под одним кровом» (Бесед. на Посл. к Рим. XXXII. 4). И без этих святынь он, наверно, продолжал бы существовать физически, но лишился своего исторического лица; стал бы современным супергородом, как Нью-Йорк или Токио, похожим на безбрежный людской океан.

КОЛИЗЕЙ

От площади Санта Мария Маджоре, пройдя несколько улиц древнего города, на которых сохранилось много строений классического Рима, мы вышли на одну из самых широких городских путей – улицу Императорских форумов (via dei Fori Imperiali). Эта широкая (30 м.), но не очень протяженная (850 м.) городская артерия соединяет площадь Венеции с Колизеем. Ее проложили в 1932 г., соединив несколько небольших улиц. Когда приближаешься к Колизею, проходишь мимо форумов: справа находится форум Римский, а слева императорские. Впереди Колизей. При виде его, так хорошо знакомого по фотографиям, трудно удержаться от волнения. Здесь пролилась кровь великого множества святых. Сколько их было мы не знаем. Откроется в будущем. На Суде.

Римский амфитеатор ( греч. amphi – вокруг, theatron – театр), получивший название Колизей (поблизости стоял колосс; лат. colosseus – громадный) является одним из самых выдающихся сооружений древнего мира, превосходящее другие не только размерами, но новизною и смелостью инженерных и архитектурных решений. Он имеет форму эллипса. Большая ось его имеет длину 188 м., а малая – 156 м.;периметр амфитеатра – 527 м. В высоту он достигает 57 м. Большим достижением было широкое применение арок и крестовых сводов. На зрительных местах размещалось около 50 тыс. В ненастье над всем этим сооружением с помощью лебедок натягивался гигантский тент. Арена была деревянная, посыпанная песком. Ее часто меняли, потому что она пропитывалась кровью людей и животных. Можно увидеть шахты под ареной. По ним с помощью подъемников доставляли на арену диких животных. При сооружении Колизея проявился строительный гений римлян. Как строители они превосходили греков. Работы начались при имп. Веспасиане в 72 г., а закончились в 80 г в правление Тита Веспасиана. Строили евреи, приведенные в Рим Титом после прекращения Иудейской войны 66 – 70 гг. Шествие пленных изображено на одном из барельефов триумфальной арки Тита. Воины несут трофеи. Хорошо виден семирожковый светильник из Иерусалимского храма.

После первого впечатления от этого сооружения, вызывающего мысли о тех дарованиях и силах, которыми Бог наделил человека, вскоре приходят совсем другие. Изумляешься еще больше, когда думаешь о том, что это место, где лилась кровь и погибало в день несколько сот человек, было любимым местом отдыха римлян. После открытия Колизея празднование продолжалось более 3 месяцев. Погибло множество людей и около 5 тыс. диких зверей. Трагедии придавали эффект посредством различных фальшивых церемоний. Например, перед тем, как начать убивать друг друга, стоявшие на арене должны были обратиться к императору: ave, Caesar, morituri te salutant («будь здоров, кесарь, идущие на смерть приветствуют тебя»). Как объяснить это услаждение кровью и зрелищем умирающих людей и животных. Колизей как в фокусе показывает духовную нищету языческого мира при блеске его внешней жизни. Это несомненно. Но задумываясь над тем, что происходило на этой огромной арене, хочется полнее понять эту жажду крови. Нет ли здесь чего-то более глубокого и печального? Неожиданно приходит параллель. Кто основал первый город на нашей земле? Братоубийца Каин. «И пошел Каин от лица Господня и поселился в земле Нод, на восток от Едема. И познал Каин жену свою; и она зачала и родила Еноха. И построил он город; и назвал город по имени сына своего: Енох»(Быт 4:16-17). Бог назначил человеку Сад. Но он через грехопадение лишился его. Старший сын наших прародителей, прибавив к этому греху, страшное преступление, создал город. Рим тоже основан братоубийцей. Когда Ромул строил город на холме Палатин, Рем перепрыгнул через ограду. Основатель Рима убил своего брата. Самые первые, самые древние стены «вечного города» политы кровью.

Но нет ничего фатального. Христианство разрушило языческие заблуждения о роке. Римляне язычники вели свое родословие от Ромула. Они услаждались видом чужой смерти. Римские христиане, которых становилось все больше и больше, вели свое родословие от Иисуса Христа, Который пришел в этот мир, чтобы победить и разрушить царство смерти. Христиане также пролили кровь на арене Колизея, но не чужую, а свою. Римский амфитеатор стал местом мученических подвигов последователей Христа при имп. Траяне (98 – 117). С именем этого незаурядного по своим военно-статегическим и административным дарованиям правителя связано третье гонение на христиан. Инициаторами первых двух были Нерон (54 – 68) и Домициан (81 – 96). Первым или одним из первых мучеников на арене Колизея стал 20 декабря 107 г. епископ Антиохи св. Игнатий Богоносец. По своей высокой святой жизни он сподобился слышать небесное пение. После этого он ввел в церковную жизнь антифонное пение. По дороге в столицу империи он узнал , что римские христиане намерены добиваться отмены царского приговора о смертной казни. В письме он просил не делать этого. Известны слова его письма, в котором выражено великое желания стать жертвой ради Иисуса Христа: «Я Его пшеница и буду смолот зубами зверей, чтобы быть Ему чистым хлебом». Со священномученика Игнатия Богоносца начинается неисчеслимый ряд добропобедных мучеников. Миланский эдикт (313 г.) св. Константина Великого положил конец гонению на христиан в империи. За два столетия в Колизее приняло святое мученество великий сонм христиан. Тайновидцу св. ап. Иоанну Богослову была открыта участь св. страдальцев за Христа: «И, начав речь, один из старцев спросил меня: сии облеченные в белые одежды кто, и откуда пришли? Я сказал ему: ты знаешь, господин. И он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца»(Отк. 7:13-14).

На арене Колизея, которая частично восстановлена, мы пропели тропарь и величание мученикам. В таком месте душа чувствует духовную связь с теми, к кому обращена молитва.

ПРАЗДНИК

В полдень 21 мая мы выехали из Рима. Автобус, прежде чем окончательно увести паломников из Рима, приблизил нас к его сердцу – гробнице св. апостола Петра. Проехав по мосту, соединяющему два берега сильно обмелевшего Тибра, мы обогнули соборную площадь с южной стороны и повернули на извилистую улицу Григория VII. Названа она по имени папы, у которого в Каноссе в январе 1077 г. император Священной Римской империи униженно просил прощение. С нее мы повернули на юго-восток и поехали в Бари. Через семь с половиной часов мы были на всенощном бдении в православном храме святителя Николая Чудотворца. Службу возглавлял епископ Тамбовский Феодосий.

Церковь, где проходило бдение, была построена в 1913 г. как подворье Императорского Православного Палестинского общества, председателем которого после мученической кончины основателя вел. кн. Сергия Александровича, была св. преподобномученица Елизавета Федоровна. Земля под строительство была в 1911 г. приобретена стараниями священномученика Иоанна Восторгова.

После службы автобус повез нас вдоль Адриатического моря. Разместились мы в гостинице, расположенной на берегу залива Сан Джованни. Радостно было узнать, что эта живописная местность носит имя св. Иоанна Златоуста.

Все были уставшие. Ночь ожидалась короткой. Надо было встать рано. Архимандрит Тихон сказал, что нужно приехать в базилику не позже 7 ч. утра, чтобы успеть до начала службы приложиться к св. мощам. Когда мы вошли в храм, в нижнем помещении уже было много народа. Однако все смогли приложиться к мироточивым останкам св. Угодника и помолиться у гробницы.

Многие приехавшие священники по просьбе Владыки Феодосия стали исповедывать. В такие праздники причащается почти весь храм. Помню, подошла девочка. Женщина, с которой она приехала, сказала, что отроковица знает только по-румынски. Так как предстояла исповедь, то переводчик не имел права присутствовать. Румынского языка я не знал. Они пошли к другому священнику.

Когда прибыл архиепископ Екатеринбургский Викентий, началась праздничая Божественная литургия. Служили два архиерея и несколько десятков священнослужителей. Наместник Сретенского монастыря архим. Тихон сделал первый возглас «Благословенно Царство…». Праздничная Литургия началась. Пели два больших хора: Св. Троицкой Сергиевой лавры и братский хор нашего Сретенского монастыря. Весь нижний храм заполнен богомольцами. После Литургии был совершен праздничный молебен святителю Николаю Чудотворцу. Когда служба закончилась, народ продолжал оставаться в храме, у святых мощей. Не хотелось уходить.

Мы вышли из базилики и пошли к автобусу. Машина еще не приехала. Вся наша большая группа стояла на набережной Императора Августа. Сейчас уже невозможно сказать, кто первым заметил высоко над нами необычное явление. Небо над городом было закрыто тучами. Везде шел дождь, и только над храмом небо было чистым. Сияло солнце, а вокруг него – большое ровное кольцо радуги. Сколько живу, ни разу не видел подобного явления. Все были обрадованы и изумлены. Стали обсуждать, как сделать фотоснимок. Нужно было навести объектив прямо на солнце. Фотография получилась. Вернувшись в Москву, я открыл энциклопедию: «Радуга, разноцветная дуга на небосводе. Наблюдается, когда Солнце освящает завесу дождя, расположенную на противоположной от него стороне неба».

Мы вернулись в гостиницу. Пообедали, отдохнули и поехали в маленький городок Алберобелло. Он стоит на гористой местности. Улицы довольно круто идут вверх . идя по одной из них мы были обрадованы, увидев базилику св. мучеников Космы и Дамиана. Мы вошли в храм. Пока осматривали его, пришел настоятель, который рассказал через переводчика о св. мощах мучеников. Мы помолились им, но к мощам приложиться не смогли: они в особой нише за стеклом. Там же стоят два скульптурных изображений святых угодников. Настоятель также сказал, что православные люди из Москвы уже посещали базилику. От них он узнал, что в Москве есть храм этим святым.

Достопримечательностью Алберобелло являются небольшие домики с конусным верхом. Экскурсовод сказал, что раньше они складывались без какого-либо связывающего раствора. Хозяева их могли в короткое время разобрать. Делалось это, как утверждают, в ожидании сборщиков налогов. Может быть так и было, но сейчас это вполне современный городок. Жители знают, что нужно туристам и охотно и ожидают их. Конусные крыши стали декоративной строительной деталью. Мы остались ужинать. Многим впервые пришлось попробовать осьминогов. В гостиницу возвращались в сумерках. Машина быстро мчалась по пустынной дороге. Внизу чернела долина. Виднелись редкие маленькие, как звездочки, огоньки.

ПОМПЕИ

В день нашего возвращения мы посетили Помпеи. Этот теперь уже мертвый город каждому известен со школьных лет. При его упоминании многие, наверно, вспоминают картину К.Брюллова «Последний день Помпеи» и стихи А.С.Пушкина:

«И стал последний день Помпеи
Для русской кисти первым днем».

Сейчас это небольшой населенный пункт в Южной Италии, в котором живет свыше 23 тыс. жителей. Рядом с ним находятся руины древнего города Помпеи, который был засыпан пятиметровым слоем пепла в результате извержения вулкана Везувия 24 августа 79 г., когда в Риме правил Тит Флавий Веспасиан. Этот единственный в материковой Европе вулкан остается непотухшим. После 79 г. было более 50 извержений (последнее в 1957-59 гг.), но они не были столь страшными, как в тот год, когда погибли Геркуланум и Помпеи. Очевидцы видели в тот день над Везувием огромную грибовидную тучу, которая стала опускаться. Тьма покрыла землю. Эта необычная ночь длилась сутки. Одновременно пошел дождь раскаленного пепла и кусков пемзы. Произошло землетрясение, в результате чего образовались большие трещины в земле. Многие жившие в городе смогли уйти. В этот день погиб римский ученый, автор энциклопедического труда «Естественная история» (37 кн.). Он занимая должность префекта Мизенского флота, выполняя свой служебный долг поспешил на помощь жителям. Причиной смерти был удушливый серный газ, вырывавшийся из трещин земли. Прошли столетия. Бури и ветры образовали над застывшим пеплом плодородный слой. Появилась трава, потом и сады.

Раскопки погребенного города начались в 1748 г. Привлекала внимание большая впадина правильной формы. В результате расчистки был открыт античный амфитеатр. Постепенно удалось раскопать остатки городских стен 5 – 4 вв. до Р.Х., театр, идольские капища, рынки, форумы (6 и 2 вв. до Р.Х.), бани, жилые дома, тротуары, площади.

Когда мы обошли почти весь городок, экскурсовод– переводчик (итальянка, жительница Неаполя) привела нас к целому кварталу, где жили блудницы (археологи это установили на основе сохранившихся настенных изображений). Отец Тихон решительно сказал, что туда мы не пойдем. Женщина-экскурсовод этому удивилась, потому что другие никогда не отказывались смотреть эту часть города-музея. Думаю, что решение было совершенно правильное. Духовный мир невидимо, но реально воздействует на мир физический, телесный. Богоугодная святая жизнь все вокруг освящает. Нам об этом свидетельствует Священное Писание: «Бог же творил немало чудес руками Павла, так что на больных возлагали платки и опоясания с тела его, и у них прекращались болезни, и злые духи выходили из них». Если же люди живут порочно, оскверняются смертными грехами, то и окружающий их мир оскверняется. Об этом говорят священные писатели и святые отцы: «А других страхом спасайте, исторгая из огня, обличайте же со страхом, гнушаясь даже одеждою, которая осквернена плотью»(Иуд.1:23). Состояние это может длиться очень долго. Скверна сама «со временем» не исчезает. Только благодать Божия истребяет ее, если совершается молитва и правильная духовная жизнь.

Есть мнение, что города Помпеи и Геркуланум разделили участь ханаанских городов Содома и Гоморры. Решить это мы не можем. Весь языческий мир был в сильной степени развращенным, но бедствие обрушилось на них. Уместно вспомнить слова Господа: «Или думаете ли, что те восемнадцать человек, на которых упала башня Силоамская и побила их, виновнее были всех, живущих в Иерусалиме? Нет, говорю вам, но, если не покаетесь, все так же погибнете» (Лк.13:4-5).

Знакомство с мертвым городом закончилось. Через несколько часов улетал наш самолет. Предстояло пересечь Италию от Неаполитанского залива до Адриатического моря. Мы сели в автобус…

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Аэропорт в Бари. Проходим через все, ставшие уже привычными формальности: проверка, досмотр, контроль. Не может возникнуть сомнений в необходимости этого. Но трудно удержаться от грустных мыслей: какие резкие сдвиги произошли в нравственной жизни человечества всего лишь за несколько десятилетий! Что-то надломилось и вряд ли уже восстановится. Лет 35 назад я часто летал к родителям на самолете. Хорошо помню это время. Было спокойно.

Ожидание кончилось. Борт, как любят говорить военные, стоял в ожидании пассажиров. Шум работающих двигателей. Самолет, словно огромная машина, медленно едет по бетонному полю. Выруливает на взлетную полосу. Шум становится резким и сильным. На короткое время самолет останавливается, а уже через несколько секунд неудержимо мчится по полю. Легко чувствуешь то мгновение, когда земля уже перестает быть для самолета и для тебя опорой. Странное это сознание, что ты уже не на земле. Человек всегда знал, что он поставлен Творцом на нее, как на твердое основание для его ног. Псалмопевец благодарит Бога: Ты «извлек меня из страшного рва, из тинистого болота, и поставил на камне ноги мои и утвердил стопы мои»(Пс.39:3). Испытываемые нами переживания, когда мы поднимаемся в воздух, наверно, сродни тем чувствам, которые испытывал в прошлом тот, кому было необходимо сойти с земли и взойти на зыбкую палубу корабля и совершить плавание. Люди делали это с твердой верой, что Господь не только поставил человека совершать этот опасный труд, но и дал им упование на Него: «промысл Твой, Отец, управляет кораблем, ибо Ты дал и путь в море и безопасную стезю в волнах, показывая, что Ты можешь от всего спасать, хотя бы кто отправлялся в море и без искусства» (Прем.14:3-4).

Летели мы спокойно, без искушений. Только находясь над Москвой, стали догадываться, что возникли какие-то затруднения: самолет делает круг, второй, потом третий. Идем на четвертый. Тревоги не испытываем. Молимся и уповаем, что по молитвам Матери Божией Путеводительницы и покровителя путешествующих св. Николая Чудотворца Господь управит наш путь. Через несколько минут послышался хорошо знакомый звук. Самолет выпустил шасси и пошел на посадку. Только приземлившись, узнали, что сели не во Внуково, а в Домодедово.

На исходе пятого дня путешествия мы возвратились в нашу обитель. Господь хранит в пути каждого, кто надеется на Него. Только переступив порог дома, человек в полноте понимает, как многое в пути зависело не от него, а от Бога. После трудного путешествия, человеку открывается великий и сокровенный смысл ставшей для нас уже привычной молитвы: «Услыши ны, Боже, Спасителю наш, упование всех концев земли и сущих в море далече: и милостив, милостив буди, Владыко, о гресех наших и помилуй ны. Милостив бо и человеколюбец Бог еси, и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Слава Богу за все!

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

77

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Архимандрит Тихон (Шевкунов). Вредный отец Нафанаил.

Если бы в то время кто-то предложил назвать самого вредного человека в Печорах, то без сомнений услышал бы в ответ только одно имя – казначей Псково-Печерского монастыря архимандрит отец Нафанаил. Причем в этом выборе были бы единодушны священники и послушники, монахи и миряне, коммунисты из печорского управления КГБ и местные диссиденты. Дело в том, что отец Нафанаил был не просто вредный. Он был очень вредный.

К тому времени, когда я узнал его, он представлял собой худенького, с острым пронзительным взглядом преклонных лет старца. Одет он был и зимой и летом в старую застиранную рясу с рваным подолом. За плечами обычно носил холщовый мешок, а в нем могло быть что угодно – и сухари, пожертвованные какой-то бабкой, и миллион рублей. И то и другое в глазах отца казначея являло собой чрезвычайную ценность, поскольку было послано в обитель Господом Богом. Все это достояние отец Нафанаил перетаскивал и перепрятывал по своим многочисленным потаенным кельям и складам.

Финансы монастыря были полностью в ведении и управлении отца Нафанаила. А тратить было на что: каждый день в обители садились за стол до 400 паломников и 100 монахов. Надо было обеспечивать бесконечные монастырские ремонты, новые стройки, да еще ежедневные житейские потребы братии, да помощь бедным, да прием гостей, да подарки чиновникам… Да и многое что еще. Как отец Нафанаил один справлялся со всеми этими финансовыми проблемами, не ведомо было никому. Впрочем, на его плечах лежало и все монастырское делопроизводство. А еще – составление устава для ежедневных длинных монастырских богослужений, обязанности монастырского секретаря, ответы на письма людей, обращавшихся в монастырь по самым разным вопросам, и, наконец, он делил с отцом Наместником труды по весьма, как правило, неприятному общению с официальными советскими органами. Все эти обязанности, от одного перечисления которых всякому нормальному человеку должно было бы стать плохо, отец Нафанаил исполнял с таким вдохновением и скрупулезностью, что мы иногда сомневались, осталось ли в нем что-то еще, кроме церковного бюрократа.

Ко всему прочему на отце казначее лежала обязанность надзора за нами – послушниками. И можно не сомневаться, что исполнял он это дело со свойственной ему дотошностью: подглядывал, высматривал, подслушивал – как бы мы чего не сотворили против уставов или во вред монастырю. Хотя, честно признаться, присматривать за послушниками действительно было надо: приходили мы из мира в обитель изрядными разгильдяями.

Была у него еще одна фантастическая особенность: он всегда появлялся именно в тот момент, когда его меньше всего ждали. Скажем, увильнет монастырская молодежь от послушания и расположится где-нибудь на гульбище древних стен отдохнуть, поболтать, погреться на солнышке. Как вдруг словно из-под земли появляется отец Нафанаил. И, тряся бородой, начнет своим трескучим, особенно невыносимым в такие минуты голосом выговаривать, да так, что послушники готовы сквозь землю провалиться, только чтобы закончилось это истязание.

В своем усердии отец Нафанаил в буквальном смысле не ел и не спал. Он был не просто аскетом: никто, например, никогда не видел, чтобы он пил чай, а только простую воду. Да и за обедом съедал еле-еле пятую часть из того, что подавалось. Каждый вечер он непременно приходил на ужин в братскую трапезную, но лишь с той целью, чтобы, сидя перед пустой тарелкой, придирчиво наблюдать за порядком.

При этом энергия его была изумительна. Мы не знали, когда он спит. Даже ночью в окнах его кельи через ставни пробивался свет. Старые монахи говорили, что в своей келье он либо молится, либо пересчитывает горы рублей и трёшек, собранных за день. Все это несметное богатство ему еще надо было аккуратно перевязать в пачки, а мелочь разложить по мешочкам. Когда он заканчивал с этим, то начинал писать руководство и пояснения к завтрашней службе: никто, как отец Нафанаил, не разбирался во всех особенностях и хитросплетениях монастырского уставного богослужения.

Но даже если ночью свет в его келье и выключался, все отлично знали, что это вовсе не означает, что мы хотя бы на время можем считать себя свободными от его надзора. Нет, ночь напролет в любое мгновение отец Нафанаил мог появиться то там, то здесь, проверяя, не ходит ли кто по монастырю, что было настрого запрещено.

Помню, как-то зимней ночью мы, просидев допоздна в гостях у кого-то из братии на дне ангела, пробирались к своим кельям. И вдруг в пяти шагах от нас из темноты выросла фигура отца Нафанаила. Мы замерли от ужаса. Но через несколько мгновений с удивлением поняли, что на этот раз казначей нас не видит. И вел он себя как-то странно. Еле волочил ноги и даже пошатывался, сгорбившись под своим мешком. Потом мы увидели, как он перелез через низкий штакетник палисадника и вдруг улегся в снег прямо на клумбу.

"Умер!" – пронеслось у нас в головах.

Мы выждали немного и, затаив дыхание, осторожно приблизились к нему. Отец Нафанаил лежал на снегу и спал. Просто спал. Так ровно дышал и даже посапывал. Под головой у него был мешок, который он обнимал обеими руками.

Мы решили ни за что не уходить, пока не увидим, что будет дальше, и, спрятавшись от света фонаря в тени водосвятной часовни, стали ждать. Через час мы, вконец закоченевшие, увидели, как отец Нафанаил внезапно бодро поднялся с клумбы, стряхнул запорошивший его снежок и, перекинув мешок за спину, как ни в чем ни бывало направился своей дорогой.

Тогда мы совершенно ничего не поняли. И лишь потом давно знавшие казначея монахи объяснили, что отец Нафанаил просто очень устал и захотел удобно поспать. Удобно в том смысле, что лежа. Поскольку в своей келье он спал только сидя. А чтобы не нежиться в кровати, предпочел поспать в снегу.

Впрочем, все, что касалось образа жизни печорского казначея в его келье, было лишь нашими догадками. Вредный отец Нафанаил никого в свой сокровенный внутренний мир не допускал. Да что там говорить – он никого не пускал даже в свою келью! Включая всесильного отца Наместника. Хотя это и казалось совершенно невозможным, чтобы Наместник отец Гавриил куда-то в своем монастыре не мог войти. Тем более что келья казначея находилась не где-нибудь, а на первом этаже в доме, где жил Наместник, прямо под его покоями. Конечно, мириться с таким положением вещей для хозяина монастыря было невозможно. И вот однажды отец Наместник после какого-то праздничного обеда, будучи в чудесном расположении духа, объявил отцу Нафанаилу, что не откладывая идет к нему в гости попить чайку.

Несколько человек из братии, находившиеся рядом в тот момент, сразу поняли, что сейчас произойдет нечто потрясающее ум, душу и всякое человеческое воображение. Упустить возможность увидеть такое событие было бы непростительно. Так что благодаря свидетелям сохранилась описание этой истории.

Отец Наместник торжественно и неумолимо двигался по монастырскому двору к келье отца Нафанаила. А казначей семенил за его спиной и с великим воплем убеждал отца Наместника отказаться от своей затеи. Он его умолял заняться чем-нибудь душеспасительным, полезным, а не праздными прогулкам по ветхим, совершенно никому не интересным комнатушкам. Он красочно описывал, какой у него в келье беспорядок, что он не прибирал в ней двадцать шесть лет, что в келье невыносимо затхлый воздух… Наконец в полном отчаянии отец Нафанаил перешел почти к угрозам, громко размышляя вслух, что ни в коем случае нельзя подвергать драгоценную жизнь отца Наместника опасности, которая может его подстерегать среди завалов казначейского жилища.

– Ну, хватит, отец казначей! – уже с раздражением оборвал его в конце концов Наместник, стоя перед дверью кельи. – Открывайте и показывайте, что у вас там!

Было видно, что, несмотря на сердитый тон, отца Наместника разбирает настоящее любопытство.

Осознав наконец, что теперь никуда не деться, отец Нафанаил как-то вдруг даже повеселел и, молодцевато отрапортовав положенное монаху "Благословите, отец Наместник!", прогремел ключами и отверз перед начальством заветную дверь, которая четыре десятилетия до этого момента приоткрывалась лишь ровно на столько, чтобы пропустить худенького отца Нафанаила…

За широко распахнутой дверью зияла полнейшая, непроглядная тьма: окна в таинственной келье днем и ночью были закрыты ставнями. Сам отец Нафанаил первым прошмыгнул в этот черный мрак. И тут же исчез, как провалился. Во всяком случае, из кельи не доносилось ни звука.

Отец Наместник вслед за ним осторожно вступил за порог двери и, неуверенно крякнув, пробасил:

– Что ж у вас тут так темно? Электричество-то есть? Где выключатель?

– Справа от вас, отец Наместник! – услужливо продребезжал из непроницаемой тьмы голос казначея. – Только ручку протяните!

В следующее мгновение раздался душераздирающиий вопль отца Наместника, и какая-то неведомая сила вынесла его из тьмы казначейской кельи в монастырский коридор. Вслед за ним на свет стремительно вынырнул отец Нафанаил. В долю секунды он запер за собой дверь на три оборота и бросился к ошеломленному Наместнику. Охая и ахая, казначей принялся сдувать пылинки и оправлять рясу на отце Наместнике, взахлеб причитая:

– Вот незадача, Господи помилуй! Этот выключатель… к нему приспособиться надо. Сломался еще в шестьдесят четвертом, на Покров Божией Матери, аккурат в день, когда Хрущева снимали. Знак! Утром отвалился выключатель – вечером Никиту сняли! С тех пор я этот выключатель назад не возвращаю. И ни-ни, никаких электриков – сам все наладил: два проводка из стены торчат: соединишь – горит свет, разъединишь – гаснет. Но приспособиться, конечно, надо, это правда! Но не все сразу, не все сразу!.. Так что, отец Наместник, милости просим, сейчас я дверку снова отворю, и грядем с миром! Теперь-то вы знаете, как моим выключателем пользоваться. А там еще ох много интересного!

Но Наместника к концу этой юродивой речи и след простыл.

При всем при том отец Нафанаил был действительно образцом послушания, писал длиннющие оды в честь отца Наместника, в честь Псково-Печерского монастыря, а также сочинял нравоучительные стихотворные проповеди в пять листов.
***

Вредность отца Нафанаила простиралась и на могучее Советское государство, особенно когда оно слишком бесцеремонно вмешивалось в монастырскую жизнь. Говорят, что именно отец Нафанаил дал особо тонкий совет великому печорскому Наместнику архимандриту Алипию, когда даже тот был в некотором затруднении от напора и грубости властей.

Произошло это в конце шестидесятых годов. Как известно, в те годы все граждане Советского Союза должны были принимать участие в выборах. В монастырь ящик для голосования приносили в трапезную, где после обеда братия под надзором Наместника, недовольно ворча, отдавали кесарю кесарево.

Но вот как-то первый секретарь Псковского обкома КПСС узнал, что для каких-то там невежественных монахов попущена нелепая льгота, так что они голосуют за нерушимый блок коммунистов и беспартийных в своем отжившем исторический век монастыре, а не на избирательном участке. Первый секретарь Псковского обкома КПСС возмутился духом и устроил своим подчиненным беспощадный разгон за попустительство нетрудовому элементу. И немедля распорядился, чтобы отныне и до века чернецы приходили на выборы в Верховный Совет СССР как все советские люди – на избирательные участки по месту жительства!

Вот тогда-то, как говорят, отец Нафанаил и пошептал Наместнику отцу Алипию на ухо тот самый до чрезвычайности тонкий совет.

В день выборов (а это было в воскресенье) после праздничной монастырской литургии из ворот обители вышел торжественный крестный ход.

Выстроившись по двое, длинной чередой, под дружное пение тропарей монахи шествовали через весь город на избирательный участок. Над их головами реяли тяжелые хоругви, впереди по обычаю неслись кресты и древние иконы. Но это было еще не все. Как и положено перед всяким важным делом, в зале выборов духовенство начало совершать молебен. До смерти перепуганные чиновники пытались протестовать, но отец Алипий строго оборвал их, указав, чтобы не мешали гражданам исполнять конституционный долг так, как это у них положено. Проголосовав, братия тем же чинным крестным ходом вернулись в святую обитель.

Нет нужды объяснять, что к следующим выборам избирательная урна с раннего утра дожидалась монахов снова в монастырской трапезной.

И в то же время строго приглядывавший за нами отец Нафанаил всегда пресекал гласные проявления оппозиционности по отношению к государству и тем более попытки диссидентства. Поначалу это казалось нам чуть ли не возмутительным. Мы думали, что казначей просто лебезит перед властями. Но потом мы постепенно узнавали, что отец Нафанаил не раз и не два сталкивался с засланными в монастырь провокаторами или переодетыми оперативниками. Но даже вполне понимая, что перед ним искренние люди, отец Нафанаил все же всякий раз обрывал столь любимое нами вольномыслие. И не только потому, что оберегал монастырь. А скорее потому, что берег нас самих от нашего же неразумия, фанаберии и молодой горячности, замешанной на самой простой гордыне. Он не дорого ценил слова, даже самые героические, и знал о советской власти и обо всем, что творилось в стране, не так, как мы – большей частью понаслышке да по книгам. И еще потому отец Нафанаил имел трезвое и очень личное отношение к советской власти, что его отец, священник Николай Поспелов, был расстрелян за веру в тридцать седьмом году. Пройдя солдатом через всю войну, отец Нафанаил стал послушником великого Наместника архимандрита Алипия и духовным сыном святого печорского старца и чудотворца иеросхимонаха Симеона. И оба они, увидев в нем человека кристальной честности и необычайно живого ума, сделали его в тяжелейшие годы хрущевских гонений на Церковь казначеем и секретарем монастыря и поверили ему самые сокровенные монастырские тайны.

И еще к вопросу о советской власти. Как-то летней ночью я нес послушание дежурного на площади перед Успенским храмом. Звезды слабо мерцали на северном небе. Тишина и покой. Трижды гулко пробили часы на башне… И вдруг я почувствовал, что за спиной у меня кто-то появился. Я испуганно обернулся. Это был отец Нафанаил. Он стоял рядом и смотрел в звездное небо. Потом задумчиво спросил:

– Георгий, что ты думаешь о главном принципе коммунизма?

Псково-Печерский монастырь. Успенская площадь. 1983 год. Три часа ночи. Звезды…

Не ожидая от меня ответа, отец Нафанаил так же в задумчивости продолжал:

– Главный принцип коммунизма – "от каждого по способностям, каждому по потребностям". Но ведь "способности", "потребности" – это ведь, конечно, какая-то комиссия будет определять? А какая комиссия?.. Скорее всего – "тройка"! Вот вызовут меня и скажут: "Ну, Нафанаил, какие у тебя способности? Кубометров двадцать леса в день напилить сможешь! А какие потребности? Бобовая похлебка!.. Вот он и весь главный принцип…

Хотя отец Нафанаил всегда тщательно подчеркивал, что он не кто иной, как педантичный администратор и сухой службист, даже мы, послушники, через какое-то время стали догадываться, что свои духовные дарования он просто тщательно скрывает, как это, впрочем, делали все настоящие монахи в обители. Отец казначей не был официальным монастырским духовником. На исповедь к нему ходили из города лишь несколько печорских старожилов, да еще кто-то приезжал к нему из далеких мест. Остальных он как духовник не принимал, ссылаясь на свою неспособность к этому занятию.
Но однажды он на мгновение приоткрыл сокровенную часть своей души. Хотя тут же опять спрятался за привычной строгостью и сварливостью. Я как-то провинился на послушании. Кажется, исполнил порученное мне дело очень небрежно. За это сам отец Наместник поставил меня три дня убирать снег со всей Успенской площади. Я тогда порядком разобиделся, да еще снег все шел и шел, так что к третьему дню я не просто устал, а еле ноги волочил. Мне было так жалко себя, я так надулся на весь мир, что даже всерьез начал вынашивать план мести. Но какая месть послушника Наместнику? Масштабы совершенно несопоставимые. И все же, из последних сил работая лопатой, я взлелеял в сердце следующую картину. Когда Наместник будет проходить мимо меня на обед в братскую трапезную, то наверняка язвительно поинтересуется: "Ну, как живешь, Георгий?" И тут я отвечу – весело и беззаботно, как будто и не было этих трех каторжных дней: "Лучше всех, отец Наместник! Вашими святыми молитвами!" И тогда он поймет, что меня так просто не сломить!

Картина этой ужасной мести так согрела мое сердце, что даже среди непрекращающегося снегопада я почувствовал себя значительно веселее. Когда рядом проходил отец Нафанаил, я даже разулыбался ему, подходя под благословение. В ответ он тоже очень приветливо осклабился и осенил меня крестным знамением. Я склонился поцеловать его руку и вдруг услышал над собой скрипучий голос:

– Так значит: "Лучше всех, отец Наместник! Вашими святыми молитвами!"?

Я так и замер, согнувшись, как от радикулита. Когда же наконец решился поднять глаза на старца, то он смотрел на меня с нескрываемым ехидством. Но, заметив мой ужас, он уже с настоящей добротой проговорил:

– Смотри, Георгий, дерзость еще никого до добра не доводила!

И, перекинув свой мешок с миллионом, а может с сухарями, заскрипел по морозному снегу к братскому корпусу. А я остался стоять разинув рот и только смотрел, как оторванная подметка на башмаке казначея болтается при каждом шаге.

Ну, настоящий Плюшкин! Только святой.

Как сказал один почтенный питерский протоиерей: "Один год Псково-Печерского монастыря – это все равно что пятьдесят лет духовной академии". Другое дело, как мы эти уроки усвоили… Но это уже другой и, признаться, весьма горький вопрос.

Кстати, Плюшкиным отец Нафанаил был самым нешуточным. Кроме того, что он трясся над каждой монастырской копейкой, он исступленно кидался выключать все праздно горящие электрические лампочки, экономил воду, газ и вообще все, что можно было сберечь и поприжать.

И еще он строго бдел над вековыми устоями монастыря и древними иноческими уставами. К примеру, он терпеть не мог, когда кто-то из братии уезжал в отпуск. Хотя лечебный отпуск полагался для тех, кому это было необходимо, отец Нафанаил все равно совершенно не принимал и не выносил этого. Сам он в отпуск, разумеется, никогда не ходил за все свои пятьдесят пять лет пребывания в обители. Наместник архимандрит Гавриил тоже никогда отпуском не пользовался и косо смотрел на тех, кто приходил к нему с просьбами об отъезде.

Как-то, помню, Наместник все же благословил поехать в летний отпуск одному иеромонаху. Благословить-то он его благословил, но деньги на дорогу велел получить у казначея.

Я тогда дежурил на Успенской площади и был свидетелем этой сцены. Началось с того, что иеромонах, собравшийся в отпуск, долго и впустую стучался в дверь кельи отца Нафанаила. Казначей, сразу поняв, о чем пойдет речь, затаился и не открывал. Тогда батюшка решил брать отца казначея измором. Он присел на скамью поодаль и стал ждать. Часа через четыре отец Нафанаил, опасливо озираясь, вышел на площадь, и тут его настиг отпускник с письменным благословением Наместника выдать деньги на дорогу.

Увидев бумагу, отец Нафанаил замер, совершенно убитый, а потом с воплем повалился на землю и, задрав к небу руки и ноги (при этом из-под подрясника обнажились драные башмаки и синие выцветшие кальсоны), закричал во весь голос:

– Караул! Помогите! Грабят!!! Деньги им давай! В отпуск хотят! Устали от монастыря! От Матери Божией устали! Грабят! Караул! Помогите!!!

Бедный батюшка даже присел от ужаса. Изумленные иностранные туристы на площади стояли открыв рты. Схватившись за голову, иеромонах опрометью бросился в свою келью. А Наместник, стоя на балконе настоятельского дома, страшно довольный, взирал на всю эту картину.

Увидев, что опасность миновала, отец Нафанаил совершенно спокойно поднялся, отряхнулся от пыли и отправился по своим делам.

Особую радость нам доставляло, когда мы получали послушание помогать отцу Нафанаилу в проведении экскурсий по монастырю. Как правило, ему поручалось водить каких-то особо важных персон. Та история с президентом Ельциным и знакомство главы государства с особенностями святых пещер произошла, конечно же, при участии именно отца Нафанаила. В наши послушнические обязанности входило лишь открывать и закрывать за посетителями тяжелые церковные двери. Остальное время мы внимали отцу Нафанаилу. А послушать было что. Отец Нафанаил был продолжателем традиций своего учителя – великого Наместника архимандрита Алипия, который отстаивал монастырь и веру в Бога в самое тяжелое время хрущевских гонений. И алипиевский дар мудрого, а порой и беспощадного слова перешел по наследству к отцу Нафанаилу.

В те атеистические годы советские работники, приезжавшие в монастырь, ожидали увидеть кого угодно: мракобесов, хитрецов-хапуг, темных недочеловеков, но только не тех, кого они встречали на самом деле – своеобразно, но очень интересно образованных умниц, необычайно смелых и внутренне свободных людей, знающих что-то такое, о чем гости даже не догадывались. Уже через несколько минут экскурсантам становилось ясно, что таких людей они не встречали за всю свою жизнь.

Как-то, а это было в 1986 году, псковское партийное начальство привезло в монастырь высокого чиновника из Министерства путей сообщения. Он оказался на удивление спокойным и порядочным человеком: не задавал идиотских вопросов, скажем, о том, в каком корпусе живут жены монахов, не интересовался, почему Гагарин в космос летал, а Бога не видел. Но в конце концов после двухчасового общения с отцом Нафанаилом чиновник, пораженный своим новым собеседником, все же выдал:

– Слушайте, я просто потрясен общением с вами! Такого интересного и необычного человека я не встречал за всю свою жизнь! Но позвольте, как вы с вашим умом можете верить в… Ну, вы сами понимаете во что! Ведь наука раскрывает человечеству все новые и новые горизонты. И Бога там нет! Он, простите, просто не нужен. Вот в нынешнем году к Земле из глубин Вселенной приближается комета Галлея. И ученые, представьте, точно высчитали весь ее маршрут! И скорость! И траекторию! И для этого, простите, никакой идеи Бога не нужно!

– Комета, говорите? Галлея?.. – затряс бородой отец Нафанаил. – Значит, если с кометой все подсчитали, то и Господь Бог не нужен? Н-да, понятно!.. А вот представьте – если меня поставить на холме у железной дороги и дать бумагу и карандаш. Ведь я через неделю точно смогу сказать вам, когда и в какую сторону будут ходить поезда. Но это ведь не значит, что нет кондукторов, диспетчеров, машинистов?.. Министров путей сообщения? Ведь не значит? Начальство – оно везде нужно!

Но не все подобные беседы заканчивались мирно. Однажды в монастырь прибыла экскурсия, состав которой нам назвали шепотом: дети членов ЦК. Не знаю, так ли это было, но молодые люди оказались весьма невоспитанными. Такая золотая московская молодежь середины восьмидесятых годов, которую я очень хорошо знал. Молодые люди то и дело прыскали от хохота, показывали пальцами на монахов и задавали те самые идиотские вопросы. Но делать было нечего, и отец Нафанаил повел их по монастырю.

Экскурсия началась с пещер, в самом начале которых есть крохотная келья с одним маленьким окошком. В этой келье в начале XIX века подвизался затворник иеросхимонах Лазарь. Здесь же он и похоронен. Над могильной плитой висят его тяжелый железный крест и вериги.

– Вот в этой келье, не выходя двадцать пять лет, подвизался иеросхимонах Лазарь, – начал свою экскурсию отец Нафанаил. – Я сейчас расскажу вам об этом удивительном подвижнике.

– А куда же этот ваш Лазарь здесь в туалет ходил? – громко поинтересовался один из юных экскурсантов.

Его спутники просто покатились от хохота.

Отец Нафанаил терпеливо дождался, когда они успокоятся, и невозмутимо произнес:

– Куда в туалет ходил? Хорошо, я вам сейчас покажу!

Он вывел несколько озадаченных экскурсантов из пещер и повел их через весь монастырь к скрытому от посторонних глаз хозяйственному двору. Здесь, на отшибе, ютился старый нужной чуланчик. Выстроив экскурсантов пред этим заведением полукругом, как делают это обычно перед важным экспонатом, отец Нафанаил торжественно указал на него рукой и произнес:

– Вот сюда иеросхимонах Лазарь ходил в туалет! А теперь стойте и смотрите!

И, развернувшись спиной к изумленным молодым людям, он оставил их одних.

Когда те пришли в себя, старший группы разыскал Наместника и выразил свое негодование всем случившимся. На что отец Наместник ответил:

– Архимандрит Нафанаил доложил мне, чем вы интересовались. Именно это он вам и показал. Ничем больше помочь не можем!

Надо учитывать, что на дворе стоял 1984 год. А тогда все было не так просто. Могли случиться и серьезные неприятности. Но наместники Псково-Печерского монастыря традиционно были сильными людьми.
Умирал вредный отец Нафанаил необычайно тихо и смиренно. Когда врачи предложили поставить ему сердечный электростимулятор, он умолил отца Наместника этого не делать:

– Отцы, представьте, – говорил он, – душа хочет отойти к Богу, а какая-то маленькая электрическая штучка насильно запихивает ее обратно в тело! Дайте душе моей отойти в свой час!

Я имел счастье навестить отца Нафанаила незадолго до кончины и был поражен его бесконечной добротой и любовью. Вместо того чтобы беречь последние оставшиеся для жизни силы, этот невероятно бережливый во всем другом церковный скряга отдавал всего себя человеку, которого лишь на несколько минут посылал к нему Господь Бог. Как, впрочем, делал он это всю свою жизнь. Только когда-то мы этого не понимали.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

78

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Повесть о Святителе Спиридоне и маленьких историях любви, которые, как причудливая мозаика выкладываются в величественную картину Любви :)

Олеся Николаева. Корфу.

Покровителем Корфу считается святитель Спиридон Тримифунтский, хотя он никогда не жил на этом острове, а жил на Кипре, где нес христианское служение, совершал великие подвиги молитвы и милосердия и чудеса. Но на Корфу были перенесены еще в 1456 году из захваченного мусульманами Константинополя его мощи, и с тех пор он телесно и пребывает здесь, защищая и помогая всем, кто обращается к нему с верой и молитвой.

Я так люблю святителя Спиридона и столько раз чувствовала его любовь, защиту и помощь, что живо ощущаю его присутствие в моей жизни: молитвенно позовешь его — он откликнется. А теперь, здесь, в Керкире, приближаяcь к его мощам и стоя перед ними в ожидании, когда их откроют, я испытываю радость ВСТРЕЧИ. Воистину — “Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых”. Это — одно из самых поразительных откровений христианства.

Считается, что это святитель Спиридон в свое время не допустил на остров турок, которые захватывали вокруг все новые и новые земли: в 1531 году янычары, готовясь взять Корфу, обложили его изнурительной осадой. Казалось, падение Керкиры — его главного города — неминуемо. Но жители обратились за помощью к святителю, и турки были разгромлены, несмотря на их значительный численный перевес над защитниками-христианами.

С 1386 по 1791 год здесь господствовали венецианцы, потом ненадолго сюда пришли французы, но в 1799 году русский флот, возглавляемый славным адмиралом Ушаковым, ныне причисленным к лику святых и особо почитаемым здесь, на Корфу, разбил их и освободил остров. А в 1814 году установилось британское господство, воспоминанием о котором остался английский язык: им — уже традиционно — владеют местные жители.

До сих пор чувствуется то, что не турки, а венецианцы на острове задавали тон: столица Корфу Керкира напоминает и Венецию, и Геную, и Падую, и Мальту, а в главных православных храмах — святителя Спиридона и митрополичьем, где хранятся мощи св. царицы Феодоры, на греческом богослужении церковное пение сопровождается органом — очень осторожным, очень деликатным, словно старающимся имитировать человеческий голос. Да и весь корфианский мелос свидетельствует о своей самобытности, о свободе, не знавшей мусульманских притеснений и веяний. И кажется, что здесь с незапамятных времен так и живут древние фиаки, не ведавшие кровопролитий и катастрофического смешения кровей, народ христолюбивый и мирный… Ведь это именно они — фиаки — во главе со своим царем Алкиноем приветили у себя уже почти отчаявшегося хитроумного Одиссея и доставили его наконец-то на родную Итаку.

В храме святителя Спиридона всегда есть русские паломники. Их как-то сразу узнаешь, даже если они молчат — не только по платкам у женщин на голове, но по какой-то особой торжественности лица. После богослужения, когда все уже подошли к кресту, а священники — позавтракали, служитель открывает раку с мощами и перед ними служится молебен. Прикладываясь к раке, которая вся увешана знаками благодарности чудотворцу за его благодеяния, можно увидеть тело святителя целиком. Вот она, плоть, напоенная Святым Духом, не подверженная тлению в течение уже семнадцати веков.

У греков заведено: если ты хочешь поблагодарить святого, закажи отлить из серебра или купи символическое изображение совершенного им чуда. На раках с мощами и чудотворных иконах гроздьями висят серебряные пластины в форме ноги, руки, глаза, головы, а то и всего тела, то есть дарители благодарят за чудесное исцеление. Есть здесь изображения младенцев, которые были рождены по молитвам святого или Матери Божией. Есть изображения кораблей — это, должно быть, приношение за спасение во время морской бури. Вот и рака Святителя Спиридона — вся в таких подарках…

Я очень хорошо понимаю это движение благодарности, пусть даже это и странно кажется со стороны — ну зачем, скажем, святому эти серебряные штучки или Матери Божией — цветы? Но благодарному сердцу так хочется себя излить, вновь всей душой прикоснуться к святыне — уже не молитвенным стенанием и плачем, а умиленным и обрадованным сердцем: Господи, слава тебе! Спасибо тебе, святитель Спиридон, что услышал, откликнулся, избавил от неминучей беды!

И я однажды в порыве благодарности почувствовала непреодолимое желание подарить Матери Божией золотой крестик на цепочке. Он до сих пор висит на иконе Казанской Божией Матери в Московском Подворье Лавры.

Прекрасные, интеллигентные русские люди, заработавшие свое состояние не махинациями, а трудами праведными и мастерством, построили здесь, на Корфу, в двадцати пяти километрах от Керкиры, в местечке Агиос Стефанос прекрасное жилище на верху горы и пригласили нас с мужем у них погостить.

Всегда, оставляя дом и отправляясь в путешествие к далеким берегам, испытываешь некоторое смущение, словно ты оставил своих ближних одних сражаться на передовой — под взрывами и шрапнелью, а сам, обнажив линию фронта, сбежал отсиживаться в глубоком тылу — так мятежна, тревожна и многотрудна обыденная московская жизнь. И поначалу, вырвавшись из ее крепких сетей, чувствуешь себя неприкаянно и оглядываешься едва ли не виновато: вот я то не доделал, то обещал, но не выполнил, — множество человеческих и профессиональных, литературных долгов. Ты, как Гулливер, опутанный тысячами невидимых лилипутских нитей, привязанных к колышкам, вбитым в землю: всякое шевеление твое болезненно. Но и твоя праздность путешественника едва ли не кажется тебе преступной.

Потом начинаешь, словно оправдываясь перед кем-то, убеждать себя, что кое-когда человек должен изымать себя из бурного потока поденной жизни, отстраняться от нее, меняя фокус зрения, ибо глаз, видя перед собой “привычное”, — “замыливается” и перестает отличать главное от второстепенного, насущное от лишнего. И вообще — чтобы лучше понять свое, надо узнать чужое. На каких-то поворотах своего земного пути человек обязательно должен остановиться и перевести дыханье. Может быть, он даже должен дочувствовать то, что он пережил опрометью, додумать то, что он преодолел безмысленно и бессмысленно — на импульсе и инстинкте, подробно разглядеть, что ворвалось в него вихрем событий, да так и осталось неузнанным и неназванным, завязло в толще темного подсознания... Может быть, он даже должен добраться до себя — внутреннего и подлинного, переплыв эту стихию невнятных образов, это море, кишащее гадами, и выйти наконец, достигнув своего твердого берега. Так что путешествие — это тоже дело, убеждаю я себя, словно защищаясь от чьих-то упреков. К тому же у меня есть редакционное задание Журнала — написать двенадцать сюжетиков о любви. Так что я и не бездельничаю, а, можно сказать, работаю. Вылавливать сюжеты из мутного потока дней — это ли не труд? Рассуждать о любви — это просто так, что ли?

И, оглядывая с высокой горы окрестности, вдруг перестаю слышать и этого брюзжащего внутреннего супостата, и его совопросника, которые подобной рефлексией способны отравить жизнь. Я просто говорю: аллилуйя! Радуйся, душа, наслаждайся, благодари Творца! И постепенно чувствую, как мое “внутреннее” уподобляется этому “внешнему”: Корфу с сияющим небом и блистающим морем. Или как “внешнее” — эта неотразимая Красота Божиего мира — покрывает собой и побеждает смятенный и ущербный пейзаж внутри.

Мне кажется очевидным, что многие издержки нашего национального характера объясняются рельефом и климатом. Это — семь месяцев в году низкое свинцовое небо, которого в больших городах и вовсе не видно, одуряющие лютые холода, какие-то ртутные ливни, непогода, сумерки, потемки, тьма… И потом эти бесконечные пространства — поля, луга, перелески, степи. Не на чем успокоить взгляд. Человек внутреннее скукоживается, сжимается, стараясь сохранить тепло, напрягается до изнеможения, как дети на картине передвижника Перова, тащащие за собой по снегу свой страшный воз. Все дается героическим усилием, подвигом и борьбой. В какой-то момент русская душа надрывается, болит и как-то метафизически устает. Хочется сидеть в своем углу, сосредоточиться на какой-то одной неподвижной думе и пить горячительное, чтобы согрелась и размягчилась душа, задубевшая в испытаньях.

Остров есть сам по себе символ: некое замкнутое пространство, отрезанное от прочей земли и открытое небу, микрокосм, как бы душа человека, вмещающая весь мир.

Здесь, на Корфу, есть все: горы, поросшие оливковыми деревьями, и ущелья, вершины и бездны, речки и озерца, песок и камни, диковинные птицы, и ежи, и ядовитые змеи, и жадные осы, и роскошная бугенвиллея, цветущая повсюду, и рододендрон… Как и в душе, с ее пропастями и возвышенностями, темными подземными речками и рассветами, ползучими гадами и великолепным цветеньем.

Удивительное дело — я где-то читала, что все это оливковое роскошество рукотворно. Якобы некогда здесь были голые скалы, но греки устроили террасы и насадили оливковые леса. Но в это трудно поверить — во-первых, как бы никаких террас и нет, а деревья есть. Во-вторых, они есть повсюду — во всех почти и не населенных уголках острова и даже на неприступных скалах. А в-третьих, этих деревьев здесь — четыре миллиона, а жителей — сто тысяч.

По величине Корфу небольшой — шестьдесят километров в длину и двадцать пять в ширину, и то это в самом широком месте — на севере. К югу он сужается, чтобы, в конце концов, мысом упереться в море. Но все дороги его петляют среди гор, образуя многообразный серпантин, то карабкаясь ввысь, то спускаясь к самому морю, так что ехать по нему можно долго-долго и медленно — порой трудно разъехаться со встречным автобусом или никак не обогнать едва ползущую впереди машину, и приходится за ней плестись со скоростью лошади, тащащей за собой тарантас. Но именно эта неторопливость движения и позволяет даже мне, сидящей за рулем, вдоволь рассматривать проплывающие картины.

Смотри, душа, смотри, милая, любопытствуй, насыщайся радостью, откликайся любовью, становись сплошной “аллилуйей”!

Святитель Спиридон не только спасал Корфу от захватчиков-иноверцев, но и останавливал (дважды) эпидемии чумы, избавлял жителей от землетрясения, засухи и голода, исцелял от смертельных болезней и даже — такое тоже бывало — воскрешал из мертвых. Может быть, чудо с четырьмя миллионами оливковых деревьев — это тоже не без его участия? Вон албанцы пытались при Энвере Ходже устроить на своих скалах террасы и насадить виноградники, даже китайцев приглашали в советчики. Но ничего у них не вышло — виноградники засохли и остались лишь уродливо перерытые голые скалы.

…Или в Албании это потому, что именно сюда, когда она называлась еще Иллирией, был некогда отправлен в ссылку злочестивый Арий после осуждения его ереси на Соборе? Там — Арий, здесь — Спиридон.

На следующий день после посещения в Керкире Святителя Спиридона мы отправились изучать морской берег. Он весь изрезан бухтами, и одна не похожа на другую. У подножья горы, на которой мы живем, он каменистый, а если проехать к северу острова и там повернуть к востоку, — берег песчаный. Здесь — Ионическое море и полный штиль. Но если проехать дальше — совсем немного — и обогнуть мыс, там море уже — Адриатическое, и на нем шторм. Волны такие, что невозможно войти, — закручивают, сбивая с ног, и утаскивают в морскую даль. Но если продолжить путешествие и пересечь всю северную часть с востока на запад, а потом повернуть на юг, — там опять будет Ионическое море, и на нем никаких волн. Я не понимаю, как это может быть. Мой муж разложил на коленях карту и подсказывает мне на каждой развилке путь, а я рулю, стараясь запомнить дивные имена городков и селений — Кассиопи, Каламаки, Перифия, Ахарави, Агиос Спиридонос, Рода, Сидари, Перуладес. Ну вот, проехали весь север.

Все так, как и должно быть: муж указывает дорогу, а я послушно веду машину. Недавно мне сказала одна милая женщина, довольно поздно, хотя и очень счастливо вышедшая замуж:

— У нас так хорошо в семье, потому что ты открыла мне один секрет, и я следую твоему совету.

— Какой-такой секрет? — заинтересовалась я. — Я даже и не помню, что именно я тебе говорила.

— Ты сказала, когда я выходила замуж, что самый главный секрет счастливого брака в том, чтобы в доме был культ мужа. Ну вот, я этому неукоснительно следую, и у нас все так хорошо!

Какая-то птичка все время стучала в зеркальное окно виллы, на которой мы жили: тук-тук-тук. Мы открывали дверь и выглядывали: кто там стучит? И еще спрашивали: кто там? А это птичка — тук-тук-тук с утра. Один раз она, не разобравшись, где подлинная реальность, а где зеркальная, ударилась с размаху о стекло и отскочила — долго сидела недвижимая на земле, ничего не понимая, не осознавая… И только когда мой муж коснулся ее, чтобы взять в руку и перенести на травку, она вдруг неловко взмахнула крыльями и кособоко отлетела на несколько шагов.

Какой простор для символических толкований и назиданий! Не таковы ли мы с нашими невротическими психологическими проекциями — летим на собственное отражение в других и — разбиваемся, отлетая прочь…

Когда она рвалась к нам в дом, стуча клювом, я все время думала — а почему влетевшая птица у простонародья — примета смерти? И тщательно закрывала стеклянную дверь, чтобы она все-таки никак не смогла просочиться внутрь.

Про святителя Спиридона на Корфу по сей день ходят легенды, будто бы он, пребывая телесно в своем храме, во время литургии поворачивает голову в сторону святого Престола. А по ночам — ходит: ему часто меняют облаченья, и подошвы расшитых тапочек оказываются стоптанными. Кроме того — известно множество свидетельств, когда он исцелял безнадежно больных, предупреждая их о готовящемся чуде своим появлением.

Итак, вилла, где нам позволили пожить, располагается на вершине лесистой горы, откуда видно море, неправдоподобного синего цвета, как бы такого и не бывает в природе, а вдалеке — Албания в лысых скалах. Мы смотрели на ее берега в телескоп — и видели там лишь голые обезлюдевшие берега, а по ночам — кромешную темноту. Словно там — тьма внешняя, а здесь, на Корфу, — мир Божий: крепкие внятные звезды огромной величины, ослепительная луна, серебрящееся море и живая зелень оливковых рощ.

Вот и опять в русских имениях можно встретить немца-управляющего, горничную-англичанку и садовника-грека. И мне это нравится. Почему бы и нет? Немца зовут Вернер, ему семьдесят лет, он приехал на Корфу еще студентом, снимал дом у греческой семьи, где росла маленькая девочка, и он дожидался, когда она вырастет. Наконец дождался, женился на ней, прожил целую жизнь и теперь проверяет на вилле у русских водопровод, воду в бассейне, работу кондиционера, а в свободное время разгуливает по Кассиопии с женой, которая уже успела состариться, стоит на пирсе, щурясь на солнышке, сидит на скамейке у самого берега, у таверны “Три брата” и наблюдает, как рыбаки перетаскивают с корабля на берег сети, полные разных рыб и морских чудищ. На лице Вернера — полное благоволение к жизни, блаженство.

Горничную зовут Кетлин, это красивая рослая женщина с красноватым загаром и светло-голубыми глазами. Она старательно трет шваброй белый пол, и после ее ухода на него бывает страшно ступить. Я тоже видела ее в Кассиопии — она садилась на заднее сиденье мотоцикла, бережно обнимая впереди сидящего пожилого грека, и даже прижалась щекой к его спине.

А садовника не знаю даже как и зовут: он включает в саду поливалки, подстригает траву, черенкует розы и вдруг, уходя, бросает на дорожку, вымощенную аккуратным щеголеватым камнем, изжеванный неопрятный окурок. Мой муж считает, что что-то в его отношениях с хозяевами не так: этот его окурок выглядит здесь как страшный диссонанс. Как вызов миропорядку.

Мы высчитываем даты, загибая пальцы, и понимаем, что, должно быть, сегодня — на тринадцать дней раньше, чем мы, Греческая церковь празднует Рождество Богородицы — над головой пролетает вертолет с растяжкой: алифос Христос анести! Воистину Христос воскрес!

Простуженному человеку везде холодно, а здоровый любит и порывы ветра, и бурю, и ливень. Сладко стоять на террасе во время грозы — и следить за молниями и слушать гром. Олива под бурным ветром шелестит листьями, почти бормочет, а потом как пойдет витийствовать, словно пифия… В раннем детстве, когда меня родители отправляли на лето с детским садом в Малеевку, я так любила звуки ночной грозы. Слезала с кровати, подходила к окну, вглядываясь в темноту. Стояла в праздничном мистическом ужасе перед одушевленностью темных природных сил. Маленькая язычница, подглядывающая сквозь щелку за возлияниями пирующих богов.

Интересно, как Вернер узнал в маленькой греческой девочке свою будущую жену? И следил, как она растет — сантиметр за сантиметром, наблюдал, как она становится старше, созерцая ее цветенье, а потом высматривал ее в пестрой толпе гуляющих на берегу, выхаживал по горным тропам, выгуливал по оливковым рощам.

Итак, перед отъездом на Корфу меня попросили написать для Журнала двенадцать коротких сюжетов о любви, иллюстрирующих слова апостола Павла: “Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит”. (1 Кор. 13:4—7). Обдумывая эти сюжеты, я наблюдаю, как Вернер обходит дом, проверяя трубы, и долго стоит над голубым бассейном — ласточки пролетают над ним, стараясь крылом чиркнуть по воде, и Вернера совсем не боятся.

Если браки совершаются на небесах, то Господь, конечно, подсказывает: вот он, твой суженый! Вот она — на роду написанная тебе невеста, жена.

У меня такая подсказка была. И у родителей моих было такое знание или — пред-знание.

Англичанка горничная Кетлин кашляет, протирая пол. Вчера она, как и я, во время грозы долго стояла на террасе и смотрела, как молнии рассекают небо и волны кидаются на прибрежные скалы. Что-то такое гроза обещает, что-то сулит. Ну, в детстве — понятно: любовь. В юности тоже — любовь и творчество. В молодости — творчество и любовь. А уже потом — на закате дней? Не знаю, может быть, вечную жизнь… Мертвые встают перед мысленным взором, словно живые, и никаких доказательств, что их больше нет. Напротив, они как-то внятнее и одушевленнее, чем бывали в жизни…

Нечто такое приоткрывает гроза, накануне перевернувшая море, отвязавшая шлюпки от пирса и выбросившая на берег огромную рыбу.

Садовник грек приезжает на большой красной тойоте и сразу включает поливалки, расставленные по саду, тыкая пальцем в кнопочки на щитке. Поливалки крутятся, фонтанируют, и кажется, что весь сад смеется. Садовник наблюдает, стоя у самой террасы. Там уже накрыт стол, и русские стоят, повернувшись к востоку, читая молитву перед едой. Грек понимает, что читают они “Отче наш”. И кивает в такт. На днях у него женится сын, и будет большая свадьба.

Я в назидание ему на его глазах подняла с земли его очередной окурок, и он вдруг смутился и разговорился, как бы оправдываясь. Сын-то женится, а вот дочь никак не может выйти замуж. Хорошая девушка, положительная, умная. Я видела ее — они приезжали вместе за день до грозы. Лицо у нее правильное, глаза выразительные и большие. Но при этом — она так некрасива. Поначалу кажется — это дефект прически, плохая осанка, не та одежда. Родственники думают: вот мы ее сейчас причешем по-своему, воткнем в волосы розу, плечи расправим, выпрямим спину, выработаем поступь, оденем в красное платье, чтобы оно грянуло среди бела дня, чтобы каблучки застучали… И уголки губ непременно поднимем вверх, чтобы получилась улыбка, и глаза как-нибудь наполним огнем, сияньем… “Элпида, давай сделаем из тебя красотку?” Но она сутулится еще сильнее и еще грознее сдвигает брови…

Наверное, садовник кинул этот окурок просто с досады — вспомнил о дочери, покачал головою. Так, машинально. И никакого в этом не было жеста против хозяев дома.

Когда я еще училась в десятом классе, со мной произошло вот что. Я заболела воспалением легких и меня отправили на рентген в поликлинику Литфонда. Была зима, и я потеплее оделась, закуталась в шарф и с утра пораньше отправилась. В поликлинике было темновато и пусто. И вот, выйдя из рентгеновского кабинета и направляясь к гардеробу по сумеречному унылому коридору, я заметила в его конце силуэт человека. И в этот самый момент прямо возле моего правого уха раздался (или так: справа от меня прозвучал) неведомый голос: “Этот человек будет твоим мужем”. Это меня так потрясло, что я устремилась к силуэту, чтобы получше его рассмотреть. А поскольку я близорука, то и приблизиться мне надо было на весьма малое расстояние. И я увидела прекраснейшего молодого человека, высокого, очень и очень худого, даже хрупкого, с лицом, которое напоминало молодого Пастернака. Я так его мысленно и назвала: молодой Пастернак. Но что же было мне делать дальше? Не могла же я вот так подойти к этому удивительному и прекрасному незнакомцу и сказать ему, что он будет моим мужем, или даже хотя бы предложить ему со мной познакомиться. Поэтому я постояла, постояла возле него, подождала, не захочет ли он сам заговорить со мной и, надев шубку, медленно побрела домой в слабой надежде: а вдруг он меня догонит?..

После этого я стала его искать. Раз он лечится в поликлинике Литфонда, он или писатель, или писательский сын, поняла я. И стала знакомиться с писательскими детьми — взрослыми сыновьями друзей моего отца. Поразительно, но я попадала если не в цель, то аккурат вокруг нее, словно играя в морской бой, я поражала все пустые клеточки вокруг корабля: эти сыновья, как оказалось впоследствии, были знакомы с таинственным “молодым Пастернаком”, а кто-то из них даже и водил с ним дружбу.

Меж тем прошло полтора года, и я поступила в Литературный институт. Первое сентября выпало на субботу, которая уже тогда была для студентов Литинститута, кроме первокурсников, неучебным днем. Это даже называлось так: “творческий день”. И поэтому первого сентября в институт пришел только первый курс.

Мне сразу там ужасно не понравилось — скучно, томительно, как-то безнадежно — настолько, что я хотела тут же забрать документы и уйти восвояси. Третьего сентября пошел сильный дождь, настала осень. И уж совсем не хотелось идти в институт. Из-за дождя все студенты, которых теперь было гораздо больше, набились в узкие коридоры дома Герцена и искали листки с расписанием. И тут, в этой толчее и тесноте, я внезапно увидела ЕГО, этого “молодого Пастернака”, и узнала со спины. Он стоял, повернувшись к окну, с длинным зонтом. Я подошла и заглянула ему в лицо. Он скользнул по мне взглядом, словно перед ним был какой-то лишний предмет, не стоящий внимания. Но я хорошо помнила, что мне было сказано в темном коридоре зимней ранней порой.

На воскресной службе в Кассиопи было несколько стариков и старух. К концу литургии стали подходить молодые люди и приводить детей. Причащались два старика и несколько мальчиков и девочек. Вскоре набился полный храм. Оказалось, эти люди ждут панихиды. Потом всем стали раздавать в церковном садике поминальную еду: все это походило на домашний праздник. Какое-то натуральное благочестие, может быть, не выношенное, не завоеванное в подвиге, а унаследованное: “у нас так принято”. Без кризисов и борьбы. Чувствуется, что на Корфу храмы никогда не закрывали, иконы не громили, церковную утварь насильственно не отбирали, священников не расстреливали, веровать не запрещали, за веру не уничтожали… И она срослась с бытом, с образом жизни, с линиями души. “Бог во всем”.

Хозяйке виллы, на которой мы живем, как раз это и по душе в “греческой вере” или, скажем так, в этом “национальном образе Православия”: он — без судорог и конвульсий. “Наших, — говорит она, — сразу узнаешь в греческом храме. Они как-то так неистово крестятся и по воскресеньям бухаются на колени перед алтарем. А ведь в воскресенье — это даже и не положено, это ведь — чересчур. Словно они хотят быть благочестивее самой Церкви… А греки молятся естественно, без неофитского надрыва”.

Я молчу. Мне здесь так не хочется даже абстрактно никого осуждать… Действительно, греки приходят в храм, как в собственный дом: во время литургии в простоте восходят на солею, прикладываясь к иконам. И — садятся на креслица, расставленные рядами по храму, поднимаясь из них лишь в самые значительные моменты богослужения. Это и неутомительно, и ноги не болят… И — действительно — веет от этого какой-то естественностью: деды наши так молились, отцы молились, и мы молимся, так у нас принято, это у нас на роду написано, родовая религия, народная вера, она уже в подсознании, мол, — какие проблемы? Странно только, что они на воскресных службах не причащаются, как это делаем мы у себя — “со страхом и трепетом”, и где-то в глубине души шевелится опасение, как бы это “натуральное христианство” не оказалось с изнанки прошитым крепкими нитками язычества… Особенно когда каждая олива витийствует, как сивилла.

Уходя из дома, мы его не запираем.

— Здесь абсолютно безопасно, некому воровать, — уезжая, наставляла нас хозяйка виллы.

Мой муж как-то принципиально не хочет, чтобы я запирала и машину, когда мы ее где-нибудь оставляем, и демонстративно открывает в ней окно:

— Никто ничего не возьмет.

А крестик Казанской иконе я подарила вот по какому случаю.

Мой сын Ника собирался рукополагаться в диаконы и собирал для этого необходимые справки. Это оказалось весьма трудоемким делом. Надо было предоставить бумаги из института, который он окончил, из военкомата, из храма, где он прислуживал, из жэка, из психдиспансера, что он не состоит на учете, из наркологического заведения, что он — не наркоман, а кроме того — множество иных медицинских справок, вплоть до анализов крови и мочи.

Все эти справки он собирал почти полгода — еще и из-за того, что он потерял военный билет и должен был мучительным и опасным образом его восстанавливать, — военком, у которого был недобор призывников, так и норовил тут же схватить моего сыночка, обрить его — уже вполне диаконскую — шевелюру и отправить куда-нибудь подальше с песнями маршировать на плацу.

Но наконец-то он эти справки собрал — и очередь на анализы выстоял, и с психиатром поговорил, и от военкома ушел с победой… Мы с моим мужем уже и деньги ему подарили и на диаконскую экипировку, требующую немалых затрат, и просто на жизнь — долларов триста (приличные по тем временам деньги). Сложил он это все в портфель и отправился в Патриархию. А там — нет владыки, которому ему надо было документы эти отдать. Выходной день у него — церковный праздник. Он взял портфельчик и с ним пошел по своим делам — в храм на службу, а потом — петь на празднике. Он тогда был регентом церковного хора, и певчие часто подрабатывали тем, что пели на торжествах у богатых людей. Заплатили ему там сто долларов, накормили и отпустили в ночь. Положил он деньги к деньгам — туда же, в портфельчик, вышел на темную улицу — пурга, буран. Решил на радостях поехать домой на такси. Тут и таксист подъезжает. Ника сел на переднее сиденье, портфель рядом положил между собой и водителем. Тронулись с места. Тут таксист и говорит:

— Деньги вперед.

— Что это вдруг? Никогда такого не было.

А таксист вдруг как тормознет, перегнулся через него, открыл дверь да и вытолкнул Нику прямо в сугроб. А портфельчик в кабине попридержал. Захлопнул дверь и рванул с места.

И вот Ника остался без документов, без денег, без справок, без военного билета, даже без паспорта. Проходит день, проходит другой. Владыка спрашивает моего мужа:

— Чего твой-то документы все не несет? Или передумал уже?

А Ника в растерянности — ну хорошо, паспорт он, конечно, восстановит, но — военный билет… Да этот военком волчком завертится — несколько дней назад только новый военный билет ему выдал, а он опять его потерял. Нет, больше этой птичке из клетки не вырваться, рыбке не избегнуть сетей, не упустит ее военком… А анализы! А психдиспансер!.. А жэк!

Честно говоря, я была просто убита — я чувствовала, что Ника нескоро примется восстанавливать украденное у него. Протянет, проволокитит, поддастся на это такое типичное искушение вместо того, чтобы его преодолеть, проявить решимость — может, это Господь его произволение испытывает стать диаконом? — владыку раздражит своим промедлением — откажутся в Патриархии его рукополагать. Бывает такое, что Бог лишь единожды предлагает человеку нечто. Пойдет жизнь его НЕ ТУДА.

Ходила я, скорбная и сумрачная, по московским храмам, молилась, просила за моего сынка. А меж тем — две недели уже прошло, третья пошла. Дело уже — безнадежное. Припала я в храме Подворья Лавры к Казанской иконе Божией Матери — там небольшая такая икона сбоку висит — даже ниже она уровня лица, на колени надо перед ней вставать и вверх тянуть голову. Стала ее просить и вдруг чувствую, что исходит от нее такое утешение, такая любовь: живая, слышит она меня, откликается.

Не успела я отпереть дверь, как зазвонил телефон — долго, настойчиво.

— Это не вы документы потеряли? Интересуетесь? — спросил скрипучий старушечий голос. — Так мой сын нашел. Он вам позвонит.

И она — бряк трубку.

Стал мне этот ее сынок названивать из автоматов — свидания назначать. Обещал за сто долларов вернуть портфель. Но каждый раз, когда я готова была уже помчаться к месту встречи, перезванивал и менял адрес, словно кого-то боялся. Наконец мы условились встретиться у Манежа. Выскочила из машины без перчаток и по снегу бегом. Минут через пятнадцать появился бугай, стукнул меня по плечу:

— Иди за мной, не оглядываясь. Замечу слежку — ищи свой портфель на помойке.

— А где портфель-то? — спросила я.

Руки у него были пусты.

— Я говорю — иди.

Я засеменила за ним. Он провел меня молча, то и дело воровато оборачиваясь и стреляя по сторонам маленькими злыми глазками, по Большой Никитской, потом мы завернули за угол на улицу Неждановой (там храм с иконой Святителя Спиридона и частицей его мощей), пересекли садик и повернули назад. У Газетного переулка он остановился:

— Вроде слежки за нами нет. Деньги вперед. Сто долларов.

— Только в обмен на портфель, — уперлась я. Голые руки мои заломило на морозе, губы не двигались.

— Здесь я ставлю условия. Я всегда так делал, и все соглашались. Не дашь денег — уйду, ищи-свищи свой портфель.

Дрожащими непослушными руками я протянула ему купюру. Он положил ее в карман:

— Пойдешь в Александровский сад. Там к тебе подойдет человек и отдаст портфель.

— Какой человек? Где у меня гарантии, что он отдаст?

— Говорю тебе: все всегда оставались довольны. Ну как хочешь, а я пошел, — и он двинулся по направленью к Тверской.

Я помчалась в Александровский сад, жадно вглядываясь в лица. Через минут двадцать ко мне подошла женщина с положительным лицом школьной учительницы и протянула мне пакет, в котором лежал портфель.

— Я должна проверить, все ли там на месте, — запричитала я. — Может, он пустой.

Она пожала плечами и пошла к метро.

— Подождите, — закричала я.

Но она побежала, и я не стала ее догонять.

В портфеле оказались все документы — и паспорт, и военный билет, и анализ мочи. Не было только денег ни на диаконскую экипировку, ни на жизнь, ни тех, которые заработал мой певчий сын в ту ужасную ночь.

Через полтора месяца он уже стоял с орарем на солее и, покачивая в воздухе легкой рукой, пел вместе с храмом “Символ веры”.

И тогда я поднесла Матери Божьей этот золотой крестик.

Ответы на все вопросы есть в Священном Писании, однако в нем нет ответа на конкретный вопрос: что мне, такому-то такому-то, делать сейчас, в час такой-то. Здесь — простор человеческой свободе и загвоздка для волеизъявления, которое во всем хотело бы следовать замыслу Божьему, порой столь непонятному.

Один дружественный игумен говорил:

— Если ты не знаешь, как поступить, просто скажи от всего сердца: “Господи, люблю Тебя! Слава Тебе!”

Приснились папа и мама — покойные. Будто сидят они в комнате со стеклянной стеной и заглядывают сквозь нее в другую, по соседству. А там живем мы с моим мужем. То есть — они нас ВИДЯТ.

Проснувшись, взяла тетрадь и принялась в ней — нет, не писать стихи, а просто — чирикать. Старик Кирсанов, которому я в семнадцать лет приносила свои стихи, говорил мне: побольше чирикайте. Вот я и чирикаю.

…Жаль, я предков своих не могу оживить — попировать со мной

Под полной луной.

Не могу поселить в домике лубяном над морем да на горе

В греческом сентябре.

То-то снятся они мне здесь: что ни сон — они

Предсказывают мои дни.

Что ни сон — убеждают держаться берега, путей, троп,

Даже у тьмы, говорят, есть своя граница: досюда, а дальше — стоп.

Твердят: хватайся за твердь небесную — как-то так.

Делают знак.

Говорю — эта твердь небесная высока,

Сквозь нее проходит рука.

Ни за что не ухватишься — как же держаться тут

Рукам, которые из меня растут?..

Вот когда б оттуда — из тверди перистой — вопреки

Всем законам здешним — незримые две руки

Протянулись, держа меня на весу, — тогда

Убедились бы вы, как поступь моя тверда.

Все думаю про задание Журнала: истории о любви. Ничего не приходит в голову, кроме истории моих родителей. Хотя, быть может, она идет “по другому штату”, и сама вовсе не о любви, а о действиях Промысла Божьего.

В декабре 1941 года шестнадцатилетний папа ехал на поезде из Москвы с такими же, как и он, курсантами, в артиллерийское училище в Омск. В том же вагоне моя бабушка увозила в эвакуацию своих дочерей — мою одиннадцатилетнюю маму и мою девятилетнюю тетку Лену. Было холодно и страшно. Но молоденькие курсанты, занимавшие тот же отсек, пели, шутили и курили. Говорили о поэзии. Читали стихи. Мама тоже — умная девочка — что-то прочитала. Потом получает она записочку от одного из этих молодых людей. На газетном срезе нацарапано карандашом: “Вернусь с победой — ты будешь моей женой”. Мама тоже взяла карандашик и написала печатными буквами: “Дурак”. С тем и отдала бумажку курсантику.

Меж тем пора было укладываться спать. В плацкартном вагоне было холодно, много народа, яблоку негде упасть. Короче — бабушка уложила Лену прямо в валенках, ногами к проходу. А когда они проснулись, оказалось, что кто-то ночью украл валенки у девочки. Тогда бабушка отрезала рукава своей шубы, зашила их и надела Лене на ноги.

…Через четырнадцать лет папа, фронтовик, инвалид войны, молодой поэт, студент Литературного института, сидел преспокойно дома с женой и тещей. Ужинали и рассказывали всякие истории, связанные с войной. И папа вспомнил, как он ехал в училище и у них в вагоне со спящей девочки сняли валенки, и тогда, чтобы обуть ее босые ноги, ее мать отрезала рукава от шубы… Бабушка изменилась в лице, посмотрела на него каким-то новым взглядом и ахнула. И стала описывать этих курсантов, которые шутили и читали стихи… Тогда уже папа как-то странно посмотрел на нее, молча встал, где-то порылся и извлек крошечную бумажку — газетный срез. Он развернул ее и протянул молодой жене. Она прочитала “Вернусь с победой — ты будешь моей женой”.

Апостол Павел неслучайно в своем определении проявлений любви пошел, в основном апофатическим путем: у него любовь “не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде…”. То есть она устраняется от всякой душевной нечистоты, избегает бесконечных провокаций самолюбия, уклоняется от соблазнов, как шипы, цепляющих и язвящих душу. Она освобождается от страстей, борющих человека от юности его, и таким образом оказывается как бы вне их, против них, вопреки и наперекор… Из ее действий указано лишь, что она “долготерпит”, и активность эта направлена скорее вовнутрь, обращена к собственной глубине, так же как и то, что она “все переносит”…

Христос сказал: “Терпением… стяжите души ваши” (Лк. 21:19). Любовь, испытуемая терпением, действительно собирает вместе разрозненные силы души, центрует их на себе, претворяя разнокачественные энергии в единую волю властного преображенного Эроса. Эта власть так велика, что перед ней пасует даже мощный природный инстинкт самосохранения, и душе сладка и желанна жертва, принесенная своей любви. “Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих” (Ин. 15:13).

Эту любовь заповедует нам Господь, причем называет это “заповедью новой”: “Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, как Я возлюбил вас” (Ин. 15:12,17). “Пребудьте в любви Моей” (Ин. 15:9). “По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете любовь между собою” (Ин. 13:35). Две первейшие заповеди начинаются словом “Возлюби”. Апостол Иоанн засвидетельствовал, что Сам “Бог есть любовь” (1Иоан. 4:8). Да и все Святое Евангелие — это благовестие Любви о любви. По сути — там все о ней! Любовь и есть эта новая жизнь во Христе…

“Любовь милосердствует, сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит” (1Кор. 13:7).

У хозяйки виллы, на которой мы гостим, двое детей. Не так давно у нее работала няней моя грузинская подруга Каринка. У нее было университетское филологическое образование, и в няни она пошла не от хорошей жизни, хотя и была счастлива, когда я ее туда пристроила.

Каринку и ее мужа Шалву я знаю с семнадцати лет. Они тогда только-только поженились, а я приехала в Тбилиси попытать литературного счастья и попробовать переводить грузинских поэтов. Вскоре у них родилась гениальная девочка Сулико. С трех лет она занималась музыкой, в пять ее приняли в музыкальную школу, а в девять она уже солировала: играла на рояле со взрослым оркестром грузинской филармонии, ездила даже на гастроли. Шалва несколько лет проработал дипломатом в африканской стране, где у них был дом с бассейном, с прислугой: были горничная, шофер и садовник… Потом им захотелось домой, и они вернулись в Грузию. Это был 1989 год…

Вскоре, спасаясь от разрухи, они переехали в Москву. Мыкались, снимая жилье. Пытались продать свои тбилисские апартаменты — две роскошные квартиры в лучших районах Тбилиси — за них по тогдашним ценам можно было купить разве что однокомнатную квартирку в Марьине. Сулико выскочила замуж — естественно, по любви. Через год, родив сыночка, развелась с мужем и совсем забросила музыку.

И тут Шалва закрутил на стороне бурный роман, а вскоре и вовсе бросил Каринку. Она осталась в чужом городе без мужа, без дома, без работы, без денег, с разведенной дочкой и внуком на руках. Вот тогда она и пошла работать няней к состоятельным людям. Они так ее полюбили, что стали считать чуть ли не за родственницу. Но она проработала там несколько лет и — дала слабину. Сломалась на какой-то ерунде — то ли какая-то интонация в голосе у ее хозяев царапнула ей слух, то ли вспомнилось, что она сама кончала филфак Тбилисского университета, была писательской дочкой и женой дипломата, что был у нее когда-то прекрасный собственный дом… Что была у нее дочка-вундеркинд, которой пророчили мировую славу, а та сделалась матерью-одиночкой с печальными глазами и устроилась — и то с огромным трудом — в какую-то фирму, торгующую хлопком, и летает теперь в Казахстан.

Глядя на Каринку, я думала — ну а я бы смогла, окажись в такой же ситуации, в чужой стране, среди чужих людей, напрочь забыть о себе и пойти работать няней или уборщицей? Не знаю, наверное, чтобы прокормить детей… Ездила же я выступать от бюро пропаганды Бог весть куда, читала свои стихи и в заводских общежитиях, и в красных уголках — тетка-комендантша входила туда, со властью выключала работавший телевизор, прерывая на самом интересном месте “Семнадцать мгновений весны” или итальянский сериал про капитана Катанью, вызывая приступ острой ненависти и протеста со стороны бедных лимитчиков, сгрудившихся вокруг голубого экрана, и выставляла им на растерзание меня, назидательно предваряя мое выступление речью о том, что они должны культурно просвещаться и расти. И я, внутренне сжимаясь от горечи, досады, стыда и всей этой бессмыслицы, читала им стихи. А мне потом за это надругательство и над ними, и над самой собой платили семь пятьдесят, а то и — если выступление было в Подмосковье — одиннадцать рублей. А что — у меня было тогда двое крошечных детей, муж мой только-только окончил Литинститут, его никуда не принимали на работу, потому что он не был комсомольцем, статьи его не печатали — наоборот, возвращали, как из “Вопросов литературы”, — с резкой резолюцией или вопросом, написанным красным карандашом на полях: “А как у вас с марксистско-ленинской идеологией?” Нет, сладко жертвовать собой в одночасье, полыхнуть, сгореть, но невыносимо тяжко — медленно и терпеливо — день за днем, день за днем совершать свой подвиг любви.

…В это воскресенье мы отправились с утра пораньше в Керкиру на литургию у мощей святой царицы Феодоры в митрополичьем храме. Ее мощи были также перевезены из Константинополя в пору его падения и разграбления. Здесь тоже, как и у святителя Спиридона, церковное пение сопровождается органом, и это так дивно, что после службы и молебна у мощей святой царицы, на который собрались греки с доблестной военной выправкой, в белых морских кителях, я отправилась по церковным лавкам Керкиры выискивать запись здешней литургии на СиДи. Нигде не было, и лишь в одной из лавчонок мне продали за десять евро единственный — последний — диск. Не то чтобы мне теперь всегда хотелось бы молиться “под орган”, нет, но просто иногда, время от времени, когда-нибудь, темным зимним московским вечером послушать эти корфуанские молитвы, возвращаясь легкой на подъем душой в храмы к святой царице и Святителю.

Ну хорошо, вот некогда в институте я встретила наконец того, кого искала и называла “молодым Пастернаком”, и со спины тут же узнала его и получила возможность видеть его каждый день, и даже добилась того, чтобы с ним познакомиться. И что? Ничего. Лишь в конце учебного года накануне экзаменов я набралась храбрости, позвонила ему и попросила принести шпаргалки. А потом настало лето, и все разъехались на каникулы. А потом начался следующий год, но и он не принес мне ничего от того, кто был обещан мне в мужья в коридоре темной поликлиники, кроме беглого “привет” и “здравствуй”.

В институте я перезанималась и перетрудилась — во-первых, я училась на переводческом отделении и учила плюс ко всем предметам еще венгерский и французский языки. Во-вторых, я много писала по ночам и порой, еще в пылу ночного вдохновенья, прямо из-за письменного стола отправлялась утром на лекции. По вечерам ходила на всякие там поэтические встречи, вечера поэзии и так далее. Родители очень за меня беспокоились и решили отправить на зимние каникулы в Гагры, в пустующий по зимнему времени дом творчества писателей. Его пытались заполнить шахтерами, но и те ехали туда без особой охоты. Чтобы как-то скрасить скуку, они по вечерам ходили на танцы, которые устраивались прямо в столовой. Причем женщины танцевали с женщинами, а мужики — с мужиками.

Как-то раз, сидя в своей лоджии, выходящей прямо на море, и следя за багровым солнцем, медленно склоняющимся долу, я вдруг испытала странное ощущение — меня целиком охватила решимость тотчас же, немедленно позвонить обещанному мне будущему мужу. Этот порыв воли был так иррационален, что я засомневалась — от меня ли он исходит, тем паче что телефона я не помнила наизусть — он был где-то у меня записан и остался в Москве, да и звонила я лишь единожды — насчет шпаргалок. И если бы это не звучало столь пародийно, я бы описала это так: “какая-то неведомая сила взяла меня в оборот и потащила на близлежащий переговорный пункт”. Но в том-то и дело, что все происходило именно так. Я вышла в метельные сумерки, стараясь мысленно ничего не исследовать и не сомневаться, а просто подчиняться. Я даже заставила себя не думать, что вот сейчас я наменяю для переговоров монет (кажется, пятнадцатикопеечных), а какой же номер я наберу? Нет, я просто пошла к автомату, сняла трубку и позволила руке самой, как ей вздумается, потыкать в разные кнопки…

И трубку взял он.

— Привет, — сказал он радостно. — Ты куда пропала? Я сижу и жду твоего звонка. Приходи ко мне завтра в гости.

— Приду, — радостно откликнулась я, стоя в будке на переговорном пункте в городе Гагры.

Через полчаса вещи мои были запихнуты в чемодан, через час я уже садилась на электричку, следующую в Адлер. А еще через два часа я предстала пред очами начальника аэропорта, умоляя посадить меня на самолет, летящий в Москву.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

79

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

продолжение...

На следующий вечер я, как мы и договаривались, пришла в гости и, чувствуя, как дрожат у меня от страха поджилки, старалась говорить только о возвышенном и прекрасном. Тем паче что на письменном столе моего собеседника я увидела раскрытую книгу, лежащую вверх обложкой. На ней было написано: “Шеллинг. Система трансцендентального идеализма”. Именно в эту систему мне очень хотелось попасть.

На сей раз мы решили пересечь остров в его срединной части, чтобы оказаться на противоположном нашему — западном берегу. Там до сих пор возвышается на горе неприступная средневековая крепость Ангелокастро, а чуть южнее, в Палеокастрице, есть монастырь с чудотворной иконой “Неупиваемая чаша”. То тут, то там вдоль узкой извилистой дороги попадались селенья с удивительными розовыми домами, увитыми вьющимися растениями и приветствующие путников неизменной бугенвиллеей, росли огромные пальмы, лимоновые деревья в желтых лимончиках и могучие кактусы, увешанные сочными оранжевыми грушевидными плодами. Мы даже остановились у одного такого бесхозного кактуса и сорвали несколько штук. На вкус они напоминают одновременно инжир и киви. Всюду царило благолепие и безмятежность. Местные греки, если таковые и встречались нам, разъезжали на велосипедах или беседовали, сидя в тавернах за стаканчиком доброго местного вина и неприхотливой закуской: тцацики, саганаки, мусака или даже клефтика. Что-то не чувствовалось, чтобы здесь где-то шла битва за урожай или страда. Просто был прекрасный жаркий сентябрьский день, и небо было высоко и безмятежно, и жизнь хороша, и почему бы между делом не подкрепиться в таверне в компании соседей или родственников, или друзей, обсуждая новости…

Монастырь в Палеокастрице — действующий. Там живут пятнадцать монахов. Поэтому днем, когда нет богослужения, он закрыт. А открывают его лишь перед литургией и перед вечерней службой. Мы дождались положенного часа и подошли к чудотворной иконе Матери Божией, со всех сторон увешанной традиционными серебряными приношениями.

Мне вспомнился один наш друг — священник, служащий в подмосковном храме в честь иконы “Неупиваемая чаша”. Там всегда бывает множество народа, особенно женщин, которые приезжают специально, чтобы заказать молебен о своем муже-пьянице. Они горячо молятся: “Господи, сделай так, чтобы мой муж бросил пить” — и горько, горько плачут. И вот одна такая женщина — из молящихся и плачущих — вдруг приходит к этому священнику с претензией:

— Я у вас тут в прошлое воскресенье молебен заказывала водосвятный, чтобы Васька мой перестал пьянствовать. Так он и перестал — родимчик его хватил, лежит теперь парализованный, пальцем пошевелить не может. Что это у вас за методы такие? Я так не договаривалась. Уж лучше пусть все обратно вернется. Пусть уж он лучше пьет, чем так-то кулем лежать. Сделайте, батюшка, как было.

“Не знаете, чего просите”.

А вот у моих друзей Таты и Марика процесс чудесного исцеления от алкоголизма прошел куда менее болезненно. Марик — человек богемный, эмоциональный, поэт к тому же. И вот он пил каждый день — то чтобы снять стресс, то чтобы преодолеть уныние и взбодриться. С утра он выпивал пивка, потом по дороге в журнал, где он работал, подкреплялся из железной банки “шейком”, днем во время обеда опять обращался к пивку, на обратном пути брал в киоске какой-нибудь джин-тоник, а уж вечером дома позволял себе немного расслабиться бутылочкой вина. Самое ужасное было то, что эта последняя “расслабляющая” бутылка вина оказывала на него непредсказуемое иррациональное воздействие — или он засаживался писать стихи, или устраивал истерику и кричал о том, что вокруг все бездари и поэтому его не признают, или с наслаждением оскорблял Тату и дело доходило даже до рукоприкладства, порой с криминальным оттенком: там было все — сломанные ребра, ссадины и гематомы, кровь из носа, сотрясение мозга… Тата убегала от него в ночь, находила пристанище, принимала твердое решение с ним развестись, но на следующий день Марик буквально приползал на коленях и целовал землю, по которой, гипотетически, могла ступать Татина нога, рыдал, заламывая руки, клялся бросить пить, и она в конце концов давала ему “последний шанс”. Он, бывало, даже зашивался, но это ввергало его в мрачность, он переставал писать стихи и тогда “расшивался”, опять принимался с утра за пивко, и все опять начиналось по новому кругу. Так продолжалось больше двадцати лет.

И вот мы с Татой стали вместе ходить в храм и заказывать молебны Матери Божией, чтобы сама Царица Небесная вмешалась и подействовала на Марика.

И что же? Через весьма малое время у него на лице появились… прыщики. Он стоял перед зеркалом, разглядывая их, и мочил каким-то лосьоном. Но лосьон их не брал. Тогда он обратился к врачам. Они сказали — это у вас печень. Вам пить никак нельзя — весь будете в прыщах. А Марик вообще-то видный такой мужик, и оказалось, что сам он этим очень дорожил, так что прыщики повергли его в полное расстройство. И он даже бросил пить ради красоты лица.

— Надо же, — говорила Тата, — какой инструмент воздействия нашла для него Матерь Божия — прыщики! Ты знаешь, у него же и ишемия, и предынфарктное состояние было, и это его не останавливало! Но — прыщики на лице!

…У моей крестной матери Татьяны был муж-алкоголик. Он каждый день выпивал. А если не выпивал, то глотал нембутал. А если не нембутал, то забивал мастырку (ему приносили). При этом это был талантливейший, умнейший человек, писатель, классик детской литературы С. В истории болезни у него было написано: “Шизофрения в паранояльной форме, алкоголизм, полинаркомания, печатается в “Мурзилке”, передается по радио”. С. это комментировал так:

— Я сам — сумасшедший, а моя жена — “жена писателя”.

И еще он говорил:

— Чтобы быть в этой стране сумасшедшим, надо иметь крепкую психику и железные нервы.

И еще он говорил:

— Если ты хочешь прикинуться сумасшедшим, говори правду и только правду.

Если он выходил из дома, то непременно попадал в какую-нибудь историю, и потому о нем говорили, как о гоголевском Ноздреве, что он — человек исторический. “Мать Татьяна” ходила за ним, как за малым ребенком, вечно приставляла к нему “телохранителей” из числа друзей. Но особенно ее тревожил этот каждодневный кайф, в котором пребывал ее муж, и больше всего она боялась, что он — не спасется.

— Генька, — говорила она, — сам апостол Павел писал, что пьяницы Царства Божьего не наследуют!

Она испробовала все — и лечила его, отдавая в больницу, но там он убалтывал санитаров, нянечек и даже медсестер, и они исправно поставляли ему и спирт, и таблетки; молилась за него по монастырям и даже купила ему дом в деревне, чтобы он мог испытать на себе благотворное воздействие родной природы, вдохнуть полной грудью сладкий и приятный дым Отечества и отлежаться, как Емеля, на горячей русской печи. Но избу спалили пьяные рыбаки. Она пробовала приглашать в дом верных друзей, чтобы они, бросившись грудью на амбразуру, влили в себя побольше запасов спиртного, а ему поменьше досталось. Она сама чуть было не стала жертвой “синдрома жены Нейгауза”. Жена Нейгауза, как только видела у мужа водку, тут же самоотверженно пыталась ее истребить, заливая в себя, чтобы сказать ему: “А больше ничего нет!”. И так, бедная, спилась, зато он окончил свои дни вполне благополучно, еще и бурный роман с юной француженкой-пианисткой успел закрутить…

Вот и Татьяна мужественно применяла тот же метод, то есть, по сути, “клала душу свою за други своя”, только сумела вовремя остановиться. И вообще она создавала в доме атмосферу нормальной жизни, где все шло своим чередом: приходили редакторши, которым С. надиктовывал свои чудесные рассказы о путешествиях и зверях; собирались друзья, вечно кто-то праздновал свой день рожденья, именины, годовщину свадьбы, защиту диссертации, открытие выставки, выход новой книги; то сосед забегал на минутку по какому-то делу, да так и оставался, заслушавшись и засмотревшись; то некий иногородний знакомец останавливался на ночлег; то странствующий монах получал приют. Создавалась странная ситуация, когда сюда, в этот теплый хлебосольный дом, где Татьяна всех угощала в буквальном смысле — от души, устремлялись люди, внешне будто бы куда более обустроенные и благополучные, чем сами хозяева, чтобы получить здесь утешение и любовь, примириться с жизнью.

С. после возлияний лежал на диване, как древний патриций, вокруг него восседали гости, порой это были люди, вроде бы вовсе не совместимые между собой, окажись они где-то в другом месте, и он рассказывал им потрясающие истории, которые потом передавались из уст в уста, постепенно утрачивая авторство и перерождаясь в фольклор. С. был мастер устного рассказа, виртуоз парадокса.

Было время, когда Татьяна тайком разбавляла водку водой, причем пропорции последней все увеличивались и увеличивались, пока в рюмке С. не оказалась чистая вода. Он выпил и удивленно сказал:

— Ну надо же до чего дошло! Пью — и не пьянею.

Потом Татьяна узнала, что в Белгородской области в поселке Ракитное живет удивительный православный старец, по молитвам которого совершаются чудеса. И повезла С. к старцу. Это был архимандрит Серафим Тяпочкин. Он принял его с любовью, обнял и сказал:

— Что же вы, дорогой, так долго ко мне не приезжали!

И благословил их поселиться у местной старушки, каждый день приглашая обедать в свой священнический домик.

Целыми неделями, а порой и месяцами мои друзья в ту пору жили около старца. С. общался с приезжавшими сюда священниками и монахами и сам стал выглядеть столь благообразно, что порой его в церковном дворе принимали за священника и просили благословения. Бог знает к каким чудесным переменам жизни это могло привести, но тут старец умер, и мои друзья утратили свое благодатное пристанище, вернувшись в Москву, где их опять закружил этот безумный вихрь гостей, страстей…

Но Татьяна верила, что Господь исцелит ее Геньку, и все время отправлялась по монастырям, припадая к старцам с просьбой помолиться о ее “Геньке”. Была она у старца Кирилла, у отца Иоанна Крестьянкина, у отца Павла Груздева и даже у убогого Алеши из Оскола.

Но она сама была больна и нуждалась в операции. Однако она и представить себе не могла, как это ляжет в больницу и оставит свое “нетечко” без своего присмотра. Но главное было даже, мне кажется, не в этом. В конце концов, можно было поселить с С. верного человека, который бы и позаботился, и покормил, и постирал. Вся суть в том, что она настолько была поглощена любовью к своему мужу, настолько проникнута идеей его спасения, что психологически не могла переключить свою энергию и внимание с него на себя. Поэтому она все тянула с этой операцией, откладывала, тянула, тянула… И упустила время.

Он пережил ее на два года. Все это время он очень тосковал, но почти и не пил. Лежал на своем диване, вспоминая жизнь… Он практически ослеп, но воспринимал это как-то символически: дескать, вот, земная юдоль погасла, зато какие картины обозревает он теперь духовным оком! Мой муж, священник, часто навещал его, исповедовал и причащал, пока наш друг не отошел в вечность.

А мать Татьяну я увидела сразу после похорон во сне. Она выглядела радостной и веселой. Мы пришли с ней в какую-то роскошную трапезную, если выражаться на светском языке — как бы в какой-то шикарнейший и даже респектабельный ресторан, но очень уж высокий и просторный, и она сказала, смеясь:

— Ну, дорогая, а теперь ты будешь меня угощать!

Проснувшись, я представила себе длинные церковные поминальные столы с горящими свечами и всякой снедью и подумала, что именно о таком угощении и шла речь в моем сне.

Она знала, что я любила ее.

Когда муж и жена прожили жизнь в любви, как же невыносимо им разлучаться в смерти! Хорошо бы умереть вместе. Как это в древности: “они насытились днями и умерли в один день”. Но — увы!

Я читала в одном из жизнеописаний новомучеников, как большевики пришли к сельскому священнику, выволокли его за бороду из алтаря и потащили расстреливать. Следом за ними бежала матушка и молила их со слезами, чтобы они расстреляли и ее вместе с мужем. Они отталкивали ее, матерились, но женщина не унималась. Тогда эти доблестные чекисты, чтобы она наконец замолчала, — так и быть — поставили их обоих у стены храма и нацелили на них ружья. Матушка, просияв, прильнула к мужу, и через мгновение оба они были расстреляны.

В житии святителя Спиридона сказано, что он был женат, и жили они с женой благочестиво, родив дочь. А потом жена умерла. И далее после этой спокойной констатации своим чередом описываются дальнейшие события жизни святого. Так и положено в житии, обязывает сам жанр, чтобы не было тут ничего лишнего, ничего психологического. Но на самом-то деле, как бы смирен и кроток он ни был, наверняка ведь и страдал, и плакал, и горевал. Даже Христос, узнав, что Лазарь умер, “восскорбел духом” и “прослезился”, потому что, как сказано, “Он любил его” (Ин. 11:33, 35, 36).

Так и Спиридон любил жену — почему бы ему ее-то не любить, когда он любил всех? Именно по любви он, приютив у себя голодного и изнемогающего странника и не имея никакой постной пищи, чтобы его покормить (был пост), угостил его мясом, причем, чтобы тот не смущался, сам разделил с ним трапезу. По любви беседовал с идолослужителем Олимпом, пытаясь отвратить его от языческого заблуждения. По любви давал нуждающимся деньги и пищу. Исцелял, воскрешал из мертвых, усмирял бурю.

Когда жена умерла, у Святителя Спиридона осталась на руках дочка, сирота Ирина, он растил ее, заботился, болел за нее душой, как все добрые родители. А потом и она умерла, как сказано, “в расцвете лет”.

Ирина тоже была наверняка очень хорошая, любящая дочь. Какая-то богатая женщина дала ей на хранение свои драгоценности — то есть ей можно было доверять, зная, что она не предаст, не обманет, не поступит низко… Значит, земная жизнь Святителя была полна горя, и много в ней было того, что можно пережить только великим страданием и терпением. Это только нам, издалека, через условный язык жития видится, что святым все давалось легко.

Нет, конечно, разумеется, для верующего человека умерший не сгинул, не пропал, душа его жива, тело ждет воскресения… И все же. Христос ведь знал, что Он вот-вот воскресит умершего Лазаря, а все же не сдержал слез, услышав, что друг его мертв. Значит, и нам не возбраняется плакать от нашей любви, когда плачется, и страдать, и страдание это проходить насквозь.

Если от Палеокастрицы взять к югу вдоль моря, то приедешь на крутой берег, по которому можно спуститься, а потом вновь взобраться к монастырю Миртиотисса. Там живет всего лишь один монах. Румын.

Мы добрались сюда слишком поздно — служба уже закончилась, а монастырь закрыт. Поэтому мы расположились в таверне неподалеку от монастыря. Здесь повсюду стояли дымящиеся банки с подожженным кофе, чтобы отгонять назойливых и жадных ос, которые, оказывается, любят здесь мясо. Как увидят (или учуют) кусок мяса или колбасы, сразу слетаются и с жадностью припадают к нему, жаля каждого, кто попытается воспрепятствовать им. Мы взяли все греческое: цацики — йогурт с чесноком и огурцами, саганаки — жареный сыр, мусаку — баклажаны с мясом. И жареные кабачки, покрытые хрустящей корочкой, и мидии, и огромные креветки, и маленьких жареных рыбок, и клефтику — тушеную баранину со всякой всячиной, и местное розовое вино. Ну что ж, в нашей жизни бывали такие дни, когда мы ели лишь поджаренный на постном масле черный бородинский хлеб. А бывало, что — печенный в духовке лук.

Вернувшись в Агиос Стефанос, я поставила диск СиДи с литургией, с органным пением, но он оказался пуст — ни звука, ни шороха, ничего. Огорчившись, включила телевизор. Там шел какой-то американский фильм. Сюжет сводился к тому, что героиня уводит от жены богатого старика, а потом бросает его, потому что за ней начинает “красиво ухаживать” молодой красавец. Я все-таки никогда не понимала такой “любви”: умыкнуть мужика из семьи, встречаясь с ним “на часок” в чужой квартире, благородная хозяйка которой удаляется на это время и перекантовывается у подруги, в кино или просто, шмыгая носом, гуляет по улицам, не в силах отказать, потому как “а если у них любовь?”, потом со скандалом женить его на себе, похороводиться с ним годок-другой-третий, а потом бросить, уже больного и никуда не годного, на произвол судьбы. У таких романов есть свой особый почерк, свой джентльменский набор: “цветы, ужин при свечах, вино, фрукты, хорошая музыка…”. С юности, когда за мной только-только начинали ухаживать молодые люди, я саму эту стилистику, интонацию терпеть не могла. Всякий, кто обращался ко мне с таким предложением, даже если оно было очень чистосердечным и вполне невинным, вызывал во мне чуть ли не отвращение.

Еще когда я отсиживалась в зимних Гаграх, куда меня на зимние каникулы отправили родители приходить в себя от переутомления, а на самом деле — от несчастной любви к моему будущему мужу, который об этом все еще не подозревал, и я с опоясывающим лишаем, заработанным на нервной почве от этих безответных любовных злостраданий, пребывала там среди шахтеров и шахтерш, один старичок-художник, отдыхавший поблизости с внучкой Настей, ставшей теперь известной художницей, познакомил меня с литовским прозаиком — то ли Витас его звали, то ли Витаутас:

— Он мне сказал по секрету, что вы ему очень понравились, он просит его познакомить с вами. Вы не возражаете?

Ну, познакомились мы. Он дядька такой дородный, интеллигентный, в костюме, в золотых очках, для меня — старик, лет ему тридцать восемь против моих девятнадцати. Живет в соседнем номере. И что? “Здрасьте” — “Здрасьте”. “Как красиво снег лежит на мандаринах!” “В зимнем море есть свой колорит!” Скукота!

И вдруг он мне говорит:

— У меня книжка вышла в Вильнюсе. Я бы хотел это отметить. Приходите сегодня вечером ко мне в номер. У меня — вино, фрукты, коньяк, хорошая музыка.

Но я, как только про вино с хорошей музыкой услышала, у меня внутри тут же звук стал такой тревожный нарастать, как в фильме Гайдая, когда Никулин чувствует, что чуждая неведомая сила приближается к его бриллиантовой руке.

— Спасибо большое, — вежливо сказала я. — Но я хочу поработать.

И как он ни уламывал, я ему:

— Призвание превыше всего!

И что? Он там у себя в номере напился своего вина, может быть, даже и коньяка — вдогонку и, пьяный, стал на ночь глядя стучать ко мне в номер. Якобы хотел что-то узнать или уточнить. Но тут опять появился этот звук, и я сказала ему:

— Уточняйте, пожалуйста, через дверь.

Но он, конечно, не стал ничего уточнять, а стал стучать кулаками и ломиться. Но дверь была крепкая, и он ничего не достиг.

Все на какое-то время успокоилось, но, видимо, он, вернувшись в свой номер, добавил еще и полез через перегородку между лоджиями — со своей на мою. А у меня как раз дверь была чуть-чуть приоткрыта: я сижу пишу стихи, морской воздух овевает меня, ночной ветерок. И вдруг — бац! — что-то такое тяжелое прямо в мою лоджию — это он грузно перевалился, коленку зашиб, очки разбил.

Ух, я и перепугалась, и разозлилась, кинулась дверь в лоджию запирать. И — едва успела — он уже вскочил и принялся в нее колотить. Всей массой своей наваливается, дверь аж дрожит: она, в отличие от входной, крепкой, довольно хлипкой была да еще и со стеклом.

“Ну, думаю, а как он стекло это выдавит, мне-то чем защищаться?” Я хоть и крепкая была, и сильная, и румяная, и мне девятнадцать лет, а все-таки мужик-то этот больно здоровенный. И на улицу от него через другую дверь не убежишь в ночь — там молодые грузинчики ходят по темноте, белками посверкивают:

— Эй, блондинка, пойдем угощу!

Стала я по номеру шуровать — орудие какое-нибудь искать, палку, ничего более подходящего не нашла, чем вантуз и вешалка. Встала я перед ним за стеклом — в одной руке этот вантуз, в другой — вешалка с крючком, размахиваю ими воинственно, лицо делаю свирепое, глазами вращаю, зубы скалю, боевой клич испускаю. Видимо, это его впечатлило, и он обратно полез. А я слежу сквозь стекло, чтоб он уж полностью туда опрокинулся. Но он, видно, уже силы порастерял, нога у него раненая, очков нет, редкие волосики порастрепались на субтропическом ветерке, сам он в рубашке одной промерз в феврале-то на лоджии да хотя бы и в Гаграх стоять: никак не может залезть. Но я строго слежу, и как только он в мою сторону бросает жалостливый взгляд и всей своей фигурой выражает пораженческую горесть, поднимаю свой вантуз и поворачиваю в его сторону вешалки железный крючок.

В общем, на следующий день в столовой дома творчества он вообще не появлялся. А еще через день мне старичок-художник, который нас познакомил, и говорит:

— Простите, но мне кажется, наш Витас (Витаутас) в вас влюбился. Вчера весь вечер только о вас и говорил — неизгладимое впечатление вы на него произвели.

Еще бы! Я живо представила себя, грозную, как полки со знаменами, с вантузом и вешалкой в обеих руках…

А еще через несколько дней мне был этот тайный голос, призывавший позвонить моему будущему мужу. А потом я уже была в Москве.

Нет, конечно, не все было так уж благостно, когда я, дрожа от ужаса, перешагнула порог его дома. Хотя мне очень тогда хотелось поговорить о чем-нибудь интеллектуальном и высоком, соответствовавшем моим чувствам. Но я так боялась — какая замечательная строчка есть у Вознесенского: “не знал я, циник и паяц, что любовь — великая боязнь”, — что взяла с собой для верности мою любимую, еще школьную, подругу.

— Расскажи ему, какие мы замечательные, веселые, — попросила я.

И мы вошли в дом. У него был в гостях молодой декадентский поэт, очень утонченного вида, который только что закончил книгу стихов “Запастерначье”, и мы сели на кухне пить чай.

И тут моя прекрасная подруга принялась устраивать мою судьбу, странное вдохновенье осенило ее, и она стала красноречиво повествовать о таких историях, которые, мягко говоря, вовсе не обязательно было выкладывать моему будущему мужу да еще при первом посещении. Ну, например, она вспомнила, как мы с ней на спор в девятом классе выпили в уборной Третьяковской галереи бутылку гамзы… И закусили ирисками “Золотой ключик”. А потом вышли к народу в зал, и эти ириски вдруг у нас посыпались по всему полу.

Впрочем, поэту-декаденту эти истории очень понравились, и он бурно смеялся:

— Забавные такие девчонки!

И он даже приглашал нас к себе на академическую дачу, доставшуюся ему в наследство от его дедушки-академика:

— Ко мне туда и Димочка С. приходит — сын этого, — и делал многозначительный жест рукой. — Так что приезжайте, всегда приятно пообщаться со свободными людьми.

А вот на моего мужа рассказы моей подружки не произвели такого уж обольстительного впечатления — он сидел, вежливо изображая улыбку, и, когда мы вышли из подъезда, подружка честно сказала:

— Ну что? Я очень тебя подвела?

— Ты погубила мне жизнь, — грустно ответила я. — Но я все равно буду тебя любить.

Боже мой, что же я ничего не могу придумать путного для Журнала! Лезут в голову какие-то нелепые истории, и вовсе не о том, а все какая-то ерунда: “вино, хорошая музыка”…

Я выступала от бюро пропаганды художественной литературы в Парке культуры. Дело это было очень муторное — открытая эстрада, на скамейках — случайные люди, в основном старички-пенсионеры и одинокие мамаши с орущими детьми, а кроме того — просто проходной двор: все туда-сюда передвигаются, останавливаются, пьют пиво, прислушиваются, зевают, переговариваются и отходят. Звук в микрофоне — плывет, сам микрофон вдруг начинает гудеть. В принципе, это дело дохлое, никому не нужное, а для поэта так даже и вредное. В довершение всего я была беременна на девятом месяце моим сыночком. И только перспектива получения семи рублей пятидесяти копеек толкнула меня на эту авантюру. К тому же Сьюзен, жена американского корреспондента в Москве Питера Осноса, подарила мне набор одежд для беременных, и на каждой вещи было написано по-английски: “Наслаждайся своей беременностью”, и я, в принципе, наслаждалась и щеголяла — настолько шикарными были эти широкие кружевные блузки, белые брючки с большой широкой резинкой на пузе и вольно ниспадающие длинные платья в мелкий цветочек.

Выступали мы на пару с довольно бездарным поэтом, хотя и красавчиком Славой Л. Сойдя с эстрады и подписав у администраторши путевку с благоприятным отзывом, чтобы отвезти ее в бюро пропаганды, мы оба вздохнули с облегчением. И Слава Л., сладко поглядывая на меня, вдруг сказал значительно:

— А не махнуть ли нам сейчас ко мне? Посидим при свечах, у меня вино, хорошая музыка…

Я испытующе вперилась в него — он что, издевается надо мной? Баба перед ним на сносях, старший годовалый ребенок дома с отцом остался — он в курсе, я еще перед выступлением ему об этом сказала…

Но взор его зажегся зазывным огнем, и я поняла, что это он всерьез, живота моего под широченной вышитой блузой не заметил, а что дочка дома, ну так и что ж…

— Спасибо, конечно, — сказала я, — но у меня дела…

На следующий день я родила сыночка. А еще через пару недель я поехала получать гонорар за свое позорное выступление и встретила у кассы Славу Л.

— Как живешь? — спросил он.

— Хорошо, — ответила я. — Вот, сынка родила, пока мы не виделись…

— Как сынка? У тебя же годовалая дочь.

— Ну, тогда была только дочь, а теперь еще и сынок. Скоро ему уже полмесяца будет.

У меня есть два “жития” святителя Спиридона. Одно — составлено неким греком Михалисом Г. Ликисса, другое — вышло недавно в Москве и написано А.В. Бугаевским. Во втором житии, в отличие от первого, утверждается, что святителю Спиридону, несмотря на явленные им чудеса и свидетельства его прозорливости, так и не удалось обратить в христианство языческого жреца Олимпа. Тот, хотя и относился к Святителю с почтением, все же не принял Христовой веры. И это не менее важный и красноречивый факт жизни святителя Спиридона, чем если бы он все-таки обратил идолослужителя.

Здесь, в решении свободной воли человека, в его личном выборе, — краеугольный камень христианства. Никто и ничто не спасает автоматически. Даже в числе двенадцати ближайших учеников Христовых оказался предатель. У человека до последней минуты жизни нет верных гарантий спасения. Пока не прервется дыхание, с ним остается роковой вопрос его вольного произволения, возможность исповедовать Христа или отречься от Него. До самого смертного часа человеку не дано знать, примет ли его — такого, при всех его заслугах или вовсе без оных — Христос. Единственное, что перекрывает этот страх быть отвергнутым, это — любовь. Любовь ко Христу, которая “не перестанет”, которая “все покрывает” и которая верит в милосердие Божье: “всему верит, всего надеется, все переносит”.

Вечером мы отправились по совету наших хозяев в бухту неподалеку, в таверну “У Петерса”. Столики стояли прямо на небольшом пирсе, так что нас с трех сторон окружало море, а вокруг плавали утки, они с жадностью хватали хлеб, который им бросали пирующие. За соседним столиком оказалась супружеская пара англичан. Англичане с тех времен, когда Корфу была их колонией, облюбовали остров для отдыха. Они приезжают и селятся здесь повсюду — английская речь куда громче звучит на Корфу, чем греческая. Они купаются в бассейнах, хотя иногда и в море, загорают на пляже (женщины порой топлес), сидят в тавернах, рулят по извилистым дорогам на арендованных машинах, вызывая законное раздражение водителей из других стран, ибо ездят они слишком медленно — видимо, тот факт, что им, помимо крутизны и “узины” здешних дорог, приходится приспосабливаться еще и к леворульному автомобилю и движению, с их точки зрения, “по встречной”.

Итак, англичанин с хитрым любопытством посмотрел на меня и вдруг воскликнул:

— Вы — актриса? Я видел вас в кино.

— Нет, — сказала я.

— А похожи на актрису. Я сам работаю в кино. Пишу сценарии.

Так мы постепенно разговорились, сдвинули столики. Они представились — Джорж и Хэлен.

— Вон там, на горе, — вилла Ротшильдов, а там — владельца фирмы “Феррари”, — просвещал нас Джордж.

Впрочем, болтали о том о сем, даже об английской литературе. Здесь ведь, на Корфу, жили знаменитые братья Дарреллы. Один — Джеральд Даррелл писал чудесные книги о всяких зверях — я зачитывалась ими с детства. А другой — тот, который появляется в этих книжках как зловредный и довольно-таки противный брат Ларри, — стал даже лауреатом Нобелевской премии за свои постмодернистские романы. Дом, в котором они жили, целехонек — его недавно купила какая-то украинка. Впрочем, она сама оказалась страстной почитательницей обоих братьев и охотно позволяет всем желающим взглянуть на их жилище.

Помянули в разговоре также Шекспира, Диккенса, Теккерея, Байрона. Потом разговор несколько увял и оживился лишь тогда, когда внезапно перескочил на падение фунта, каких-то акций, которое как раз в это время сотрясало всю Англию.

— Да, — сказал Джорж, — вся эта банковская система крайне ненадежна. Особенно когда в одном банке берешь кредит на покупку квартиры, а другие банки скупают у него риски, а потом оказываются банкротами… О, у нас все живут в ужасном напряжении и недоверии: все боятся краха. Не знают, с какой стороны будет удар. Поэтому молодые люди не хотят вступать в брак. Все эти драконовские брачные контракты, обязательства, а ведь неизвестно, что у тебя случится завтра: вдруг не возобновят контракт на работе или повысится процентная ставка по кредиту на квартиру… В умах — тихая паника. Но вот эта финансовая система, биржа — это все ведь так интересно. У нас был один знакомый маклер, который работал на бирже. Так он в какой-то момент понял систему и безумно разбогател. Но это не принесло ему счастья. Жена его спилась и спалила одно из имений, битком набитое всякими ценностями — картинами, антиквариатом. Сын разбился на собственном самолете. А сам он, в конце концов, оставаясь все еще мультимиллионером, застрелился. Просто все ему стало неинтересно. Почему в литературе ничего нет об этой силе денег, об этом азарте игры?

— Почему это нет? — возразила я. — А Достоевский, которого тема денег очень волновала? А Бальзак?

— Да, да, но я имею в виду — сейчас, сейчас! Это будит такие страсти, шевеленье таких подземных пластов в человеке!

— Ну а вы сами почему не напишете? Вы же сценарист!

— Я пишу бытовые комедийные сериалы. Это очень хорошо идет. Всегда есть спрос. А трагедии, знаете ли, надо еще пристраивать, искать продюсеров. Словом, это просто не мой конек.

Поэт-декадент, автор “Запастерначья”, с которым я познакомилась у моего будущего мужа, когда впервые так бесславно к нему пришла, выполнил свое обещанье и пригласил нас к себе на академическую дачу. Наш общий друг Андрей Витте, который тоже тогда писал стихи, специально для этой поездки угнал у своего отца “Волгу”, и мы, почти как этакая золотая молодежь, покатили в Жуковку. Я расположилась на переднем сиденье рядом с водителем, а мой будущий муж сидел сзади. И поэтому я все время оборачивалась к нему, весело щебеча. Даже и не заметила, как, закинув ногу за ногу, острой коленкой уперлась в прикуриватель, и, когда он в положенный срок стал выскакивать, чтобы дать огоньку, коленка моя преградила ему путь. И тогда он нерастраченным этим своим огнем что-то внутри машины подпалил. Как только мы вырулили на Рублевку, из отверстия, предназначенного для радио, вдруг повалил черный дым, запахло паленым, и Витте, ударив по тормозам, закричал:

— Вылезай! Ложись! Сейчас рванет!

Мы выскочили, отбежали и залегли по-пластунски прямо в сугроб у куста, прикрывая головы кистями рук.

Прошла минута, другая, потом еще. Машина все не взрывалась, и мы продолжали лежать. Наконец Андрюша не выдержал: он ринулся к ней, открыл капот и, сняв с себя куртку, принялся ею бить по дымящимся проводам. Мы кинулись за ним, тоже стащили с себя куртки, не исключая того, что ведь и сейчас может еще рвануть, но он сказал с облегчением:

— Погасил!

И мы поехали, чувствуя, как совместное лежание на голом снегу под кустом в ожидании взрыва, у смерти перед лицом, сблизило нас. И поэтому мы с особым воодушевлением пили у поэта-декадента превосходное красное вино, ели чернослив, начиненный миндалем и пышно покрытый взбитыми сливками, а баснословный Козин нам пел: “Только раз бывают в жизни встрэчи, только раз судьбою рвется нить…”. И тут зашел на огонек обещанный нам сын уже тогда легендарного академика — Димочка. Не знаю, наверняка теперь это уже солидный господин и весьма недурен собой, но тогда это был пятнадцатилетний шкет с тонкой шейкой и худеньким личиком, сплошь покрытым красненькими подростковыми прыщиками. Он сразу решил вписаться в компанию взрослых девятнадцатилетних людей и опрокинул в себя полстакана виски, проигнорировав эстетскую черносливовую закуску, и пристроился возле меня, явно выказывая желание “приударить”.

— Вы любите стрелять лис? — спросил он моего будущего мужа.

Тот усмехнулся.

И тогда Димочка, потирая руки и чуть-чуть побрызгивая слюной, сказал мне как бы невзначай:

— А я страсть как люблю пострелять лис для своих любовниц!

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

80

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

продолжение...

Этот Слава Л. в начале перестройки провернул хитроумнейшую финансовую операцию. Он обзвонил московских поэтов — причем не только тех, которые были на виду, но и таких, которые томились в тихой безвестности по литобъединениям, и предложил каждому бесплатно издать буклет с его стихами, причем вместе с переводами этих стихов на четыре европейских языка. Переводчики якобы были уже “заряжены”, а серия запущена.

— Представляешь, какая это будет тебе реклама, и не только здесь, у нас, но и в Европе, а хотя бы даже и в Америке? Поэзия без границ! Ну что, согласен? — спрашивал у каждого он.

Все, конечно, были согласны и кинулись нести ему свои стихи.

— Но только, — говорил он вдруг, словно вспомнив нечто незначительное, — тебе надо будет сделать портрет на обложку. Поскольку это серия, то он должен быть в общем ключе. Но ты не беспокойся, у меня есть специальный фотограф, он тебя сфотографирует, как положено, и подретуширует, и все будет о,кей. Только уж за это тебе придется заплатить. Но больше — ни копейки с тебя не возьмут.

И тут он называл сумму, весьма приличную, по дореформенным временам: предположим, это было триста рублей.

— Чего так дорого? — вскидывались бедные поэты.

— Простота! Так это ж — фотограф-художник! Для всеевропейского издания! А ты мелочишься. Ну и сиди себе в своем экономном бесславии!

И что? Наскребали поэты эти денежки, одалживали, как миленькие, приносили ему в клювике. И я бы принесла, если бы не мой муж. Он тогда работал в “Огоньке”, и у него рядом было фотографов пруд пруди, и все отменные.

— Да ладно, — сказал он мне, — позвони Славе, спроси точно, каким должен быть этот портрет, узнай все параметры, а тебе наши фотографы бесплатно все сделают.

Но Слава сказал:

— Нет. Тут у нас специальная технология и чужие портреты нам не подойдут. Так что фотографируйся у нас. Неси триста рэ.

И вот тогда мой муж разгадал его авантюру.

— Посчитай, сколько поэтов в одной только Москве, и умножь это на триста — сколько денег получится? А Слава потом скажет — ну, ребята, провалилось, не удалось! Издательство отказалось вас выпускать в самый последний момент.

И действительно — Слава Л. вдруг куда-то исчез. То сидел-сидел в кафе ЦДЛ, а то вдруг — нет его, как не бывало.

А через несколько лет, когда я была в гостях у Андрея Синявского, я вдруг увидела у него на секретере книгу стихов, выпущенную, кажется, в Мюнхене. На обложке красовалось: Святослав Л. Внутри была подпись, нечто такое: “Дорогому мученику совести Андрею Донатовичу от мученика совести Славы Л.”

— Откуда вы знаете этого мученика совести? — спросила я Синявского.

— Да я был в Германии, и ко мне на моем вечере подошел этот милый человек, который и подарил свою книгу. Он сказал, что тоже очень пострадал от советской власти, томился в неволе и еле ноги унес.

Я живо представила себе эти разъяренные толпы разочарованных поэтов, требующих у Славы свои буклеты на пяти языках, и подумала, что, действительно, он, наверное, испытал огромное облегчение, когда наконец сел в самолет, улетавший в прекрасный Мюнхен.

У святителя Спиридона было несколько историй, непосредственно связанных с деньгами. Это когда после сильного наводнения к нему пришел разорившийся крестьянин и поведал о своей беде: он обратился к знакомому ему состоятельному человеку и попросил одолжить зерна для посевов с тем, что после урожая он вернет ему это зерно с лихвой. Но тот потребовал от него залог, которого у бедняка не было.

И тогда святитель Спиридон дал ему для залога дивное украшение — золотую змею. Перед такой ценностью владелец амбаров не смог устоять и наделил крестьянина зерном. Тот посеял его и вскоре получил небывалый урожай. Выручив за него немалые деньги, крестьянин на радостях поспешил к богатому землепашцу, чтобы вернуть долг. Но богачу уже так не хотелось расставаться с драгоценностью, что он слукавил: мол, не получал он никогда никакой золотой змеи, в глаза ее не видывал и потому возвращать ничего крестьянину не будет.

Крестьянин поведал эту историю святителю Спиридону, и святой уверил его, что плут вскоре будет наказан. Богач же тем временем решил полюбоваться столь ловко присвоенной драгоценностью и полез в сундук, где она хранилась. Каков же был его ужас, когда он обнаружил вместо золотого изваяния живую змею! Он захлопнул крышку сундука, отыскал крестьянина и, ссылаясь на то, что он только что вспомнил всю эту историю с залогом, предложил вернуть драгоценность в обмен на уплату долга.

Крестьянин принес деньги, а богач подвел его к сундуку и предложил забрать из него то, что там хранилось. Крестьянин отвалил крышку и вытащил оттуда сверкающую золотом литую змею.

Когда крестьянин вернул драгоценность святителю Спиридону, тот пригласил его пойти с ним на огород, где и положил на землю сокровище. После этого он воззвал к Господу с молитвой благодарения, и змея, сослужив свою службу в качестве золотого изделия, превратилась в живую скользкую тварь и тут же уползла по своим змеиным делам. И потрясенный крестьянин понял, что святитель Спиридон, который так хотел ему помочь и сам не имел ничего, что бы можно было отдать в качестве залога, умолил Господа превратить это пресмыкающееся в драгоценный предмет. Ибо — “Господь творит все, что хочет, на небесех и на земли, на морях и во всех безднах” (Пс. 134:6). Но каково же дерзновение святого, какова сила его молитвы!

Это ведь еще и притча об эфемерности стоимости земных вещей. Сколько стоит кусок хлеба во дни голода? Стакан воды в пустыне? Глоток воздуха в газовой камере? Да хотя бы и рукавицы во время лютого мороза? Сколько стоит зрение? Способность ходить? Говорить? Слух? Сон? Сколько стоит сделать так, чтобы тебя любили? Чтобы самому хоть кого-то любить? И что можно купить на миллион фунтов умирающему? Что, какое благо могут дать деньги мультимиллионеру, которому так претит жить, что он предпочитает выстрелить себе в глаз? Не скользкую ли змею уползающую видит он перед тем, как направить дуло себе в зрачок?

В церковнославянском тексте Евангелия, по сравнению с русским переводом, стоит исключительно точный глагол “отщетить”: “ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душу свою отщетит?” (Мр. 8:36) И воистину — “какой выкуп даст человек за душу свою?” (Мр. 8:37)

Это я к тому, что недавно слышала по радио дискуссию: все ли можно купить. И дискутирующие пришли к выводу, что купить можно все, дело лишь в цене. Интересно, как они собираются покупать себе ум или талант? И что это будут у них за купленные друзья, или купленная жена, или купленная мать?

Я знала один брак, заключенный по расчету, но там все очень плохо кончилось. Это красотка Нана, у которой была дочка-олигофрен, вышла замуж за миллионера. Он был старым, обрюзгшим и с большой бородавкой на лице, но главное — он был хам и плебей. Зато Нана поселилась в роскошной квартире в лучшем районе Тбилиси, получила возможность самой не зарабатывать на жизнь, а сидеть с больной дочкой и лечить ее у лучших врачей. Так она пожертвовала собой, потому что очень любила эту больную девочку. Но ее миллионер был так ей отвратителен, что она его отравила, подмешав в чачу какую-то кислоту. Потом она подкупила в суде нужных людей, и то ли ее оправдали, то ли дело вовсе закрыли. А потом в Грузии началась война. В Тбилиси не работало отопление, и она разжигала камин. Искра упала на паркет, ночью он начал тлеть, потом загорелся дом, а Нана с дочкой не могли выскочить из него, потому что к железной двери нельзя было пробраться из-за бушевавшего огня, а на окнах были решетки.

Но что касается браков по любви, то я знаю немало случаев среди моих знакомых, когда хотя бы один из будущих супругов получал внутреннее твердое удостоверение в том, что именно этот человек и будет делить с ним жизнь. Так было с моим другом, писателем С., когда он увидел Татьяну и сразу понял, что именно она — его Жена. Так было и с женой моего брата: они вообще ходили в один детский сад и сиживали там рядом на горшках. Она уверяет, что уже тогда знала, что он — ее будущий муж. Так было с моими друзьями Петей и Соней — они учились в одном классе, а поженились только в двадцать три года: все это время Петя доказывал Соне, что она предназначена именно ему.

И все это — не роковые романы, а браки, совершенные на небесах, любовь до гроба и после него. Просто — любовь.

Никогда не догадаешься, кто кого полюбит, и никогда не добьешься любви, если уж не суждено.

Я помню, как моя подруга Любаня страстно влюбилась в молодого и неженатого прозаика П., с которым я была в добрых приятельских отношениях. И вот она все просила и умоляла меня как-нибудь поехать вместе к нему и завести общий разговор, чтобы уж она потом, завязав знакомство, имела возможность встретиться с ним самой. И так она на меня насела, что я согласилась, несмотря на то, что мой муж очень меня ругал и даже называл это в сердцах “сводничеством”. Но я понимала, что это никакое не сводничество — просто, когда человек влюблен, он трепещет. Он двух слов не может связать. А они вообще знакомы шапочно и помимо меня. Просто она не может с ним наладить чисто человеческий контакт. Ну, ведь я же сама тоже просила подружку в сходной ситуации пойти со мной…

В общем, узнала я, что он живет в Переделкине на чьей-то писательской даче: зима, хозяева в Москве, а он вроде как сторожит. И что он болеет. И я сказала: я тебя, больного, навещу. Он сказал: давай. А я сказала: а я приеду с подружкой. Он сказал: хорошо.

Мы купили аспирина, парацетамола, все того же вина, фруктов и поехали к больному. А у него — котлеты, пюре, борщик, кисель, коньяк.

Пока он расставлял на столе тарелки, Любаня мне и говорит с подозрением:

— Кто-то до нас здесь уже побывал! Чувствуется заинтересованная женская рука!

Села и съела все подчистую. Уничтожила чужие следы. А потом еще и коньяк принялась истреблять. Но поскольку она вообще-то девушка была непьющая и добронравная, ее после такого преизобильного ужина, да еще и коньячка, да еще и с морозца потянуло в сон. И когда молодой и подающий надежды прозаик П., которого мы с самого начала попросили почитать что-нибудь “из новенького”, принялся с воодушевлением декламировать свой рассказ, старательно интонируя, кое-где посмеиваясь, а порой даже и смахивая невольную слезу, Любаня стала клевать носом и держать двумя пальцами левый глаз, чтобы хоть он не закрылся совсем. Но ее героические усилия оказались тщетными — все ее силы оттянул на себя желудочно-пищеварительный тракт, и когда прозаик П. закончил читать с полным ощущением, что рассказ — удался, Любаня, откинув голову назад, сладко посапывала в своем кресле.

Ну и вот, ничего у них не получилось. Так что можно считать, что мы с ней просто прогулялись за город по русской зиме, хорошенько покушали, отогрелись в тепле, вздремнули и возвратились назад.

А ведь она такая миловидная, заботливая, у нее и квартира своя в Москве — уютная, благоустроенная, а у прозаика П. даже и прописки-то не было. Она и в литературе толк понимала, и сама стихи пописывала, так что не стала бы его мещанством давить, и все у них могло бы быть так хорошо!

Но — не судьба!

А еще я знаю один трагический случай, когда молодой иеродиакон, то есть — монах, между прочим, очень суровой жизни, встретил в монастыре прекрасную девушку-медика и отпросился в Москву к ней на лечение. И такая у них бурная вспыхнула страсть, что он бросил все и на ней женился. Но не прошло и полугода, как эта его любовь претворилась в такую жгучую ненависть, что он стал бояться себя самого, как бы он вдруг ее не убил. Поэтому он просто от нее сбежал. В монастырь возвращаться у него не хватило духа, и он поселился у матери в тихом провинциальном городке, где и спился. Самое поразительное, что, когда он был еще в монастыре, он все возмущался другими монахами: и молятся они мало, и не так, как положено, и Святых Отцов не читают, и едят много, и вообще в монастыре слишком уж для него мягок устав. Он даже просил меня отвезти его на машине по лесной дороге куда-то вглубь, и дальше мы уже шли пешком, верней, ломились по непролазной чаще километра три, отмахиваясь от комариных туч. Наконец он остановился и сказал:

— Вот тут. Вот тут будет мой скит, когда я уйду из монастыря и стану подвизаться в одиночестве. Построю церквушку и буду молиться в ней день и ночь.

…После этого случая я стала с большим подозрением относиться к отдельным монахам, которые начинали сетовать на то, что устав их монастыря недостаточно строг, и делиться своими помыслами об уходе в собственный скит.

А что касается того отвращения, которое вдруг стал испытывать тот несчастный иеродиакон к своей избраннице, то ведь и в Библии есть такая история. Это когда Амнон воспылал преступной любовью к Фамари, так что заболел из-за нее, заманил ее к себе и изнасиловал. И вот сразу после этого, как сказано, “возненавидел ее Амнон величайшей ненавистью, так что ненависть, какою он возненавидел ее, была сильнее любви, какую имел к ней”.

Все-таки любовь и радость — это дары Божьи, и Он кому хочет дает их, а кому не захочет, у того отнимает: Бог творит все, что хочет. Захочет — ожесточит сердце фараона, а захочет — умягчит. Поэтому — берегись, пытающийся своровать эту радость или похимичить, чтобы получить ее. Честно говоря, я люблю этот Божественный произвол.

Удивительно, как любовь притупляет все прочие ощущения. Когда ко мне впервые, вскоре после пира у поэта-декадента, собрался в гости мой будущий муж, я постаралась получше его принять — все убрала, купила всякого вкусного и, когда он пришел, стала жарить блины, целиком поглощенная его присутствием — настолько, что, схватившись за раскаленную сковородку, этого даже и не почувствовала, а просто инстинктивно отдернула руку. И лишь когда он покинул мой дом, я с удивлением обнаружила у себя на ладони и пальцах страшный багровый ожог.

Мне кажется, я отчасти могу понять, как люди, претерпевая какие-то нечеловеческие пытки и страдания, терпеливо и кротко переносили их. Ибо любовь поглощала их ощущения, перекрывала боль, “покрывала все”.

Известно, что святителя Спиридона мучили и пытали. В Житии сказано, что еще до своего епископства, в 305 году он был отправлен на рудники, там он подвергался пыткам за то, что не желал отречься от Христа, ему повредили правый глаз, отрубили правую руку… А во время гонений в 308—313 годов он был арестован вновь. Правда, в том же житии (греческом) говорится и о том, что на его святых мощах нет следов повреждения глазниц, но ведь мучители могли поранить ему глаз и не повреждая глазниц.

Но особенно меня поражает то, что у него, как и у моего отца, не было правой руки. Мой отец потерял правую руку на фронте, когда ему было девятнадцать лет. Удивительно, но я никогда не чувствовала, что мой отец — инвалид. Да и люди, дружившие и просто общавшиеся с ним, как-то переставали осознавать, забывали, что у моего отца правый рукав — пустой. Он его заправлял в карман. Это происходило оттого, что он так сам себя поставил: никакой беспомощности, никаких скидок. Он одной левой прекрасно водил машину, и не какую-нибудь там инвалидку или переоборудованную специально под его немощь, нет, у него был “Форд” с обычной в те времена ручкой переключателя скорости на руле, и отец, придерживая ладонью руль, длинными и безупречно красивыми пальцами переключал скорости. Единственно, что права в ГАИ были выданы ему по блату. Но гаишники, останавливавшие его, как бы даже и не замечали, что водитель-то без правой руки.

Отец прекрасно писал левой рукой, и почерк его был изящен, лишь буквы норовили склониться влево. Он мог одной рукой ввернуть лампочку, поменять штепсель, забить гвоздь, перемонтировать колесо, снять аккумулятор и поставить его назад… Как? Не знаю. Бог весть. Когда прекраснейшая его машина проржавела настолько, что в ней сгнила ножка водительского сиденья, он придумал, как подпереть его мусорным совком — так и ездил, а что — даже и веселей… Он мог отбиться от хулиганов, которые как-то раз на него напали, попросив прикурить. Он был статен, красив, широкоплеч, элегантен, остроумен. Его сотруднику по журналу “Дружба народов” Юрию Гершу, у которого началась гангрена, отняли левую руку, и он впал в глубочайшую депрессию. А папа его утешал. “Слушай, — шутил он, — у тебя нет левой руки, а у меня правой — сколько денег мы теперь с тобой сэкономим на одних перчатках!”

Мама моя как будто даже гордилась, что он не как все, а — лучше. Отсутствующая рука — это его доблесть, его слава, его честь. Он — как адмирал Нельсон! Она — как леди Гамильтон! Я думаю, это оказывало и обратное благотворное действие на отца: он сам никогда не ассоциировал себя с этим страшным словом — “калека”.

Наверное, так ощущал себя и святитель Спиридон.

Отец мой остался в живых на войне как бы случайно, а на самом деле — благодаря чудесной помощи преподобного Серафима Саровского.

Это было под Гданьском (или Данцигом), где он, девятнадцатилетний лейтенант, командовавший артиллерийской батареей, выбрав дислокацию возле кирпичной стены полуразрушенного дома, которая закрывала его пушки с тыла, принял бой с фашистскими танками. Однако эти танки дали по ним такой залп, что вся батарея вместе с пушками полегла и оказалась смешанной с землей, и папа был убит. Последнее, что он помнил, был чудовищный взрыв, вспышка огня, а потом все затихло и погасло, и он отошел во тьму. Но вдруг, точно так, как это записано со слов пациентов, переживших клиническую смерть, в книге Моуди “Жизнь после смерти”, он обнаружил себя в длинном открытом фургоне, мчащемся с огромной скоростью по тоннелю, и вокруг звенели бубенчики, а впереди был свет. И тут навстречу ему вышел старичок, который перегородил собой путь, остановил фургон и сказал:

— Стоп! Ты куда? Тебе еще рано. Возвращайся.

И папа очнулся на операционном столе.

А как раз в это самое время, когда фашистские танки долбанули по папиной батарее, его друг по артиллерийскому училищу, тоже девятнадцатилетний лейтенант Павлик Агарков, занявший со своей батареей высотку в нескольких километрах от того места, где шел бой, с тревогой слушал далекий грохот этой смертельной битвы. Как только утихли звуки и упала тьма, он решил на свой страх и риск отправиться туда, чтобы хотя бы похоронить друга и потом сообщить его матери о месте могилы. Добравшись до полуобвалившейся кирпичной стены, он откопал папино бездыханное и залитое кровью тело и потащил его к ближайшему кусту, чтобы там выкопать яму и предать земле тело своего юного друга. И пока он его тащил тяжело и неловко — сам маленький ростом, от силы метр шестьдесят, а папа — высокий — метр восемьдесят два, — у папы вдруг согнулись в коленях ноги. Павлик наклонился над ним, приложил к губам зеркальце — ба, да он живой! И потащил его в ближайшую польскую деревню, где было нечто вроде санчасти. Врач лишь взглянул на папу и отвернулся, дав Павлику понять, что тот — не жилец и что не стоит и затеваться. Но Павлик приставил пистолет к его голове и сказал: действуй. Врач стал объяснять, что огромная потеря крови, гангрена, надо отнимать правую руку, случай безнадежный. Но Павлик все держал в руке пистолет и повторял: возьмите мою кровь. И тогда врач положил папу на операционный стол, принялся омывать раны, повторяя, что у раненого первая группа крови, а у Павлика — третья, и вообще это все дохлый номер… И тогда польская девушка-медсестра, посмотрев на папу с жалостью и любовью, сказала:

— Такий млодый! Такий сличный! У меня первша группа! Возьмите мою.

Вот папа и очнулся на операционном столе рядом с ней.

Потом через много лет мы с папой ездили в Гданьск, все там облазили в его окрестностях и нашли и то поле, и ту полуразрушенную красную кирпичную стену, и ту прекрасную девушку Марту Обегла. Она стала очень респектабельной ухоженной дамой, владелицей косметического салона в лучшем районе Гданьска.

— А кто же был тем старичком, который тогда вышел тебе навстречу и вернул назад? — спросила я у отца.

— Я тоже поначалу думал, кто же это такой: вроде, очень знакомый, даже родной, а вспомнить никак не могу. А потом понял, где я видел его. На иконе, дома, в красном углу. Эта икона в детстве исцелила меня от слепоты.

— И кто же это был?

— Преподобный Серафим Саровский. Ему особенно молились бабушка и мать, он считался небесным покровителем нашего рода.

Добавлю еще: мой двоюродный дедушка со стороны отца — тоже Александр — считал, что преподобный Серафим спас во время Ленинградской блокады его семью.

Дедушка уже понимал, что все они — его жена и двое сыновей, и он сам — вот-вот умрут от голода, как умерли жена и дети его брата Жоржа, который был на фронте. И сидел ночью, пригорюнившись, на кухне. И вдруг — а дедушка мой был никакой не мистик, а самый что ни есть реалист, даже критический реалист, скептик — входит к нему преподобный Серафим Саровский и говорит:

— Не отчаивайся! Завтра я выведу вас отсюда.

Наутро пришло распоряжение срочно эвакуировать цех, где дедушка был инженером, и ему позволили взять с собой и семью.

Папа умер от диабетической комы 9 октября, в День памяти Апостола Любви — святого Иоанна Богослова, в больнице города Видное, куда его привезли на “скорой” из его переделкинского дома. Мы с мужем (он тогда уже стал священником) буквально за два часа до его кончины приехали, чтобы его пособоровать. Он лежал на больничной койке без сознания и тяжко дышал, перебирая пересохшими губами, словно что-то пытался еще сказать. После соборования мы вышли на больничное крыльцо. И вот тут, когда я еще стояла на крыльце, не решаясь уйти, я вдруг почувствовала... папину душу, и вся она была как любовь, и я вдруг стала ужасно плакать: все лицо в слезах, они льются потоком, капают.

Было так, словно вот он весь передо мной и со мной и словно он мне говорил — или действительно он мне это говорил: “Ну что ты плачешь? Мы же всегда теперь будем вместе. Мы даже будем ближе, чем были, и ничто не разлучит нас”, как-то так. Я поняла, что в эту минуту он умер.

Мне стало грустно, что я не могу посадить маму с отцом в машину, чтобы мы вместе поехали вдоль моря туда, на юг, за Керкиру, к маленькому монастырю Влахернской Божией Матери, который расположен на острове: мой муж, как всегда, разложит на коленях карту и будет руководить, я — рулить, а мои родители — просто радоваться и удивляться, глядя в окно. Ведь они так любили путешествовать! Еще в моем детстве мы на папиной машине объезжали всю Россию, Украину, Белоруссию, Прибалтику, Крым… Я своим детям не открыла и десятой части того, что подарили мои родители мне.

В Керкире мы завернули в ту иконную лавку, где я купила пустой диск якобы с записью литургии. У меня была надежда, что мне поменяют его. Но она была закрыта. Зато был открыт храм Святителя Спиридона. Службы не было, но можно было приложиться к раке с мощами святого. Я написала на греческом записки о здравии и об упокоении и попросила священника, чтобы он помолился. Видимо, у меня было такое просительное лицо, что он куда-то пошел и вскоре принес мне несколько кусочков ткани, в которую незадолго до этого были облачены священные мощи. Я очень обрадовалась — ведь раньше у меня был такой же кусочек от облаченья Святителя, и я, отправляясь в дорогу, всегда прикалывала его к изнанке своей одежды, пока он не истлел и не развалился. Моя подруга, считавшая, что это как есть язычество, даже стыдила меня за этот, как она выражалась, “талисман” или “оберег”, но я отговаривалась тем, что поскольку я святителя Спиридона люблю, мне дорога любая вещица, имевшая к нему отношение.

Так я берегу папины шахматы, хотя половины фигур уже не хватает, а доска истерта. Мне все равно они дороги, потому что он когда-то держал их в руках. А уж кусочек ткани святителя Спиридона еще и освящен на его мощах. Словом, я тотчас прицепила его булавкой к изнанке блузки. Так я чувствовала себя увереннее, возвращаясь уже в кромешной тьме по серпантину из Канони, где расположен монастырь Влахернской иконы Божией Матери, к себе, в Агиос Стефанос. Куда ни поедешь в Греции, везде отыщется какая-нибудь святыня. Или чудотворная икона, как в этом крошечном монастырьке на острове, или частицы святых мощей — и св. апостола Андрея, и Победоносца Георгия, и первомученика Стефана, и святого мученика и чудотворца Трифона, и святителя Николая Угодника, и святой Анастасии Узорешительницы, и святой мученицы Теклы… Все земля пронизана благодатными токами, живительными энергиями, благорастворенными воздухами. Дай Бог и нам наполниться ими здесь, надышаться, ощутить как норму жизни…

Да, святитель Спиридон охотно, когда у него были деньги, раздавал их неимущим, а тем, кто впоследствии мог разбогатеть, давал их в долг. Так, он дал их одному купцу, который обещал, закупив товар и выгодно продав его, эти деньги вернуть. И вернул — Святитель попросил его положить их в какой-то шкафчик. А потом они ему понадобились опять. И он опять попросил у святителя Спиридона. И тот сказал — возьми. И купец взял и снова вернул, положив в тот же шкафчик. А потом — опять попросил и снова пришел возвращать. Но на сей раз он решил слукавить — мол, зачем Святителю деньги — и в шкафчик их обратно не положил. Святитель это сразу понял, но вида не подал.

Далее с этим — уже очень и очень преуспевающим купцом произошло следующее: все его торговые корабли утонули вместе с товарами во время бури. И он совершенно обнищал. Приходит он в беде и печали к Святителю и опять просит у него денег. Святитель ему не отказывает.

— Возьми, говорит, их оттуда, где ты их оставил в прошлый раз.

Купец лезет в шкафчик, а там, естественно, пусто.

Тогда его охватил стыд, и смятение, и покаяние, ибо получилось, что, обманывая святого, он обманул и наказал самого себя.

Впрочем, если внимательно приглядеться, так всегда и бывает.

Мой духовник говорил мне, что это очень хорошо, когда человек сразу получает возмездие за свой грех: Господь особенно печется о нем.

Мне такое возмездие посылается тут же, самым невероятным образом, порой — даже смешным. Как-то раз я разбирала вещи в шкафу, и злые мысли клубились у меня в голове. И вдруг дверцы шкафа быстро задвигались туда-сюда, туда-сюда, а поскольку мое лицо оказалось аккурат между ними, то получилось, что они именно что надавали мне по мордасам и — до синяков! Больше всего меня поражало то, что, когда я пробовала продемонстрировать моему мужу, как это произошло, я поняла практическую невозможность такого своеобразного мордобития.

Или шли мы однажды зимой с моим сынком — еще подростком, у которого были скользкие ботинки, и он все время падал. Я сказала ему весьма строго:

— Что это ты все падаешь и падаешь? Почему это я, интересно, не падаю никогда?

Но не успела я договорить последнюю фразу, как ноги мои взметнулись чуть ли не выше головы и, смешно замахав в воздухе руками, я грохнулась всей массой об лед. Мое “никогда” прозвучало уже тогда, когда я сидела на тротуаре, а мой сын кинулся меня поднимать.

Но сребролюбие — такой липкий, такой уязвляющий душу грех! Как отделаться от него? Вот, казалось бы, я почти три недели блаженствую, живу на гостеприимной вилле, купаюсь в море и разъезжаю на прекрасной машине, а вдруг да и входит в мою голову мысль: а как было бы хорошо, если бы — ну, хорошо, пусть не эта вилла, не такая роскошная, с бассейном и садом, а был бы и у меня здесь хотя бы собственный небольшой домик над морем, чтобы можно было когда угодно сюда приезжать… Чтобы и мои дети, и мои внуки… Ну хотя бы вон тот — строящийся, по соседству. Или вот этот — уже построенный, готовый к продаже. На заборе висит доска, где большими буквами: продается… Сколько же это, интересно, стоит? Как бы разжиться такими деньгами? Хорошо бы привалило мне Бог знает откуда большое наследство… А что — отыскался бы, наконец, какой-нибудь одинокий богатый двоюродный дедушка — пусть не в Польше, где моей прабабке Леокадии Вишневской принадлежало имение Щипиорно под Варшавой и где мы с папой даже встретили старичка Филиппяка, который еще помнил юную госпожу, вышедшую замуж за русского полковника: в Польше все равно ничего не отдадут; пусть — где-нибудь в Германии — бабка моей матери была настоящая баронесса, и ее фамилия была фон Бишоп. И этот родственник бы сказал: “Внученька, дорогая! Давай я куплю тебе на Корфу прекраснейший дом!”

…О, как трудно прервать этот мутный и изнуряющий поток бреда!

Ночью взяла фонарик и позвала мужа: пойдем посмотрим.

Мы вышли за ограду и, светя в темноте неверным фонариком, стали спускаться по крутой тропе к строящемуся дому. Он был уже почти готов, хотя стоял еще без окон, без дверей. Мы вошли внутрь и взобрались по лестнице.

— Здесь — спальня, — догадалась я. — Здесь — ванная, а здесь — кабинет.

Из дыры в стене, предназначенной для двери, ведущей в лоджию, открывался морской простор. На небе сияли звезды. По дальней горе в гуще деревьев изредка мелькали огоньки — то была дорога на Агиос Стефанос. И стояла какая-то неправдоподобная тишина — не слышно было даже цикад.

Становилось как-то не по себе — в этом чужом недостроенном доме, в полном безлюдье, с фонариком наперевес.

— А бассейн здесь — маловат, — на всякий случай сказала я.

Мы спустились и вышли на тропу, собираясь исследовать и второй, уже выставленный на продажу дом. Но там уже были и окна, и двери, и все было заперто, и фонарик наш что-то стал барахлить.

С утра пораньше видели ежика, перебегавшего через дорогу, видели огромную птицу с синей головой, красными крыльями и желтой грудкой, видели шмеля в полосатой велюровой рубашке, видели змею, гревшуюся на камне. А ночью — видели огромные звезды — множество звезд — и ходили на открытую площадку в горах, откуда наблюдали вспыхивающие зарницы: это гроза в Италии, и, кажется, она собиралась к нам.

Мой друг прозаик В. прожил бурную богемную жизнь. Он поменял несколько городов и стран, а также нескольких жен, одну из которых крепко побил из ревности, а сопернику выбил передний зуб, так что чуть было не угодил под суд, но обошлось, нанял хорошего адвоката с красноречивой фамилией Баксов и откупился. И наконец, “на закате дней” он “возвратился на круги своя”, осел на месте и усвоил образ кающегося грешника. А у него от прежней — еще дозаграничной — жизни оставался чудесный сын Коленька, которого сам В. называл “даром небес”: кроткий, светлоликий юноша.

Коленька с отрочества прислуживал в храме, а потом поступил в Московскую духовную семинарию и очень успешно там учился. При виде его сердце само принималось петь ему: “Аксиос! Аксиос!” Да и вообще — все говорило о том, что он вот-вот примет священный сан и будет чистым сердцем молиться за нас у Престола. К тому же и девушка у него была ему под стать — радостная, пригожая, вся как наливное румяное яблочко.

Он так и говорил о ней: “моя девушка”.

— А можно я приду к вам с моей девушкой? А вы не можете моей девушке подарить свою книгу?

Познакомил ее с отцом, с друзьями отца — всем она по душе, стало быть, свадьба не за горами, а там и до рукоположения рукой подать…

Так проходит месяц, другой, полгода, год…

Встречаю его на улице — идет, сияющий.

— Коленька, как жизнь?

— Слава Богу! Вот — в Духовную академию поступил…

— А девушка твоя как?

— Прекрасно просто! Ей так повезло! Она замуж вышла — очень счастливо, очень хорошо. За друга моего, бывшего сокурсника. Замечательный человек, очень духовный и ведь как поет! Его уже и во диаконы рукоположили. Они только что вернулись из Греции, полные впечатлений: были у мощей Святителя Спиридона, и у Андрея Первозванного, и у Иоанна Русского. Я всю жизнь мечтал туда попасть, но они мне так доподлинно все описали, так живо, что я как будто сам там побывал, воочию все увидел и прикоснулся к святыням. До сих пор храню это блаженное чувство.

…Мой друг В., комментируя это, говорит, имея в виду Коленьку и себя: “Волен Бог и на терновнике вырастить виноград, и на репейнике — смоквы!”

Я все-таки спросила его:

— А может, Коленька ту девушку и не очень любил?

— Да ты что, неужели ничего не поняла? — удивился мой друг. — Любил, конечно, колечко ей даже купил уже обручальное, со мной советовался: “Папа, ты все-таки разбираешься, какой у женщин вкус”, боялся — а вдруг колечко его — не понравится? Да вот подарить не успел: все шептал тогда, потрясенный: “Не судьба, не судьба!”. Ну и принес это колечко просто Матери Божьей — то ли зарок Ей какой дал, то ли просто — утешения попросил…

Мама пережила отца на семь лет. Поначалу она как-то по-детски обижалась на него:

— Как он мог уйти, а меня здесь оставить!

Порой она даже переадресовывала этот упрек ему:

— Зачем, зачем ты меня не взял вместе с собой! Ушел один!

Она очень страдала, стала слепнуть, так что уже не могла читать, почти не могла ходить, все время лежала или сидела на кровати, у нее началась гангрена, ей чуть было не отрезали ногу, но — слава Богу! — спасли.

И вот за месяц до смерти, совсем беспомощная, она вдруг сказала:

— А знаешь, я благодарю Господа за все, что Он дал мне познать и пережить за эти семь лет.

Лицо ее стало просветленным и простодушным, и она была похожа на большую девочку.

— Если уж есть у тебя любовь, то держи ее крепко, изо всех сил — всеми руками, всеми пальцами! — И она улыбнулась так, словно хранила в себе какую-то потрясающую тайну. Теперь наверняка она открыла ее отцу.

Как все-таки прекрасна жизнь на острове Корфу, как привольна, как хороша! Жители занимаются тем, что оказывают гостеприимство чужестранцам, делятся с ними своей радостью и той красотой, которой одарил их Господь. Или — выращивают овощи и фрукты. Или — ловят рыбу. Вкус этой рыбы и этих креветок, мидий, кальмаров, осьминогов, лангустов, только что пойманных и извлеченных из сетей, совсем не такой, как где бы то ни было — будь то в Париже или в Москве.

Наша жизнь сложна и подчас искусственна, а здесь естественна и проста. Это та самая простота, с какой святитель Спиридон — человек некнижный и, может быть, даже и вовсе не ученый, зримо изъяснил на Первом Вселенском Соборе пред мужами высокообразованными и премудрыми тайну Божественного Триединства. Они все спорили между собой, пытаясь переложить это на язык философских терминов, а святой достал кирпич, сжал его в руке, так что из кирпича взметнулся к небу огонь, вниз истекла вода, а на ладони осталась глина.

Ну что ж, до отъезда оставалось всего несколько дней, и мы еще и еще раз объехали благословенный остров и вдоль, и поперек, и вокруг. Еще раз навестили святителя Спиридона и святую царицу Феодору и снова хотели было вернуть бракованное СиДи, да лавка опять оказалась закрытой. Так и не удалось мне увезти с собой звуки здешнего пения. А меж тем гроза, бушевавшая в Италии, ринулась на Албанию и наконец обрушилась на Корфу. Ночью ветер ревел таким властным басом, что было страшно, и казалось, что именно так с Иовом из бури говорил Бог.

А на следующий день, после того как мой будущий муж был у меня в гостях и я, жаря блины, обожгла ладонь, он сказал, когда мы вышли из института:

— Пойдем гулять.

Взял мою руку в свою и засунул в карман своей шубы, и так мы шли…

С утра был проливной дождь, но и под дождем можно поехать в Кассиопи, повернуть в глубь острова и подняться в древнюю деревню Перифия, где некогда было множество храмов, а теперь все — и дома и храмы — стояли полуразрушенные, а на развалинах пировали туристы в устроенных тут же тавернах и продавались поделки из оливы. Мы купили огромную — до середины ноги — деревянную утку с перьями из корней. Утка стояла на своих перепончатых лапах, задрав вверх полированный клюв, и глядела ввысь.

В былые времена жители избирали для жизни пространства, более или менее удаленные от моря, потому что на море царили пираты, и прибрежным поселениям, в случае их высадки на сушу, было несдобровать. Перифия, без сомнения, была богатая деревня — такие просторные и прочные каменные дома в два этажа, внутренние дворы, почти крепостные огражденья, храмы. Но вот грянул глас Божий из бури — и обезлюдело место, и опустело поле, и начали крошиться кровля и осыпаться дом.

Пока мы путешествовали, дождь все шел, дороги совсем развезло. Но на шоссе это совсем не чувствовалось. А когда свернули с главной дороги к своему Агиос Стефанос да кончился асфальт и пошла щебенка с песком и глиной, это стало очень даже ощутимо. Машина то и дело пробуксовывала на рытвинах, непрочное покрытие ползло под колесом, приходилось крепко-крепко вцепляться в руль, потому что он вдруг норовил вырваться и вильнуть куда не положено.

У меня мелькнуло смутное опасение — если дождь будет продолжаться всю ночь, то мы, может статься, наутро, когда нам предстояло ехать в аэропорт и именно по этой дороге резко подниматься вверх, рисковали вовсе забуксовать на ней, застрять, а то и, потеряв скорость и заглохнув, скатиться вниз. И вообще, подумала я, какое же все-таки это легкомыслие — с утра пораньше ехать на самолет и не продумать никакого запасного варианта на тот случай, если, ну, например, колесо спустит, или мы здесь завязнем в этой непролазной глине, или заглохнет мотор. Или тихоход-англичанин какой-нибудь будет ехать свои десять километров в час впереди нас, и не будет никакой возможности его обогнать? Что мы будем делать, если задержка в пути угрожает нам опозданием на самолет? А меж тем — поздно было продумывать и “запасной вариант”. Была глубокая ночь.

Наутро ни свет ни заря мы погрузились в машину, и у меня опять засвербила мысль о разнообразнейших вариантах поломок, которые могут прервать наш легкий автомобильный бег. На всякий случай я даже не стала проверять колеса. Ну хорошо — вот, предположим, я увижу, что нечто не так, и что? В багажнике — ни гаечного ключа, ни отвертки, ни колеса. Запихнули чемоданы в багажник, утку из оливы — в кабину, и — в путь. Я только взывала мысленно к святителю Спиридону, чтобы он нам помог, и трогала ткань от его облачения, приколотую с изнанки к одежде на моем плече.

Так, первый крутой поворот проехали, теперь с газком круто вверх, гоп, опять крутой поворот, чуть снижаем скорость, снова вверх — опять газку, но не перегазовывать, а то колеса зароются в глину. Машина вильнула, но взобралась. Теперь надо осторожненько проехать над огромным камнем, который норовит пропороть дно: “Святителю Отче Спиридоне…” И — рраз! — проскочили, теперь только спуск, а там — асфальт. И вдруг — встречная машина: не разъехаться, надо подать назад и прижаться к изгороди справа. Я остановилась, раздумывая. Из водительского окна выглянул молодой грек. Я отъехала и замерла, пропуская его. Встречная машина тронулась и осторожно, почти впритык, миновала нас — из водительского окна снова выглянул этот грек и что-то такое сказал. Я думала, поблагодарил. Наверное, рабочий, который строил дом там, по соседству, куда мы ходили с ночным фонариком.

Но главное дело — сделано. Выезжаем на основную дорогу. Впереди — Керкира и — ни англичанина впереди, никого… Едем, едем, прощальным взором оглядывая эту уже такую знакомую дорогу — Синеес, Нисаки, Барбати. Вдруг — какой-то мужик посередине дороги машет нам руками: стоп! Стоп!

— Что еще ему надо? — недовольно буркнула я. — Не буду я останавливаться, может быть, он — бандит.

— Разве ты видела здесь бандитов? Остановись. К тому же, кажется, это тот самый грек, у которого мы арендовали машину, — сказал мой муж.

Я затормозила. Грек подбежал к нам, сильно волнуясь.

— У вас спустило колесо. Вас сегодня утром видел мой брат — вы мимо него проезжали. Он мне позвонил. Так вы не доедете до аэропорта.

Я вышла из машины — действительно, левое переднее колесо сильно сдуто. Еще немного — и машину бы бросило в сторону.

— Что же нам делать? — испугалась я.

— Я дам вам другую машину. Оставите ее прямо там же, в аэропорту.

Мы сели и поехали. Надо же, тот самый единственный грек, встретившийся нам на узкой дороге, оказался братом того, кто давал нам машину в аренду. Удивительно, что он смог заметить это колесо, удивительно, что он и саму арендованную у его брата машину узнал. И не поленился предупредить. А этот вышел на дорогу и преградил нам собою путь. Вот он, мой ночной придушенный ужас, это спущенное колесо! И как же тут все тонко и осторожно устроил святитель Спиридон, как по минутам все рассчитал, пока я обращала к нему свои мысленные мольбы, чтобы не случилось с нами ничего не только ужасного, но и просто искусительного, дурного.

…Вот мы и вернулись домой. Ничего-то, оказывается, я на Корфу не сделала, любовных сюжетиков для Журнала не написала, никаких вещественных доказательств не привезла, кроме икон святителя Спиридона, чтобы раздать друзьям, и огромной нелепой утки из оливы с головою, глядящей ввысь. Я поставила ее на пол и увидела, как она простодушна, и радостна, и весела. Перья ее, сделанные из корней, лихо торчат. Жаль только, что я не купила вторую, такую же: стояли бы они теперь вместе, парочкою, рядком.

Единственное богатство, которое я накопила там, это детское ощущение таинственности жизни, удивленный восторженный взгляд…

И все-таки мне хоть что-нибудь хочется вернуть в тот заветный шкафчик святителя Спиридона, откуда я так много взяла. Просто открыть скрипучую дверцу и положить сокровище — пусть пребудет там до поры, когда обнищает сердце и изнеможет любовь. Тогда скажет Святитель:

— Чадо, пойди возьми свою драгоценность там, где положила ее.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

81

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Блондинка
Лилия Малахова

           Отец  Виталий отчаянно сигналил вот уже минут 10. Ему нужно было срочно уезжать на собрание благочиния, а какой-то громадный черный джипище надежно «запер» его «шкоду» на парковочке около дома. «Ну что за люди?! - мысленно возмущался отец Виталий – Придут, машину бросят, где попало, о людях совсем не думают! Ну что за бестолочи?!» В мыслях он рисовал себе сугубо мужской разговор с владельцем джипа, которого представлял себе как такого же огромного обритого дядьку в черной кожаной куртке. «Ну, выйдет сейчас! Ну, я ему скажу!» - кипел отец Виталий, безнадежно оглядывая двери подъездов – ни в одном из них не было ни намека на хоть какие-то признаки жизни. Тут наконец-то одна дверь звякнула пружиной  и начала открываться. Отец Виталий вышел из машины, намереваясь высказать недоумку все, что о нем думает. Дверь открылась и на крыльцо вышла … блондинка. Типичная представительница легкомысленных дурочек в обтягивающих стройненькие ножки черных джинисках, в красной укороченной курточке с меховым воротником и меховыми же манжетами, деловито цокающая сапожками на шпильке.
- Ну чё ты орешь, мужик? – с интонацией Верки Сердючки спросила она, покручивая на пальчике увесистый брелок. Накрашенные и явно нарощенные реснищщи взметнулись вверх как два павлиньих хвоста над какими-то неестественно зелеными кошачье-хищными глазками. Шиньон в виде длинного конского хвоста дерзко качнулся от плеча до плеча. - Ну ты чё, подождать не можешь? Видишь, люди заняты!
- Знаете ли, я тоже занят и тороплюсь по очень важным делам! – изо всех сил стараясь сдерживать эмоции, ответил отец Виталий блондинке, прошествовавшей мимо него весьма интересной походкой. Блондинка открыла машину («Интересно, как она только управляется с такой громадиной?» – подумал отец Виталий) и стала рыться в салоне, выставив к собеседнику обтянутый джинсами тыл.
- Торопится он... – продолжила монолог девушка - Чё те делать, мужик? – тут она, наконец, повернулась к отцу Виталию лицом. Несколько мгновений она смотрела на него, приоткрыв пухлые губки и хлопая своими гигантскими ресницами.  – О, - наконец, сказала она – Поп, что ли? Ну все, день насмарку! – как-то достаточно равнодушно, больше для отца Виталия, чем для себя, сказала она и взобралась в свой автомобиль, на фоне которого смотрелась еще более хрупкой. Ручка с длинными малиновыми коготками захлопнула тяжелую дверь, через пару секунд заурчал мотор. Стекло водительской двери опустилось вниз и девушка весело крикнула:
- Поп, ты бы отошел бы, что ли, а то ведь переду и не замечу!
Отец Виталий, кипя духом, сел в свою машину. Джип тяжело развернулся и медленно, но уверенно покатил к дороге. Отцу Виталию надо было ехать в ту же сторону. Но чтобы не плестись униженно за обидчицей, он дал небольшой крюк и выехал на дорогу с другой стороны.

           Отец Виталий за четыре года своего служения повидал уже много всяких-разных людей, верующих и не верующих,  культурных и невоспитанных, интеллигентных и хамов. Но, пожалуй, никто из них не вводил его в состояние такой внутренней беспомощности и такого неудовлетворенного кипения, как эта блондинка. Не то что весь день – вся неделя пошла наперекосяк. Чем бы батюшка не занимался, у него из головы не выходила эта меховая блондинка на шпильках. Ей танково-спокойное хамство напрочь выбило его из того благодушно-благочестивого состояния, в котором он пребывал уже достаточно долгое время. И, если сказать откровенно, отец Виталий уже давно думал, что никто и ничто не выведет его из этого блаженного пребывания во вседовольстве. А тут – на тебе. Унизила какая-то крашеная пустышка, да так, что батюшка никак не мог найти себе место. Был бы мужик – было бы проще. В конце-концов, с мужиком можно и парой тумаков обменяться, а потом, выяснив суть да дело, похлопать друг друга по плечу и на этом конфликт был бы исчерпан. А тут – девчонка.  По-мужски с ней никак не разобраться, а у той, получается, все руки развязаны. И не ответишь, как хотелось бы – сразу крик пойдет, что поп, а беззащитных девушек оскорбляет.
Матушка заметила нелады с душевным спокойствием мужа. Батюшка от всей души нажаловался ей на блондинку.
- Да ладно тебе на таких-то внимание обращать, - ответила матушка – Неверующая, что с неё взять? Ни ума, ни совести.
- Это точно, - согласился отец Виталий – была бы умная, так себя бы не вела.

           Отец Виталий начал было успокаиваться, как жизнь преподнесла ему еще один сюрприз. Как нарочно, он стал теперь постоянно сталкиваться с блондинкой во дворе. Та как будто специально поджидала его. И как нарочно старалась досадить батюшке. Если они встречались в дверях подъезда, то блондинка первая делала шаг навстречу, и отцу Виталию приходилось сторониться, чтобы пропустить её, да еще и дверь придерживать, пока эта красавица не продефилирует мимо, поводя высоким бюстом и цокая своими вечными шпильками. Если отец Виталий ставил под окном машину, то непременно тут же, словно ниоткуда, появлялся большой черный джип и так притирался к его «шкоде», что батюшке приходилось проявлять чудеса маневрирования, чтобы не задеть дорогого «соседа» и не попасть на деньги за царапины на бампере или капоте. Жизнь отца Виталия превратилась в одну сплошную мысленную войну с блондинкой. Даже тематика его проповедей изменилась. Если раньше батюшка больше говорил о терпении и смирении, то теперь на проповедях он клеймил позором бесстыдных женщин, покрывающих лицо слоями штукатурки и носящих искусственные волосы, чтобы уловлять в свои сети богатых мужчин и обеспечивать себе безбедную жизнь своим бесстыдным поведением. Он и сам понимал, что так просто изливает свою бессильную злобу на блондинку. Но ничего не мог с собой поделать. Даже поехав на исповедь к духовнику, он пожаловался на такие смутительные обстоятельства жизни, чего прежде никогда не делал.
- А что бы ты сказал, если бы к тебе на исповедь пришел бы твой прихожанин и пожаловался на такую ситуацию? – спросил духовник. Отец Виталий вздохнул. Что бы он сказал? Понятно, что – терпи, смиряйся, молись… Впервые в жизни он понял, как порой нелегко, да что там – откровенно тяжело исполнять заповеди и не то что любить – хотя бы не ненавидеть ближнего.
- Я бы сказал, что надо терпеть, - ответил отец Виталий. Духовник развел руками.
- Я такой же священник, как и ты. Заповеди у нас у всех одни и те же. Что я могу тебе сказать? Ты сам все знаешь.
«Знать-то знаю, - думал отец Виталий по дороге домой – Да что мне делать с этим знанием? Как исповедовать, так совесть мучает. Людей учу, а сам врага своего простить не могу. И ненавижу его. В отпуск, что ли, попроситься? Уехать на недельку в деревню к отцу Сергию. Отвлечься. Рыбку половить, помолиться в тишине…»

           Но уехать в деревню ему не пришлось. Отец Сергий, его однокашник по семинарии, позвонил буквально на следующий день и сообщил, что приедет с матушкой на пару деньков повидаться.

           Отец Виталий был несказанно рад. Он взбодрился и даже почувствовал какое-то превосходство над блондинкой, по-прежнему занимавшей его ум, и по-прежнему отравлявшей ему жизнь.  В первый же вечер матушки оставили мужей одних на кухне, чтобы те могли расслабиться и поговорить «о своем, о мужском», а сами уединились в комнате, где принялись обсуждать сугубо свои женские заботы.

           «За рюмочкой чайку» беседа текла сама собою, дошло дело и до жалоб отца Виталия на блондинку, будь она неладна.
- С женщинами не связывайся! – нравоучительно сказал отец Сергий – Она тебя потом со свету сживет. Ты ей слово – она тебе двадцать пять. И каждое из этих двадцати пяти будет пропитано таким ядом, что мухи на лету будут дохнуть.
- Да вот, стараюсь не обращать внимания, а не получается, - сетовал отец Виталий.
- Забудь ты про неё! Еще мозги свои на неё тратить. Таких, знаешь, сколько на белом свете? Из-за каждой переживать – себя не хватит. Забудь и расслабься! Ты мне лучше расскажи, как там отец диакон перед Владыкой опарафинился. А то слухи какие-то ходят, я толком ничего и не знаю.
И отец Виталий стал рассказывать другу смешной до неприличия случай, произошедший на архиерейской службе пару недель назад, из-за которого теперь бедный отец диакон боится даже в храм заходить.

           Утром отец Виталий проснулся бодрым и отдохнувшим. Все было прекрасно и сама жизнь была прекрасной. Горизонт был светел и чист и никакие блондинки не портили его своим присутствием. Отец Сергий потащил его вместе с матушками погулять в городской парк, а потом был замечательный обед и опять милые, ни к чему не обязывающие разговоры. Ближе к вечеру гости собрались в обратный путь. Отец Виталий с матушкой и двухлетним сынком Феденькой вышли их проводить.
- Отца Георгия давно видел? – спросил отец Виталий.
- Давно, месяца три, наверное. Как на Пасху повидались, так и все. Звонил он тут как-то, приглашал.
- Поедешь? – спросил отец Виталий.
- Да вот на всенощную, наверное, поеду, - ответил отец Сергий. И собеседники разом замолчали, потому что в разговор вклинился странный, угрожающий рев, которого здесь никак не должно было быть. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, словно надеялись, что тот, второй, объяснит, в чем дело. За их спинами медленно проехал большой черный джип, но звук этот исходил не от него. И тут в тихий двор ворвалась смерть. Она неслась на людей в образе огромного многотонного грузовика, невесть откуда взявшегося здесь, в тихом провинциальном дворе. Священники молча смотрели на стремительно приближающийся КАМАЗ. Отлетела в сторону урна, выдранная из земли скамейка подлетела вверх метра на два. «Зацепит или нет?» - успел подумать отец Виталий, мысленно прикидывая возможную траекторию движения машины. И тут что-то светленькое мелькнуло на дорожке. Феденька выбежал на асфальт за укатившимся мячиком. Ни отец Сергий, ни отец Виталий, ни обе матушки не успели даже понять и сообразить, что надо сделать, чтобы спасти ребенка, да, наверное, и не успели бы ничего сделать. Их опередил тот самый джип, который секунду назад проехал мимо. Они увидели, что машина, взревев мотором, резко рванула вперед прямо в лоб КАМАЗу.

           Оглушительный грохот, страшный, рвущий нервы скрежет металла, звук лопающихся стекол – все это свершилось мгновенно. Обломки попадали на землю. Асфальт был покрыт слоем осколков от фар. Куски бампера, решетки, еще чего-то усеяли все вокруг. А затем наступила звенящая тишина, которую не смогла нарушить даже стая голубей, испуганно вспорхнувшая с крыши и тут же усевшаяся на другую крышу. И посреди всего этого хаоса стоял Феденька и ковырял пальцем в носу. С недоумением смотрел она груду металла, в которую превратился джип, а потом оглянулся на родителей, словно спрашивая, что же такое тут произошло? Первой очнулась матушка отца Сергия. Она бросилась к мальчику и на руках вынесла его из кучи осколков. Матушка отца Виталия лежала в обмороке. К машинам бежали картежники – выручать людей. КАМАЗ открыли сразу и вытащили на асфальт мертвое тело водителя. Судя по вмятине на лобовом стекле, он погиб от удара головой об него. А двери джипа, смятые и вдавленные, открыть не удавалось. За темными стеклами не было возможно ничего разглядеть. Джип «ушел» в грузовик по самое лобовое стекло. Кто-то из местных автомобилистов поливал джип из огнетушителя – на всякий случай.

           Спасатели и две «скорых» подъехали через 20 минут. Джип пришлось резать, чтобы извлечь из него водителя. Подъехали гаишники, стали опрашивать свидетелей. Мало кто чего мог сказать, все сходились в одном – во двор влетел неуправляемый КАМАЗ и врезался в джип.
- Да, ему тут и деваться-то некуда, - согласился один из гаишников, оглядев двор.
- Не так все было, - вдруг раздался голос старика Михалыча. Он подошел к гаишникам, дымя своей вечной цигаркой. – Я все видел, я вон тама сидел, – показал он рукой на свою голубятню.
- Что Вы видели? – спросил гаишник, покосившись на смрадный окурок.
- Да джип-то энтот, он ехал просто так, когда КАМАЗ-то выскочил. Он, может, и свернул бы куда, а вон сюда, хотя бы, - дед Михалыч кивнул на проулочек – Ведь когда КАМАЗ-то выехал, джип-то вот здесь как раз и был. Да тут вон какое дело-то…  Ребятенок ихний на дорогу выскочил. И джип-то, он вперед-то и рванул, чтобы, значит, ребятенка-то спасти. А иначе – как его остановишь-то, махину такую?
- То есть, водитель джипа пошел на лобовое столкновение, чтобы спасти ребенка? – чуть помолчав, спросил гаишник.
- Так и есть, - кивнул дед – С чего бы ему иначе голову-то свою подставлять? Время у него было, мог он отъехать, да вот, дите пожалел. А себя, значицца, парень подставил.
Люди молчали. Дед Михей открыл всем такую простую и страшную правду о том, кого сейчас болгарками вырезали из смятого автомобиля.
- Открывай, открывай! – раздались команды со стороны спасателей – Держи, держи! Толя, прими сюда! Руку, руку осторожней!
Из прорезанной дыры в боку джипа трое мужчин вытаскивали тело водителя. Отец Виталий подбежал к спасателям:
- Как он?
- Не он - она! – ответил спасатель. Отец Виталий никак не мог увидеть лица водительницы –  на носилках все было красным и имело вид чего угодно, только не человеческого тела. «Кто же это сделал такое? – лихорадочно думал отец Виталий – Она же Федьку моего спасла… Надо хоть имя узнать, за кого молиться…» Вдруг под ноги ему упало что-то странное. Он посмотрел вниз. На асфальте лежал хорошо знакомый ему блондинистый конский хвост. Только теперь он не сверкал на солнце своим синтетическим блеском, а валялся грязный, в кровавых пятнах, похожий на мертвое лохматое  животное.

           Оставив на попечение тещи спящую после инъекции успокоительного матушку и так ничего и не понявшего Федю, отец Виталий вечером поехал в больницу.
- К вам сегодня привозили девушку после ДТП? – спросил он у медсестры.
- Карпова, что ли?
- Да я и не знаю, - ответил отец Виталий. Медсестра подозрительно посмотрела на него:
- А Вы ей кто?
Отец Виталий смутился. Кто он ей? Никто. Еще меньше, чем никто. Он ей враг.
- Мы посторонним информацию не даем! – металлическим голосом отрезала медсестра и уткнулась в какую-то книгу. Отец Виталий пошел по коридору к выходу, обдумывая, как бы разведать о состоянии этой Карповой, в один миг ставшей для него такой близкой и родной. Вдруг прямо на него из какой-то двери выскочил молодой мужчина в медицинском халате. «Хирург-травмотолог» - успел прочитать на бейдже отец Виталий.
- Извините, Вы не могли бы сказать, как  состояние девушки, которая после ДТП? Карпова.
- Карпова? Она прооперирована, сейчас без сознания в реанимации. Звоните по телефону, Вам скажут, если она очнется, - оттараторил хирург и умчался куда-то вниз.

           Всю следующую неделю отец Виталий ходил в больницу. Карпова так и не приходила в себя. По нескольку раз на дню батюшка молился о здравии рабы Божией, имя же которой Господь знает. Он упрямо вынимал частицы за неё, возносил сугубую молитву и продолжал звонить в больницу, каждый раз надеясь, что Карпова пришла в себя. Отец Виталий хотел сказать ей что-то очень-очень важное, что рвалось у него из сердца. Наконец, в среду вечером, ему сказали, что Карпова пришла в себя. Бросив все дела, отец Виталий, прихватив требный чемоданчик, помчался в больницу. Едва поднявшись на второй этаж, он столкнулся с тем же хирургом, которого видел здесь в первый день.
- Извините, Вы могли бы мне сказать, как состояние Карповой? – спросил батюшка.
- Понимаете, мы даем информацию только родственникам, - ответил хирург.
- Мне очень нужно, - попросил отец Виталий – Понимаете, она моего ребенка спасла.
- А, слышал что-то… Пошла в лобовое, чтобы грузовик остановить… Понятно теперь… К сожалению, ничего утешительного сказать Вам не могу. Мы ведь её буквально по кускам собрали. Одних переломов семь, и все тяжелые. С такими травмами обычно не живут. А если и выживают – до конца жизни прикованы к постели. Молодая, может, выкарабкается.
- А можно мне увидеть её?
Врач окинул священника взглядом.
- Ну, вон халат висит – возьмите, - со вздохом сказал он - Я Вас провожу. И никому ни слова.
Отец Виталий вошел в палату. На кровати лежало нечто, все в бинтах и на растяжках. Краем глаза он заметил на спинке кровати картонку: Карпова Анна Алексеевна, 1985 г.р. Батюшка подставил стул к кровати, сел на него и наклонился над девушкой. Лицо её было страшное, багрово-синее, распухшее. Девушка приоткрыла глаза. Глаза у неё были обычные, серые. Не было в них ни наглости, ни хищности. Обычные девчачьи глаза.
- Это Вы? – тихо спросила она.
- Да. Я хочу поблагодарить Вас. Если я могу как-то помочь Вам, скажите.
- Как Ваш малыш? – спросила Аня.
- С ним все в порядке. Он ничего не понял. Если бы не Вы…
- Ничего, - ответила Аня. Наступила тишина, в которой попискивал какой-то прибор.
- Вы, правда, священник? – спросила Аня.
- Да, я священник.
- Вы можете отпустить мне грехи? А то мне страшно.
- Не бойтесь. Вы хотите исповедоваться?
- Да, наверное. Я не знаю, как это называется.
- Это называется исповедь, - отец Виталий спешно набросил епитрахиль – Говорите мне все, что хотите сказать. Я Вас слушаю очень внимательно.
- Я меняла очень много мужчин, - сказала Аня после секундной паузы – Я знаю, что это плохо, - она чуть помолчала – Еще я курила.

Отец Виталий внимательно слушал исповедь Ани. Она называла свои грехи спокойно, без слезливых истерик, без оправданий, без желания хоть как-то выгородить себя. Если бы батюшка не знал, кто она, то мог бы подумать, что перед ним глубоко верующий, церковный, опытный в исповеди человек. Такие исповеди нечасто приходилось принимать ему на приходе – его бабушки и тетушки обычно начинали покаяние с жалоб на ближних, на здоровье, с рассуждений, кто «правее»… Либо это было непробиваемое «живу, как все».

           Аня замолчала. Отец Виталий посмотрел на неё – она лежала с закрытыми глазами. Батюшка хотел уже было позвать сестру, но девушка опять открыла глаза. Было видно, что она очень утомлена.
- Все? – спросил отец Виталий.
- Я не знаю, что еще сказать, - ответила Аня. Священник набросил ей на голову епитрахиль и прочитал разрешительную. Некоторое время они оба молчали. Потом Аня с беспокойством спросила:
- Как Вы думаете – Бог простит меня?
- Конечно, простит, - ответил батюшка – Он не отвергает идущих к Нему.
Тут Аня улыбнулась вымученной страдальческой улыбкой.
- Мне стало лучше, - тихо сказала она и закрыла глаза. Тишина палаты разрушилась от резкого звонка. В палату вбежала медсестра, потом двое врачей, началась суматоха,  отчаянные крики «Адреналин!». Отец Виталий вышел из палаты и сел в коридоре на стул. Он думал о Вечности, о смысле жизни, о людях. От мыслей его заставила очнуться вдруг наступившая тишина. Двери палаты широко раскрыли и на каталке в коридор вывезли что-то, закрытое простыней. Отец Виталий встал, провожая взглядом каталку. «Я же не попросил у неё прощения!» - с отчаянием вспомнил он.

          Через два года у отца Виталия родилась дочка. Девочку назвали Аней.

Источник http://www.proza.ru/2010/03/14/871

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

82

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Благочестивая Марфа
Лилия Малахова
(http://www.proza.ru/2010/07/14/1065)
          Больше всего на свете Марфа любила порядок. Порядок был её кумиром, которому она самозабвенно служила.
- Мы – люди культурные, - любила повторять Марфа, скромно выставляя напоказ кровати с шитыми подзорами, подушки, сложенные друг на друга и увенчанные обязательной думочкой, поставленной на уголок. А сверху – непременно наброшена кисея, за которой она давилась в очереди три часа в московском универмаге. Была в её доме и коллекция слоников, выставленных рядком на комоде (на счастье), и фотография любимой мамы с заботливо прикрученным к рамочке букетиком искусственных фиалок, а сама рамочка неукоснительно ежегодно к годовщине выкрашивалась бронзянкой. Телевизор – самая ценная вещь в доме – был прикрыт от солнечных лучей кружевной салфеточкой, а сверху на салфеточке красовались три пластмассовых пальмочки с коричневыми пластмассовыми обезьянками, лезущими за желтыми пластмассовыми гроздьями бананов.  А над телевизором на маленькой полочке, прикрытые от посторонних глаз шитым полотенчиком, стояли материны образки. Кто-то из соседушек, побывав у дальней родни в городе, рассказал Марфе, что городские стелют перед дверями коврики, об которые вытирают ноги. И что это, мол, считается у них верхом приличия. И что не имеют таких ковриков только самые завалящие люди – нищета какая-нибудь или последние пропойцы. Марфа задумалась, а на следующий день перед входом в её  дом уже красовался коврик для ног, под который Марфа приспособила кусок старой домотканой дорожки. Она ж не чуха какая-нибудь… Она ж женщина культурная. В буфете у Марфы блюдечки и чашечки были расставлены в строгом порядке. Ими, кстати, никогда не пользовались, а расставлены они были для гостей, чтобы всякий, входящий в дом Марфы видел, во-первых, аккуратность хозяйки и её любовь к порядку, а во-вторых, то, что Марфа живет не хуже всех.

           Семейная жизнь Марфы не заладилась. Вышла она замуж в 20 лет, родила троих сыновей, а потом с мужем-то и развелась. Никак не хотел супруг ценить порядка Марфы. Она-то, конечно, как порядошная женщина, ничего такого не требовала. Всего-то хотела, чтобы он на её коврик перед дверью ступал босиком, а не в своих грязных кирзачах. А муж наотрез отказывался разуваться на улице и ругался на Марфу, что не хочет она просто полы в сенях мыть, как все нормальные бабы. Марфе это было нестерпимо обидно. Помучалась она, помучалась с грязнулей мужем, да и выставила его вон назад к родителям. А муж как будто и рад был. Ушел, прихватив гармошку под мышку, что-то насвистывая.

           Сыновей Марфа растила в строгости и в любви к порядку. Поначалу сыновья мамку слушались, а потом, уехав в город учиться и вкусив другой, свободной жизни, стали над ней посмеиваться. И не только над ней, но и над её порядком. Напрасно Марфа говорила им, что порядок – самое главное в жизни, что иначе люди ничего хорошего о тебе не скажут. Сыновья махали на неё рукой и убегали прочь по каким-то своим делам. Потом они переженились один за другим, причем все взяли себе в жены городских девушек. Невестки, приезжая в гости к свекрови, удивлялись её слоникам и искусственным фиалкам. Марфа начала было готовиться поучать городских невесток уму-разуму, как с хозяйством управляться, как подушечки выкладывать да как чашки расставлять, но невестки жить с ней не пожелали и увезли Марфиных сыновей в город к тещам. Дело это было неслыханное, потому что, сколько Марфа ни жила, чего только не видала, а  зятю идти жить в дом к тестю примаком всегда было делом позорным. Она попыталась увещевать сыновей не позорить её седую голову и везти жен к ней, как это всегда и было у нормальных людей, но сыновья её не послушали. Тогда Марфа стала ездить в гости к сыновьям и там наводить порядок так, как у всех нормальных людей принято. Привозила она невесткам и слоников, специально припасенных на случай сыновней женитьбы, и кисею, береженую лет 20 в сундуке, чтобы подушки накрывать… Но слоники исчезли после первого же её визита, а кисею сватья приспособила в подвал прикрывать свои банки-склянки. Марфа за это сильно обиделась и на снох, и на сыновей, и на сватов. И разобидилась она так, что перестала и в гости приезжать, звонить им и вообще сделала вид, что их на белом свете не существует.

- Подумашь, какие! – обиженно говорила она соседкам -  Они, вишь ты, городские, куды нам, темным, до них-то! У них порядки-то совсем не такие, куды нам до них и с ихними порядками-то… Они-то, вишь ты, городские, а мы – деревня… Им нашего не нать. Своим умом живут. А какой у них ум? У городских-то? Что они в жизни видывали? Из квартир своих не вылазят. Кровать застелить не умеют.
Соседки слушали, охали, ахали, качали головами.
- Вот те и городские! – изумлялись они – Видано ли дело, чтобы мать приехамши, а сношельница материны подарки да в подвал? И где ж это такое было, чтобы зять да к тестю на прОжить шел? Ты глянь-ка, нонче дела-то какие. И не стыдно мужикам-то привальнями жить… Да-а-а-а, чудные дела-то творятся…

           Дела, и впрямь, были чудные. Марфа только от чужих людей слыхала, что народились у неё внуки, а понянчиться так ни разу и не приехала. Как-то пару раз сыновья приезжали к ней повидаться, но обиженная Марфа гордо от них отвернулась. Сыновья попробовали мать задобрить и стали звать в гости, но Марфа не сдалась.
- Вы меня обидели, перед всеми людьми опозорили, - развела она руками – поступили как непорядошные. Женам вашим мои порядки не понравились, а я вам скажу, что так меня моя мать учила, а её так учила её мать, и никого у нас в роду никаких ни взбалмошных каких, ни самодуров никогда не было. Мы – люди культурные. Живем как все. А вы своих жен слушаете, что они вам скажут. Ну, так и ступайте к ним, коли они вам дороже родной матери.

           Сказавши эту речь, Марфа удалилась в дом. Сыновья потоптались, потоптались под родным порогом, да и уехали обратно в город. Марфа с обиды всю ночь проплакала, а на утро стиснула зубы и сделала вид, что все у неё отлично в этой жизни. Гордо шла она по деревенской улице, высоко подняв голову и зажав под мышкой индийскую красную сумку, которую ей по большой дружбе оставила продавщица Зинка из сельпо. Шла она в сельпо за хлебом. И вдруг по дороге повстречала тетку Валю, семенившую куда-то вдоль улицы.
- Доброго здоровичька, Марфа Иванна! – поклонилась тетка Валя с улыбкой.
- И тебе здравствовать, Валентина. Далеко спешишь?
- А в церкву!
- В какую церкву? – удивилась Марфа – сколько лет она тут жила, а ни о какой церкви не слыхала.
- Ну, как в какую? Церква-то у нас одна, на Николиной горе.
- Открыли, что ли? – сообразила Марфа.
- Открыли, открыли! Уж три недели, как открыли! А вчерась батюшка к нам приехал, молодой сам, краси-и-ивай! И голос у него такой – ну по радиву петь!  Сказал нонче всем собраться, будем этот, как его… молебен служить Николе чудотворцу! Вот бегу записочки подать, а то мой-то совсем больной, ноги не ходят! А ты в сельпо, что ли?
- В сельпо, - задумчиво ответила Марфа и заторопилась в магазин.
Весь следующий месяц она собирала слухи о новом священнике и о том, что делается теперь в церкви. С удивлением она обнаружила, что кроме тетки Вали бегали на каждую службу и бабка Петровна, и тетка Евдокия, и все три деревенских Марии, и коровница Настя, и молочница Алевтина, и местные доярки и даже почтальонша Люська. Душа Марфы была возмущена. Про церковь она слышала от своей бабки. Та была сильно набожная, знала все церковные праздники, много понимала в церковных порядках, и где-то даже  своими словами пересказывала отдельные места из какого-то Евангелию. И с самого детства у Марфы сложилось мнение, что церковь есть самое святое место на земле, куда ходить надо как к самому главному начальнику. Марфа недоумевала: что там делать бабке Петровне, которая – все знают – не умеет как следать постели застелить, что там делать коровнице Насте, которая лишний раз боится рук помыть, и все знают, что молоко у ней пахнет навозом, а уж такой прошмандовке как Люська, так в церкву путь вообще должен быть закрыт навсегда, это вам любая порядошная баба скажет.

           И, повязав самый нарядный платок, какой у неё имелся – синий красными розами да с блестящей ниточкой, Марфа отправилась в церковь. Ею двигало желание не помолиться, а посмотреть, что же там делают её односельчанки и какое место они в этой церкви заняли. Если быть до конца откровенными, то Марфа чувствовала себя несправедливо обойденной: ведь получилось так, что она, самая культурная и самая порядошная женщина на деревне, оказалась не у дел.

          Добираться до церкви было далековато – Николина гора стояла в семи километрах от самой деревни, фактически на самой окраине города. Но Марфа преодолела все препятствия. Она растолкала очередь и таки влезла в автобус, протяпала  с полкилометра пешком до горы и поднялась на саму гору.

           Двери церкви и впрямь были открыты. Внутри толклось много народу, среди которого Марфа узнала много своих односельчан. С возмущением в душе она заприметила, что коровница Настя стоит у большого блестящего подсвечника и следит, чтобы отгоревшие свечки вовремя с него были убраны. Бабка Петровна деловито бегала по храму с тряпкой в руках. Но самое удивительное для неё было то, что прошмандовка Люська подавала батюшке какой-то коврик, когда он выходил к народу на исповедь. Марфа едва не задохнулась от возмущения. Люди, которых она считала ниже себя в загадочной для постороннего человека деревенской иерархии, вдруг оказались выше её, да не где-то, а в церкви! Ибольше всего задело Марфу, что батюшка на проповеди похвалил тружениц за  то, что они так хорошо убрали храм к престольному празднику! «Вот те на, - думала она, озираясь по сторонам – это как же это так? Чтоб Петровна, да тут какую-то должность занимать? Да Люська чтобы коврик подавать?! Да еще и похвалы получать? Ну, пристроились, кумушки… Ладно, я вас всех на чистую воду выведу».

           Марфа стала ходить в церковь на каждую службу. Находясь в храме, она приглядывалась к тому, что и как делают женщины, помогавшие священнику, запоминала, подслушивала разговоры, вникала в суть.  Кое-как осилив нехитрые церковные порядки, она стала потихоньку вклиниваться в хозяйственные храмовые дела. Повесит Петровна тряпку на батарейку – Марфа тут же подскочит и  тряпку-то по-своему и перевесит, что бы и Петровна, и все прочие видели, кто умеет поддерживать порядок по-настоящему. Начнет Люська подметать – а Марфа тут как тут, идет за ней следом и метеные полы еще раз подметает. Скажут ей: «Так Люся-то мела уж ведь!», а она отвечает: «Да? Ой, а я и не заметила. Сорно как-то». Подадут батюшке на всенощном коврик – Марфа выскочит да и поправит: «Лежит криво…». Так Марфа трудилась в храме, мечтая в глубине души, что храмовое начальство и в первую очередь сам батюшка оценят её труды, а, главное, изгонит прочь всех этих нерях вроде коровницы Насти. Так прошел месяц-другой, но почему-то никто Марфиных заслуг не замечал. А когда уже началась осень, подошли к ней как-то после уборки и Люська, и Петровна, и Настя и другие помощницы по храму и высказали:
- Ты, Марфа, ведешь себя неправильно! Не по-человечески. Так себя вести нельзя. Тем более что это тебе не изба, а церковь Божья. Ты свои порядки у себя дома устанавливай, а тут мы все уже сработались, все у нас налажено, у каждого своя забота есть определенная. Ежли ты помочь хочешь нам, то помогай, мы тебя не гоним. А командовать тут не надо.
В первый момент Марфа лишилась дара речи от такой их наглости, но быстро взяла себя в руки:
- На порядки на ваши мне, как женщине культурной, смотреть тошно. Вы у себя в домах-то порядка навести не можете, а сюда лезете, - гордо сказала она, поджав губы. – Или вы думаете, что Богу такое ваше безобразие угодно?
- Что Богу угодно, а что нет, это не нам решать, - ответила ей бабка Петровна – А смуту вносить нехорошо.
- Да вы мне просто завидуете! – парировала Марфа – Вам тошно, что вы не можете, а я могу! Бог-то мне подаст первой, потому что я люблю порядок во всем, а вы неряхи, Он на вас и не взглянет!
Женщины переглянулись, и Настя сказала:
- Не трать, Марфа, слова понапрасну. Ни к тебе, ни ко мне Бог в гости не придет. Это мы должны к Нему идти, а не Он к нам. И на кого из нас Он первую посмотрит – мы не знаем.
- Это вы не знаете, а я знаю! – все так же гордо отвечала Марфа. – Это Он к вам не придет, в беспорядок ваш! А ко мне придет! Я себя с вами-то ни в жисть рядом не поставлю! Вы полов помыть не умеете, а все туда же, в церкву пристроились хозяйничать. А Бог – Он порядок тоже любит!
- Ты знаешь, что, Марфа, ты иди, - сказала Петровна. – У нас батюшка есть, он все вопросы решает. Нужна будешь – мы тебя позовем.
Марфа гордо фыркнула и, дернув плечом, развернулась, как солдат на плацу и, чеканя шаг, пошла к выходу.

          Весь оставшийся день Марфа мысленно ругалась с этими неумными дурами, одерживая победу в этих беззвучных баталиях. Все больше и больше убеждала она себя в том, что сельчанки просто ей завидуют, правду в глаза не любят, прибились к церкви хитростью и обманом, думали, что никто их тут не узнает, что они из себя представляют. «Ну ведь я права, я же права?!» - мысленно кричала она, обращаясь к кому-то: «Вот если бы Господь пришел ко мне, Он бы сразу увидел, кто из нас кто! Уж Он-то бы сразу все понял!» Так рассуждая, Марфа и не заметила, как накатили сумерки. Не заметила она и того, как, стоя у печи задремала на какую-то минутку. Приснился ей цветастый луг, который бывает таким богатым на зелень только весной, яркое солнце, и прямо перед собой увидела она Христа-Спасителя, как Его пишут на иконах. «Завтра в вечеру буду у тебя, готовься.» - услышала Марфа тихий Голос, и Спаситель стал как бы исчезать, покуда не исчез совсем за какой-то туманной дымкой. Марфа очнулась от забытья. «Как же это?! – думала она – Что же это?! Сам Христос придет ко Мне!!! Готовиться велел! А у меня тут…» и она, включив свет, заметалась по дому, выметая, отмывая и отскребая каждое сомнительное пятнышко.

           Марфа не спала всю ночь. Только под утро прикорнула она часика на три, а потом опять вскочила и принялась наводить порядок. К обеду все комнаты были вычищены наилучшим образом, перемытая посуда сверкала в буфете. Ради такого Гостя Марфа не пожалела своих лучших чашек и извлекла их на стол. На плите жарились, парились, кипели лучшие блюда, на которые была способна хозяйка. Наконец, все было приготовлено. В духовке томился гусь с яблоками, пироги, накрытые новым полотенчиком, стояли в центре стола, баранина с картошкой, укутанные шубой, ждали своего звездного часа на плите. Яблоки, марокканские апельсины, виноград красовались в высокой вазе. Вроде все было готово, все было сделано, но Марфа никак не могла успокоиться – ей все казалось, что чего-то не хватает, что что-то не так, и она в сотый раз хваталась за тряпку и протирала и без того сверкающие зеркала. День уже клонился к закату, ожидание становилось все невыносимей. То и дело Марфа поглядывала в окошко – не видать ли ангелов? Не засветилось ли чего вдалеке?

          В дверь постучали неожиданно, стоило ей отвлечься на секунду, чтобы протереть пол в коридоре. Она, на ходу снимая фартук, кинулась в сени открывать.  На пороге стоял какой-то странный человек, которого она прежде никогда в своей деревне не видела. Одет он был в какие-то обноски – старую кожаную куртку, во многих местах поцарапанную и порванную, грязные брюки, изношенные донельзя ботинки. Он улыбнулся Марфе гнилозубой улыбкой  и спросил:
- Хозяйка, а не будет ли у тебя чего-нибудь для меня? Я слышу, у тебя с кухни вкусно пахнет. Дай мне чего-нибудь, я со вчерашнего дня не ел.
Остолбеневшая Марфа едва пришла в себя от такого явления.
- Да чего же это я тебе дам?! – воскликнула она – Я таких, как ты, отродясь на порог не пускала! Поесть-то у меня есть, да не про твою честь! Иди отсюда, у меня тут не богадельня! Ко мне сегодня Сам Господь придти должен! А тут ходишь, вшами своими трясешь! Иди вон к Люське, она всех принимает.
И разгневанная Марфа захлопнула дверь.

          Время шло, солнце начало розоветь,  Марфа продолжала носиться по дому то с тряпкой, то с веником. Уже раз пятнадцать она переставляла в буфете свои чашки и блюдца, не меньше тридцати раз подметала пол и даже дважды поменяла занавески.  Кукушка в часах пропищала семь вечера. А дорогого Гостя все не было. Вдруг, пробегая в очередной раз мимо окна, Марфа заметила, что по улице кто-то идет. Она прилипла к стеклу, изо всех сил всматриваясь в темный силуэт. Даже очки не помогали, она никак не могла разглядеть идущего. «Кто же это может быть?!» - отчаянно гадала Марфа. Незнакомец не свернул ни к остановке, ни к магазину. Интуиция подсказывала Марфе, что идет он к её дому. Наконец, человек приблизился к дому Марфы настолько, что она смогла разглядеть его. Это был молодой мужчина, можно даже сказать, парень. Он шел  с большой дорожной сумкой на плече, в военной одежде (Марфа видела такую одежду на солдатах, которых показывали по телевизору). Марфа не ошиблась. Солдат подошел к её калитке и свободно открыл её. Марфа закипела. Не дожидаясь, пока незваный гость постучит, она выскочила на крыльцо и закричала:
- Ну что вы тут все шляетесь?! Ну что вам нужно всем от меня?! Идите вы отсюдова, чтоб духу вашего тут не было!
Солдат оторопело остановился.
- Да я только воды хотел попросить…
- Нет у меня никакой воды!!! – махала на него тряпкой Марфа – Иди от сюдова, ты мне тут сейчас натопчешь!!! Сапожищами своими!!!
- Ну прости меня, - сказал солдат, повернулся и ушел. Марфа захлопнула дверь. Обессиленная, она вернулась на кухню. Картошка уже подстыла и покрылась блестящим жиром, гусь тоже начал остывать… А подавать разогретое Марфа не любила. Постепенно ею стала овладевать досада и отчаяние. Ей уже не хотелось ничего прибирать и начищать, с обидой она смотрела на фрукты, расставленные на столе, на скатерть васильками, на синие чашки с золотой каймой. Пустота в доме вдруг начала ощущаться с особенной силой. Даже деревня почему-то опустела и стала совершенно безлюдной. Проклятая кукушка опять выскочила из своей дверки и пропищала девять раз. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом.  Марфа вдруг совершенно отчетливо поняла, что никто к ней не придет. Сидела она одна в темнеющем доме и тихо лила слезы от обиды за свой порядок, за свои старания, которые остались невостребованными. Кто-то прошел по дорожке от калитки к крыльцу и постучал. Марфа сжалась в комок и тихонько завыла. Стук повторился. Марфа закрыла уши руками и спрятала голову в переднике. «Не нужны вы мне никто! – думала она – Идите все отсюда вон! Никого видеть не хочу! Никого! Ходите тут все – кому воды, кому поесть… делом надо заниматься, а не по домам шастать!» Она даже не заметила, как прекратили стучать  и как тихие шаги удалились прочь. Солнце уже совсем село за горизонт, и в избу вползли сумерки. Утомленная Марфа, все еще всхлипывая, не заметила, как задремала. И в этой дремоте увидела она опять светлый Лик, смотревший на неё с печалью. «Господи! – обиженно вскликнула Марфа – Почему же Ты не пришел?! Я так ждала Тебя!» «Марфа-Марфа, - печально ответил Голос – Я трижды сегодня приходил к тебе, а ты Меня не пустила». И Лик стал отдаляться, исчезать и вскоре темные сумерки накрыли деревню, и дом, и Марфу, крепко спящую в углу у печи.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

83

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Енюша
Лилия Малахова
(http://www.proza.ru/2010/03/13/1106)
           Евгений, или как звала его мама, Енюша,  был мужчина во всех отношениях интересный.  По крайней мере, он так думал, ежедневно по утрам глядя на себя в зеркало. Все было при нем – и хороший рост, и приятное лицо, и интеллигентные манеры. Правда, почему-то к своим 38 годам он так и не смог жениться. Сколько не пытался он заводить знакомств с девушками, очень быстро под разными предлогами они начинали избегать его, а потом и вовсе исчезали. Енюша этим не смущался. Ну что поделаешь – дуры. Своего счастья не ценят. Откровенно сказать, не очень-то Енюша и нуждался в женитьбе.  Жил он с мамой, которая отлично умела устроить его быт. Одет он всегда был в чистое, всегда был накормлен заботливыми мамиными руками, эти же руки переводили весной и осенью часы на час вперед или назад, ставили на зарядку его сотовый, во время меняли зубную щетку в стаканчике и вообще делали все, чтобы Женечка, как настоящий мужчина, не знал никаких бытовых хлопот. Жили они с мамой хорошо, никогда не ссорились. Их маленькая семейка была абсолютно гармонична.
         
     Крах настал внезапно. Вернувшись как-то с работы, Енюша не дождался, когда мама откроет ему дверь. После четвертого или пятого звонка он открыл дверь сам. Сперва ему подумалось, что мама просто куда-то ушла, так тихо и пусто было в доме. Но потом, включив свет на кухне, Енюшечка увидел, что мама лежит на полу, зажав в восковой бледной руке сотовый телефон.
     
     Погребением занимались соседки и подруги мамы. Енюша только сидел в углу и принимал соболезнования. Из ступора его вывели слова одной из маминых подруг: «Ниночку надо бы отпеть», - сказала она.
- Отпеть? – спросил Енюша – А как это?
- Это в церковь надо. Она мне говорила, что хочет, чтобы её отпевали. Я схожу, договорюсь.
Подруга обо всем договорилась, и в день похорон гроб с телом мамы был привезен в местный храм. Енюшечка на отпевании плакал, как ребенок – все здание его бытия, заботливо построенное мамой, рухнуло, и он был совершенно потерян – он не знал, как ему жить дальше. Молодой священник, когда гроб понесли из церкви, подошел к нему и дал какую-то книжечку.
- Обязательно приходите на девятый день заказать панихиду, - сказал священник.
         
     Енюша пришел. Кое-как он написал записочку. Потом вышел священник. Началось чтение и пение. Незатейливый мотив панихиды подействовал на Енюшу умиротворяющее. Вслушиваясь в слова, он начал думать, а вдруг там, и правда, что-то есть? Не может не быть. Мама же не могла исчезнуть. Просто она где-то в другом месте.
         
     Домой он вернулся одухотворенный. Ему хотелось сделать что-то очень хорошее. Тут он вспомнил о книжечке, которую неделю назад дал ему священник в храме. Он отыскал книжечку и сел с нею в кресло. «Утешение в скорби по усопшим» - прочитал он название и открыл первую страницу.
   
      Поначалу он мало, что понимал из читаемого. Но с середины второй страницы словно открылись его глаза и мир предстал перед ним в новом, непривычном, сокрытом до селе виде. Книжечка понравилась ему тем, что он нашел в ней подтверждение своих мыслей о том, что милая мамочка никуда не исчезла, а просто переселилась в иные миры. Кроме того, Енюша открыл для себя много нового. Например, что есть ангелы и бесы, что грешников ожидает на том свете наказание, а праведников – вечные блаженства. Наконец, самое главное, что узнал Енюша – каждому человеку нужно верить в Иисуса Христа и ходить в церковь. Заинтересовавшись вопросом, Енюша, как человек старательный, решил немедленно изучить тему досконально. В ближайшее воскресенье он отправился в храм и купил Евангелие. Чем более погружался он в чтение, тем сильнее и ярче разгоралось в нем прозрение. «Ах, вот, оказывается, какими должны быть люди!» - изумлялся Енюшечка и одновременно впадал в глубокое недоумение – почему же люди не живут так, как написано? Вот же она, истина! И как  же это люди живут, не подозревая о том, что все уже давно сказано! И ему захотелось узнать еще больше. Он пришел в храм и спросил какую-нибудь литературу о том, как надо жить. Ему предложили несколько книжек, среди которых ему приглянулась пухлое издание со странным названием: «Поучения и наставления старцев».
- А кто это такие, старцы? – спросил Енюша у женщины, стоявшей за прилавком.
- Это мудрые, опытные в духовной жизни люди. К ним обычно приходило много народу спросить совета, - ответила продавщица.
- Тогда мне нужна эта книга! – вскликнул Енюша.

           Всю ночь Енюша читал книгу. Он изумлялся, ужасался, умилялся, приходил в восторг и пару раз даже заплакал. В книге ему нравилось все – новые диковинные слова, странные словесные обороты, которых он прежде никогда не слыхивал, разве что в фильме «Иван Василевич меняет профессию», новая удивительная логика и странные рассуждения. Спал он в эту ночь всего пару часов и утром проснулся другим человеком. Мир казался ему прекрасным, всюду он видел руку Всевышнего. Как только он вышел на остановку автобуса, так сразу неожиданно подошел нужный ему номер. Мало того, автобус был почти пуст, не смотря на час пик, и Енюша даже смог сесть на свое любимое место у окна. «Ах, как дивно все устрояет Творец! - восхищался мысленно Енюша - Истино говорят старцы – иго Его легко! Нужно только понять, впустить Бога в свою жизнь,  и Он дивным образом будет заботиться о нас и подавать нам все во благовремении!» Енюша ехал на работу и улыбался своим мыслям. Где-то высоко синело весеннее небо, ставшее вдруг таким близким. Сердце Енюшечки было переполнено радостью о Господе, он любил всех и вся. Единственное, что омрачало это благоденствие – это люди, не знающие радости жизни в Боге.

           Первое, что услышал Енюша, войдя в офис – это ругань. Начальница отдела Наталья Викторовна ругалась (в очередной раз) на Светочку. Дело в том, что Наталья Викторовна невзлюбила Светочку с первого дня её появления в офисе. Не пришлась она по вкусу начальнице, и та придиралась к Светочке по каждому пустяку. Поговаривали, что Светочка положила глаз на сына Натальи Викторовны, чем привела её в дикую ярость. Давно уже Светочка оставила всякие поползновения, но Наталья Викторовна все не унималась и не упускала случая еще раз напомнить Светочке её место в этой жизни. Вот и сейчас, после очередной взбучки, Светочка сидела за столом притихшая, вся в красных пятнах, держа в дрожащих пальчиках пудреницу.
- Добрый день, Натальвиктрна!, - проворковал Енюша приветствие начальнице и сел за стол, который стоял как раз напротив стола Светочки. – Не обращай внимания! – бодренько прошептал он ей – Это её бесы накручивают!
- Чтооо? – переспросила Светочка, выронив из рук пудреницу. Енюша подмигнул ей в ответ и добавил:
- Её пожалеть надо. Она же всего лишь орудие в руках  падших ангелов!
К обеду весь отдел знал, что Женька рехнулся.

           На насмешки и подколы Енюша не реагировал. Енюша чувствовал себя мучеником и исповедником, и это добавляло его новым убеждениям весомости. Енюша, на которого прежде мало кто обращал внимания, теперь стал самой замечательной персоной в офисе. Все только и обсуждали, чего еще отчебучил престарелый маменькин сынок и в открытую потешались над его рассуждениями о благодати, пророчествах и спасении. А Енюше очень нравилось и то, что он оказался в центре внимания, и то, что над ним смеются, потому что все это давало ему возможность порассуждать на богословские темы, потому что это была единственная область, в которой остальные сотрудники были полными профанами. Девушки втихаря подсовывали ему записочки на поминовение в храм и денежку на свечку, и умоляли никому не рассказывать.
- Конечно-конечно, сестрица! – отвечал Енюшечка (теперь он к девушкам обращался только  «сестрица». Попробовал он однажды по примеру преподобного Серафимушки назвать одну старую деву «радость моя», так она тут же решила, что Енюша в неё влюбился, поэтому пришлось перейти к более нейтральному «сестрица»). – Но, - добавлял он – ты помни, что боязнь исповедовать себя верующим – от лукавого. Если мы убоимся исповедать Господа перед людьми, то и Он не будет исповедать нас Его чадами на том свете.
Девушки кивали и торопились убежать покурить. Енюша только вздыхал им вслед: «И о чем думают, шалавы? Нет бы в храм бежать, в блуде своем каяться, а они еще и записочки пишут…» Записочки Енюша выкидывал по пути домой – он не мог допустить, чтобы написанное грязными руками блудниц попало в храм и тем более, в алтарь. А деньги… Он отдавал их в милостыню, а взамен на свои деньги покупал в храме свечи и ставил их перед иконой Марии Магдалины.

           В храм Енюша теперь ходил каждое воскресение и каждый великий и двунадесятый праздник. Вся его жизнь теперь неразрывно была связана с храмом. На богослужениях он стоял, умиленно сложив руки на груди и подняв глаза к потолку, подпевая хору. Все теперь в его жизни стало просто и ясно, точно так же, как при маме. И кое - в чем даже еще лучше. Всякая неопределенность исчезла. Он совершенно точно знал, во сколько ему надо подняться, чтобы не опоздать на божественную литургию, сколько поклонов и в какую сторону совершить при входе в храм, сколько раз перекреститься, в каком порядке и перед какими образами ставить свечи, сколько отдавать от своей зарплаты на храм, сколько нищей бабушке, стоящей с кружечкой у паперти, какие акафисты в какой день седмицы полагается читать (чтения теперь у него был выстроен целый график). Енюшечке было легко и радостно жить в этих расписаниях богослужений, чтений и постов. Не надо было ни над чем ломать голову и метаться – достаточно было глянуть в блокнотик и прочитать, что назначено на четверток или пяток. И все события, происходившие теперь с ним или с окружающими его людьми, стали ясны и понятны. Если с кем-нибудь случалась неприятность, Енюшечка говорил, что это по своим грехам этот безбожник получил воздаяние. А когда неприятность случалась с ним самим, то Енюша говорил, что Бог, кого любит, того и наказует.  Если же, напротив, у кого-то что-то происходило приятное, то Енюшечка сурово изрекал: «Бог долготерпелив и многомилостив!» А если приятное случалось с ним, то Енюшечка с трепетом думал: «Как же печется о верных своих Господь!» Теперь у Енюши были ответы на все вопросы. Он очень сдружился с церковными бабушками, убиравшимися в храме, потому что только с ними он находил общие темы для разговоров. Ведь никому, кроме них, не было интересно, что вчера он сподобился побывать на вечерне в соседнем храме под престол, а сегодня утром Господь попустил ножку подвернуть, это верно за то, что пятницей пожелалось Енюше рыбки. Бабушки слушали его, охали, ахали, поддакивали и рассказывали свои истории. Почитав еще книжечек с поучениями, Енюшечка озадачился поисками духовника. Сначала он приспособился исповедоваться у одного уж очень благообразного пожилого батюшки. Енюше он казался воплощением благочестия и праведности. Но через пару месяцев он неожиданно увидел этого батюшку в магазине, в обычной светской одежде, совсем не по-праведному затаривавшемуся колбасой, пельменями и майонезом. «Э-э-э-э… - подумал Енюша – Да он мясо ест! Тоже мне, священник!  Я и то мясного не вкушаю, а этот… Н-да, слабо нынешнее поколение батюшек, что и говорить!» и стал ходить к другому священнику, покорившему его своим аскетическим видом, судя по которому этот батюшка был монах. Однако клобука с наметкой Енюша на нем не увидел. «Он, наверное, тайный монах! – восхитился Енюша – Вот у кого научишься постничеству и смирению!» и, благоговея перед таким великим подвижником, Енюшечка стал исповедоваться у него. Но и тут высокие помыслы Енюши потерпели крах.  Как-то, дожидаясь после богослужения батюшку поговорить, Енюша стал свидетелем того, как к нему подошла молодая женщина, судя по некоторым особенностям её фигуры, вот-вот готовящаяся родить. Она как-то совсем по-свойски стала разговаривать с батюшкой, так, что сильно возмутила этой фамильярностью Енюшу. Собираясь приструнить наглую, Енюша спросил у свещницы:
- А кто эта  молодая особа, с батюшкой сейчас разговаривает?
- А это матушка наша, - весело ответила свещница.
- Матушка? Какая матушка?! - воскликнул Енюша, подумав, что речь идет о матери батюшки, коею незнакомка быть никак не могла.
- Матушка, - повторила свещница – жена нашего отца Алексия. – У них шестой ребеночек скоро будет.
Енюша был в шоке.  И он пошел искать себе духовника в кафедральный собор, полагая, что уж тут-то под присмотром настоятеля, священники ведут жизнь подвижническую и благочестивую. Но, побродив от священника  к священнику, Енюшечка  был несколько обескуражен. Ни один из них не подходил под те характеристики, которыми был описан настоящий духовник у старцев. Прежде всего, все эти батюшки были женаты. Разве мог быть достойным духовником женатый священник? «И зачем это в нашей Церкви священству разрешили жениться?! – изумлялся Енюшечка -  Ну уж коли так, то наши батюшки должны жить со своими женами как братья с сестрами, иначе как они смогут научить нас, грешных, благочестию? Уж в соборе-то, наверное, следят за этим!» Но и тут Енюша потерпел полное поражение. Очень скоро выяснилось, что у одного соборного батюшки трое детей,  у другого – пять, а у третьего того хуже – ожидается седьмой ребенок. Мало того, все эти батюшки совсем не думали о спасении своих душ. У двоих из них были машины, третий строил дом. К тому же случайно Енюша узнал, что священники, оказывается, трудятся вовсе не бескорыстно, а получают зарплату в храмах! «Да что ж это такое? – думал бедный Енюшечка – Вот это батюшки пошли… Нас учат, а сами-то по учениям старцев не живут…»  Наконец, нашел он в храме на окраине города престарелого монаха, к которому и пристроился исповедоваться. На исповедь Енюшечка ходил исправно каждое воскресенье и проводил у аналоя минут по 20. Он каялся, каялся, каялся, тщательно стараясь припомнить все свои грехи едва ли не от рождения. Отец Феоктист выслушивал его сокрушения с закрытыми глазами, иногда кивал головой, но при этом почти ничего не говорил, чем сильно обижал Енюшечку – он-то ждал от него вразумительных и душеполезных слов, а того сильнее – ждал, что отец Феоктист похвалит его рвение и ревность о Господе. Но батюшка молчал. И тогда Енюша решил усилить акцент на своем благочестии и на ближайшей исповеди задал вопрос:
- Батюшка, а что мне делать, когда мне записки передают наши сотрудницы?
- Как – что делать? В храм нести и отдавать на помин.
Енюша опешил:
- Как – на помин отдавать? Они же все неверующие, они же в блуде погрязли! Разве можно из таких рук да в алтарь передавать?
- Ну видишь, - ответил отец Феоктист, – ты лучше меня все знаешь. Зачем тогда спрашиваешь?
Енюша хлопал глазами. Батюшка сильно смутил его и поставил в довольно неловкое положение.
- Что ты читаешь из духовной литературы? – спросил вдруг отец Феоктист, мгновенно посерьезнев.
- С..святтых  ат..атццов читаю, - заикаясь, пробормотал Енюша.
- А Библия у тебя есть?
-Есть…
- Вот кроме Библии, ничего пока не читай.
- А как же поучения… наставления… - бормотал Енюша.
- Не нужны тебе поучения и наставления. Тебе сейчас только Евангелие читать.
Енюша вышел из храма в смятении и расстройстве. «Да что же это такое делается?! – переживал он – Священство святых отцов не признает, аскезе не предается, а только и думает об угождении плоти!» И Енюшечка вернулся в собор.

           В соборе он уже ни у кого не исповедовался, поскольку не нашлось достойного духовника для него. Зато он взялся блюсти порядок среди приходящих в храм. Бдительно следил он, чтобы какая-нибудь срамница не зашла в дом Божий без платочка, с косметикой, и тем паче – в брюках или с декольте. Завидя такую, Енюша немедленно устремлялся к ней и обличал её грех.
- Вы, женщины, должны быть скромны и благочестивы! – назидательно говорил он – А ты пришла куда? В храм Божий! И как ты пришла? Ты все свои прелести выставила напоказ! Хочешь верных христиан вводить в соблазн и грех? А та знаешь, что сказано в Евангелии о вводящих в соблазн?! Вы и тут желаете блудить и совращать! – и он торжественно выводил наглую из храма. Уже на самом крыльце он обращался к пристыженной со словами:
- Ну ты не обижайся на меня, сестра, я же любя. Я сам грешен. Но обличить тебя я обязан. Так сказано в Евангелии!
Так Енюша исправно обличал нечестивиц, пока не вышла у него осечка. Как-то, выведя очередную такую бабенку из храма, он столкнулся нос к носу с каким-то здоровенным мужиком, который, отбросив сигарету, схватил Енюшу за воротник и зарычал:
- Ты чё с моей женой так разговариваешь, казззёллл!? – и дал Енюше кулаком в глаз. Рассказывая потом эту историю церковным бабушкам, оказывающим ему первую помощь, Енюшечка, крестясь,  умиленно возводил очи к потолку:
- Господь пострадать сподобил за веру за нашу православную… Бесы мне через него отомстили за мою ревность и за мою любовь к благочестию. Но я благодарен Господу… Вот так мученики-то и на казнь шли. Кровью обливались, а Бога славили.         
С тех пор Енюша воздерживался от таких публичных обличений.
Вскоре открылся у него дар видеть чужие грехи. Куда бы не посмотрел Енюша – всюду он видел грех. Женщины не были скромны и совсем не боялись мужчин и даже смели в их присутствии разговаривать и смеяться, обнажая зубы.  Постами он видел людей, несущих домой колбасу и торты. «Вот, грешники-то идут! - вздыхал он, глядя им вслед, – И как Господь терпит?!» А когда одна сотрудница Петровым постом вышла замуж, Енюша все же не стерпел и обличил нечестивых:
- Нашли время свадьбы играть! – сказал он, наблюдая, как сотрудники поздравляют новобрачную, - Не будет на этом браке благословения! И детей тебе в наказание не будет! А если и будут, то уродов нарожаешь! Бог-то до седьмого колена наказывает!
Новобрачная не выдержала суровой правды и расплакалась так, что её едва успокоили. После этого мужская часть коллектива вызвала Енюшу на разговор и предложила поискать другое место работы.
- Да с радостью! – ничуть не смутясь, ответил Енюша, - Страдания за веру принимаю как награду! – и перешел в другую фирму.

           Так проходили дни Енюшечки. Он все читал жития святых, восторгался, умилялся, вздыхал о грехах человеческих и все никак не мог понять, отчего же люди не живут благочестиво. Наконец, Енюша пришел к выводу, что это потому, что они просто не знают, как же именно надо жить. Им просто никто об этом не сказал. И Енюша возгорелся желанием проповедовать древлие благочестие. «Но как мне приступить к такому непростому делу? – задумался он. – Просто выйти на улицу, как Иоанн Креститель? Пожалуй, нет. Так и в «психушку» упекут, раз плюнуть. Начать юродствовать? – он посмотрел за окно – Скоро зима… Нет, я еще не готов к такому подвигу. А не стать ли мне священником? – озарило его – А что? Канонических препятствий у меня нет. В семинарию поступить для меня будет легко с моей начитанностью. Жениться я не хочу, значит, мне придется стать монахом. Ну, мне это не в новинку. Мяса я и так не ем, правило у меня – не каждый монах столько вычитывает. Чего ж еще? Вот только благословения взять не у кого. Съездить бы к какому старцу… Да где ж его взять-то, настоящего старца-то? Все они либо уже отошли в мир иной, либо живут так далеко, что не добраться…» Но и тут все устроилось дивным образом. Когда пришел он в воскресенье в храм, то одна из бабушек спросила его, не хочет ли он съездить в N-ский монастырь, в котором принимает блаженная монахиня Евпраксия, куда собрались ехать прихожане на заказном автобусе. Енюшечка возрадовался великой радостью и увидел в этом прямое указание на волю Божию на то, чтобы быть ему монахом.

          С внутренним трепетом и благоговением готовился Енюша к поездке. Он переживал так, что совсем лишился сна. Днем он репетировал, как подойдет к блаженной, с какой улыбкой, что скажет. Мысленно он составлял возможные её слова и тут же оттачивал свои ответы. Все ночи на пролет он лежал в кровати, глядя в потолок. Его воображение представляло ему самые разнообразные картины. То виделось ему, как блаженная сама выходит к нему и, указывая на него, провозглашает его девятым столпом Православия. То ему представлялось, как она благословляет его на вериги, то рисовалось, как он, оставив все свое имущество, идет в глухой лес, устраивает там себе келью и как спустя годы тысячи паломников стекаются к нему за советом и вразумлением. «А вдруг она напророчит мне епископство? -  с замиранием сердца думал Енюша – Это же мне тогда в монастырь… Как же нелегко мне будет там нести мой подвиг, при современных-то нравах нынешних монахов…»

           Наконец, день поездки настал. Все два часа пути Енюша вполуха слушал акафисты, которые читали паломники, и улыбался своим мыслям. «Торжественный день! – думал он – Сегодня решится моя судьба. Что-то скажет мне блаженная… Еще бы понять… Они же могут и иносказательно говорить… Но ничего, по молитве моей Господь откроет мне истину…»

           В монастыре паломников встретили как нечто совершенно обычное, ткнули пальцем, куда надо идти, и сказали, что «бабушка» сегодня с утра не принимала.
- Ой, а мы приехали, - зароптали паломники – Как же быть? Так далеко ехали…
- Молитесь, - уверенно ответила монахиня, - у неё такое бывает. Может, она ждет кого-то. Может, вас и примет. Идите и ждите.
«Ждет кого-то! – радостно подумал Енюша – Уж не меня ли? А вдруг меня?»
В приемной уже было человек 40 ожидающих. Из-за двери кельи ничего не было слышно, впрочем, и в самой приемной стояла напряженная тишина, лишь изредка нарушаемая вздохами «Господи, помилуй!» и сдержанными всхлипами какой-то девушки. Иногда быстро проходила монахиня, и все взоры обращались на неё – нет ли новостей о «бабушке»? Не решила ли она начать принимать? Но никто не осмеливался спросить. Словно чувствуя муки ожидающих, в очередной раз пробегая мимо, монахиня сказала:
- Ждите, ждите!
Прождали еще минут 40, как из-за двери послышалось движение чего-то очень большого, затем скрипучий голос фальшиво пропел «Блажен муж…» и дверь открылась. Всякое покашливание и движения прекратились. Блаженная вышла к паломникам.

           Енюша был шокирован. «Бабушка» не походила обликом ни на блаженную Ксеньюшку, ни тем более, на блаженную Матронушку. Она вообще не походила на блаженную. Это была невысокая тучная старуха с тяжелым грубым ассиметричным лицом нездорового желтого цвета и с черными усами над верхней губой. Из-под засаленной скуфьи торчали грязные седые космы. С трудом переставляя кривые ноги, опираясь сразу на две  таких же корявых, как и она, палки, блаженная прошла несколько шагов к окну по образованному расступившимися перед ней людьми  проходу, распространяя вокруг себя аромат немытого тела, и крикнула тяжелым, хриплым голосом:
- Глашка! Стул дай мне! И конфетку!
Пораженные люди молчали. Стул был подан монахиней, той самой, которая перед этим сновала в приемной. Блаженная, кряхтя, села на стул, приняла из рук  монахини конфету, рассмотрела её и сказала:
- Не та! «Мишку» мне дай!
Монахиня забрала конфету обратно и скоро прибежала с другой, в голубой обертке.
- Умница. Ну ты иди, - сказала «бабушка».
Блаженная подняла голову и осмотрела стоящих перед ней людей.
- Ну ты не плачь, не плачь, - вдруг сказала она кому-то. Все начали оборачиваться, желая посмотреть на того счастливчика, кому досталось первое внимание «бабушки».
– Поди-к сюда, ко мне-то, не бойся. Это я на вид такая страшная, а я и не кусаюсь вовсе, - поманила она пальцем кого-то. Люди начали расступаться, и к блаженной подошла, дрожа от испуга, та самая девушка, которая плакала. «Бабушка» протянула ей конфету и сказала просто и сердечно:
- Не плачь, красавица. Тебе сейчас горько, а потом будет сладко. Ты его забудь, он тебе не пара. На вот тебе «Мишку»! Бери, бери, Мишка–то - он хороший! Лучше всех! Ступай себе, тебя Бог отвел. Иди, матушка.
Девушка начала улыбаться и хотела поцеловать блаженной руку, но та не позволила:
- Неча мне руки-то целовать. Я, чай, не поп. Мужу будешь ручку целовать.
Люди изумленно начали перешептываться. По всему выходило, что блаженная указала девушке на жениха по имени Миша, да еще и напророчила, что быть этому Мише священником.
Начался прием. Блаженная сама выискивала в толпе людей и подзывала к себе. Её уже никто не боялся. Хоть и ходили слухи о её крутом нраве, сегодня она была весьма спокойна. Время шло, Енюша нетерпеливо топтался на месте, каждый раз ожидая, что сейчас вот блаженная вызовет его, но взгляд блаженной скользил мимо, словно не видя Енюши, хотя он и просочился в первые ряды просителей. Когда прошло на прием уже человек 15, Енюша решился обратить на себя внимание легким покашливанием. Но и этот фокус не удался. Подождав еще минут 10, Енюша покашлял еще раз. Блаженная подняла голову и громко спросила:
- Кто там кашляет такой? Чахотошный, что ли?
Люди подались в стороны, и Енюша оказался один на один прямо перед блаженной. «Бабушка» окинула его белесым взглядом.
- О! – с насмешкой воскликнула она – Гляньте-ка на него, приперся! Монах в красных штанах! Ты что сюды явился?! Кто тя сюды звал?!
Енюша почувствовал, как краска заливает лицо. Все заготовленные слова куда-то пропали, и он только смог пробормотать невнятное «Матушка, благословите…»
- Я те благословлю! – «бабушка» подалась вперед, мрачнея лицом. – Ишь, ты, священство ему подавай! Мясного он не вкушает!!! – блаженная расходилась все больше и больше, её громовой голос грохотал в приемной. – Мяса не жрешь, а людей поедом ешь, срамник!  Епископства захотел, поганец?! Я те дам епископство!  Камень те на шею, а не панагию! – орала блаженная, пытаясь встать. Из двери выскочила монахиня, подбежала к блаженной и взяла её под руку. «Бабушка» поднялась со стула, и, потрясая костылем, едва ли не кинулась на Енюшу. Испуганные люди поприжались к стенам. Ситуация была самая ужасная. «Бабушка» не унималась  и продолжала выкрикивать все мысли Енюши и о нем самом, и об окружающих. Бедный Енюша в эту минуту более всего желал провалиться сквозь землю. Он проклинал тот день, когда решил ехать сюда.
- Вот тебе сан!– ткнула блаженная Енюше прямо под нос огромную фигу с растресканным грязным ногтем. – Хрен тебе, а не священство! Хрен тебе вериги! Духовенство осуждать?! Хам!!! Хам!!! – кричала она – Отцов своих поносишь, нечестивец! Других учишь, а сам по заповедям жить не хочешь!!!
Что она еще кричала – Енюша уже не слышал. Со всех ног бежал он по длинному монастырскому коридору к выходу.

Эпилог

Спустя несколько месяцев после этого события отец Феоктист, возвращаясь с воскресной службы, услышал музыку и пение. Подойдя к автобусной остановке, он увидел, что несколько молодых людей в отглаженных костюмчиках с бабочками на шее под магнитофонную запись что-то поют о Христе, а еще один что-то рассказывает проходящим мимо людям и раздает им книжечки.  Он показался батюшке знакомым. Подойдя ближе, отец Феоктист удивленно воскликнул:
- Женя, ты ли это?!
Енюша с достоинством обернулся к нему и произнес:
- Пастор Евгений, брат.
- Пастор?! И давно ли ты в баптисты подался?
- Не подался, а принял истинную апостольскую веру, ибо я заблуждался. Но Дух Святой вывел меня из темницы, и я теперь несу свидетельство истины людям. В отличие от Вас, батюшка.
- Ты хочешь сказать, что я несу людям ложь?
- Конечно! Вы не даете людям читать Писание, и слово Божье заменили поучениями ваших старцев! Ваш бог – деревянные доски с красками! Вы слепы и истина сокрыта от вас ради вашего идолопоклонничества!
При этих его словах его соратники сделали потише музыку, заинтересованно вслушиваясь в разговор.
- Женя, не кощунствуй, - строго сказал отец Феоктист.
- Если я кощунствую, почему Бог меня не наказывает? – с вызовом спросил Енюша, набрасывая на плечи куртку.
- А вдруг накажет?
- Молнией поразит? – насмешливо спросил Енюшечка.
- Может, и молнией, - ответил отец Феоктист.
- Договорились, батюшка! – воскликнул Енюша, - Если Бог поразит меня молнией, Вы тут же об этом узнаете!
- Да будет ти по слову твоему, - ответил отец Феоктист и пошел к остановке, где заметил знакомых соборных пономарей.
- ОЙ! АЙ!!! АЙ-АЙ-АЙ!!! – громкие истерические вопли огласили остановку. Люди начали останавливаться и оглядываться, желая увидеть человека, так дико орущего. Отец Феоктист тоже оглянулся.  Долго искать не пришлось. Енюшечка неприличным для мужчины бабьим голосом орал и выл от боли, кружился на месте, подпрыгивал и извивался, держась за шею. Из его глаз фонтаном, как у циркового клоуна брызгали слезы. Его друзья, шокированные таким его поведением, замерли на месте с разинутыми ртами.
- МАМААА! Помогите!!!! – продолжал орать Енюша, извиваясь всем телом. Но никто не спешил ему на помощь. На людей как будто напал столбняк. Отец Феоктист подошел к нему, не без усилия оторвал его руки от шеи. Причину страданий Енюши он увидел сразу – застегивая куртку, Енюша защемил себе кожу на шее … молнией. Батюшка освободил страдальца от коварной собачки.
- Ну? – спросил он, глядя поверх очков, - Хотел молнию? Вот тебя Господь и поразил молнией.
Енюша только хлюпал носом и тихонько подвизгивал. Те, с кем он тут проводил свою проповедь, подхватили магнитофон, и, даже не собрав своих листовок, убежали, перепуганные, прочь. Где-то сзади раздался злорадный смех. Отец Феоктист обернулся. У ларька гоготали, держась за животы, соборные пономари.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

84

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Представляю вашему вниманию замечательные рассказы протоиерея А.Авдюгина.

Мироносица

«Камень на душе» — знакомо выражение? Наверное, каждому слышать приходилось, да и испытывать. Духовная боль она всех болей больнее, но особенно тяжко страдание, когда, кажется, нет выхода, когда не видно просвета, когда как будто весь мир ополчился против…

Именно отсюда и бытует — «Беда одна не ходит».

Как не странно, но мужественные, сильные и ловкие представители пола сильного пасуют в этой ситуации чаще. Они могут действовать, бить кулаками, решать сверхсложные логические задачи, но противопоставить что-либо реально исполнимое духовной катастрофе и душевному испытанию им часто не удается.

И здесь появляется женщина.

Помните евангельский путь жен-мироносиц ко гробу Господню? Они идут, взяв необходимое для погребения благовонное миро, но совершенно не заботятся, как они вообще то проникнут в гроб ко Христу. Ведь он завален камнем. Идут и думают: Кто отвалит нам камень от двери гроба (Мк. 16, 3)?

Им ведь не под силу даже сдвинуть этот камень, не то, что его «отвалить», но они идут и знают, что не может не совершиться дело нужное, дело Господне.

Мужчина так просто не пойдет. По крайней мере, он позвал бы друзей, рычаг сделает какой-то, ломик возьмет и, скорее всего, опоздает…

Потому что на себя только надежда и о себе упование. Женская же душа иная.

Это не тот «авось» русский. Нет, не он. Тут другое. Вера в то, что благое не может не совершиться. Поэтому и идут жены-мироносицы к замурованному гробу Господню, а за ними и все наши бабушки, сестры и матери…
*   *   *

Ефросинью Ивановну все звали «баба Фрося». Даже сынок ее, неугомонный приходской зачинатель всех нововведений, и участник каждого приходского события, в свои неполные шестьдесят именно так и величал свою родную мать.

Мужа баба Фрося похоронила еще при развитом социализме и, показывая мне его фотографию, гордо прокомментировала, что он у нее был красавец с бровями, как у Брежнева. Брежневские брови унаследовали и три ее сына, за одного из которых «неугомонного Петра» я уже сказал, а двое иных нынче за границей проживают, причем один рядышком в России, а другого в Чили занесло.

Как то баба Фрося, подходя к кресту, совершенно неожиданно, и безапелляционно сказала:

— Давайте-ка, отец-батюшка ко мне додому сходим, я вам старые карточки покажу. Вам оно полезно будет…

Отказывать бабе Фросе — только себе во вред, поэтому, отложив все намеченное, поплелся я после службы за бабушкой на другой конец села философски размышляя, что это бабкино «полезное» мне точно ни к какому боку припека, но идти надобно на глас зовущий.

Жила баба Фрося в старой «сквозной» хате, т.е. в центре хаты вход в коридор с двумя дверьми. Одна дверь, направо, в горницу, за которой, прикрытый шторами зал; другая, налево, в сарай с сеном, дальше куры с гусями, а затем и свинья с коровой друг от друга отгороженные. Все под одной крышей.

Смахнув несуществующую пыль со стула, который точно старше меня по возрасту раза в два, усадила меня бабушка за стол, покрытый плюшевой скатертью в центре которого стояла вазочка с искусственными розами. Вся обстановка в зале своего рода дежа-вю времен моего детства, причем мне не трудно было предугадать даже альбом в котором будут фотографии. Именно таким он и был, прямоугольный с толстыми с рамками листами и московским Кремлем на обложке. Фото, пожелтевшие от времени и обрезанные под виньетку шли последовательно, год за годом, прерываясь советскими поздравительными открытками.

В конце альбома, в пакете от фотобумаги, лежало то, как я подумал, ради чего и привела меня баба Фрося домой. Там были снимки старого, разрушенного в безбожные хрущевские семилетки, храма, наследником которого и является наш нынешний приход.

Деревянная однокупольная церковь, закрытая впервые в 40-ом, затем открытая при немцах в 42-ом и окончательно разобранная в конце шестидесятых выглядела на сереньком фото как-то печально, неухожено и сиротливо.

— Ее уже тогда закрыли — пояснила баба Фрося. — Это мужик мой снимал, перед тем, как зерно из нее вывезли и разобрали по бревнышкам.

На других фото — прихожане. Серьезные, практически одинаковые лица, большинство старенького возраста, сосредоточенно смотрят из своего «далеко» и лишь на одной из них они вместе со священником, облаченного в подрясник и широкополую шляпу.

— Баб Фрось, а куда батюшку тогда отправили, когда храм прикрыли?

— Так он еще почти год тут пожил, дома крестил и к покойникам ходил отпевать, а потом его в Совет районный вызвали, а на следующий день машина подошла, погрузили вещички и увезла его — поведала старушка. — Говорят на родину поехал, он с под Киева был. Бедный.

— А чего «бедный»?

— Так ему тут житья не было — ответствовала баба Фрося. — Последние два года почти весь заработок отбирали в фонды разные, да в налоги. По домам питался. Матушка то у него, сердешная, померла, когда его по судам таскали.

— По судам?

— Эх, мало ты знаешь, отец-батюшка, — продолжила баб Фрося. — На него тогда донос написали, что он в церкви людей призывал облигации не покупать.

— Какие облигации?

— Займы были такие, государство деньги забирало, обещалось вернуть потом.

Облигации я помню. У родителей большая такая пачка была. Красные, синие, зеленые. На них стройки всякие социалистические нарисованы были.

— А что, батюшка, действительно против был?

— Да что ты! — возмутилась баба Фрося. — Ему же просто сказали, что он должен через церковь на несколько тыщ облигаций этих распространить, а он и не выполнил. Кто ж возьмет-то, когда за трудодни в колхозе деньгами и не давали.

Пока я рассматривал остальные снимки, баба Фрося, подперев кулачком седую голову, потихоньку объясняла кто и что на них и все время внимательно на меня смотрела. Меня не покидало ощущение, что главное она еще не сказала и эти фото и ее рассказы лишь прелюдия к иному событию.

Так оно и случилось.

Баб Фрося вздохнула, перевязала платочек, как то более увереннее умастилась на стуле и спросила:

— А скажи-ка ты мне, отец-батюшка, церквы закрывать еще будут?

— Чего это вы, баб Фрось? Нынче времена не те…

— Кто его знает, кроме Бога никому ничего не известно, да и вон и Марфа все талдычит, что скоро опять гонения начнутся.

— Баб Фрось, — прервал я старушку, — у Марфы каждый день конец света. И паспорта не те и петухи не так поют, и пшеница в клубок завивается…

— Да это то так, я и сама ей говорила, что не надо каждый день себя хоронить.

Баба Фрося, как то решительно встала со стула, подошла к стоящему между телевизором в углу и сервантом большому старому комоду. Открыла нижний ящик и вынула из него укутанный в зеленый бархат большой прямоугольный сверток. Положила на стол и развернула…

Предо мной была большая, на дереве писанная икона Сошествия Святаго Духа на апостолов. Наша храмовая икона…

— Это что, оттуда, со старого храма? — начал догадываться я.

— Она, отец-батюшка, она.

— Баб Фрось, что ж вы раньше ничего и никому не говорили? — невольно вырвалось у меня.

— А как скажешь? Вдруг опять закроют, ведь два раза уже закрывали и каждый раз я ее уносила из церквы, — кивнула на икону бабушка. Что ж опять воровать? Так у меня и сил больше тех нет.

Как воровать?

— А так батюшечка. Когда в первый раз храм-то закрыли и клуб там сделали, уполномоченный с района решил эту икону забрать. Куда не знаю, но не сдавать государству. Номер на нее не проставили. А ночевать у нас остался.

— Ну и?

— Ночью я ту икону спрятала, а в сапог ему в тряпочке гнездо осиное положила. Он от боли и икону искать не захотел. Хоть и матерился на все село…

— А второй раз, баб Фрось?

— Второй тяжко было. Мы с мужиком то, когда храм то опечатали уже, ночью в окно церковное, как тати, влезли и забрали икону. Окно высоко было — продолжала рассказ старушка, — я зацепилась об косяк и упала наземь, руку и сломала.

— И не узнали?

— А как они узнают? — хитро усмехнулась баб Фрося. — Когда милиция к нам пришла то, муж мой уже меня в район повез, в больницу, перелом то большой был, косточки выглянули…. А детишки сказали, что я два дня назад руку сломала. Вот она, милиция то, и решила, что с поломанной рукой я в церкву не полезла бы. Хоть и думали на меня.

… Мне нечего было сказать. Я просто смотрел на бабу Фросю и на икону, спасенную ею. Нынче в центре храма эта икона, на своем месте, где ей и быть положено, а бабушка уже на кладбище.

Тело на погосте, а душа ее на приходе. У иконы обретается.

Всегда там. Я это точно знаю.


Дед Матвей

Дед МатвейДед Матвей старый. Как он говорит: «Столько нынче не живут». Правильно, наверно, говорит, потому что ровесников его в округе не осталось, тем более тех, кто войну прошел. Фронтовую войну: с окопами, атаками, ранениями и прочими страхами, о которых мы теперь только по фильмам и книжкам судить можем. Свидетелей уже нет. На погосте все, или почти все.

Дед Матвей еще живой. Он — исключение, как и некоторые его ровесницы. Бабушки — они больший век имеют и, проводив своих дедов, тут же начинают рассуждать, что и им скоро за мужьями собираться. Иногда по два, а то и три десятка лет все готовятся. И, слава Богу.

Дед Матвей, перехоронив своих одногодков, а также, как он говорит, «молодых пацанов и девок» (это тех, кому за семьдесят-восемьдесят было), умирать не собирался. Он поставил пред собою цель — дожить до 60-летия Победы.

— Я, когда война закончилась, тридцать лет справил, и мне сам командующий, когда орден давал за освобождение Праги, сказал, что третью часть жизни я всего прожил. Так что еще 60 лет я по приказу должен жить.

И жил, как все, но вот только всех и вся пережил. Приказ — куда денешься.

Вид у деда Матвея — военный. Неизменные сапоги, мне кажется, что он их и не снимает вовсе, галифе, непонятно как сохранившееся, и картуз времен начала хрущевских семилеток.

Память вот только, в последнее время, стала деда Матвея подводить, поэтому в кармане его всегда лежит мелок, которым он на всех возможных и невозможных пустотах родной усадьбы пишет себе и своим домочадцам наряды, то есть то, что надобно «зробыть». Куда не пойдет, где не присядет передохнуть, тут же перед ним новое задание. Расслабляться некогда.

Еще одна отличительная дедовская черта — бережливость. Нет, не скупость. Для дела или нужной нужде дед Матвей ничего не жалеет, но вот чтобы у него в хозяйстве что-то валялось «неприбранным» или не на месте, исключено. Причем, «прибирает» дед так, что кроме него никто не найдет. Лозунг деда Матвея: «Подальше положишь, скорее найдешь» всегда современен, хотя дети, внуки и правнуки вечно недовольны и всегда, когда к ним не зайдешь, что-либо ищут.

Когда оформляли и расписывали купольную часть храма, меня художники просили:

— Батюшка, убери ты этого Матвея от нас. Пока мы вверху что-то делаем, он, внизу, весь инструмент «поприбирает», да так, что без него ни одна милиция не найдет.

Да я и сам на матвеевскую бережливость попался. В один из летних воскресных дней привезли мне в подарок большой, килограммов на шесть, арбуз. Решил я его после службы с алтарниками съесть. Положил на стол в келье, совершенно не обратив внимания на крутившегося рядом деда, и отправился служить. После литургии дед Матвей подошел к кресту и сказал:

— Батюшка, я там у келии вашей арбуз прибрал.

Прибрал, так прибрал. Что там той кельи? Четыре стены, стол да шкаф с диваном.

Зря я так подумал. Арбуз мы найти не могли. Ни я, ни трое алтарников.

Послали за дедом. Он нашел. Здесь же, где мы и искали. Оказывается, в кармане у деда лежит авоська, помните, были такие плетеные сумки лет двадцать назад? Дед положил арбуз в авоську (нынешние кульки такую массу могут не выдержать) и повесил его на крючок вешалки. Сверху набросил висящую тут же годами мою зимнюю рясу.

Вы могли бы предположить, что арбуз висит на вешалке? Вот и мы не смогли.

Как-то обвинил я деда Матвея во мшелоимстве. Есть такой грех. Он страсть корыстную к ненужным вещам определяет. Дед промолчал. Но когда мне понадобился хитрый болтик с гаечкой, которых нынче просто не выпускают, Матвей, покопавшись в своих сусеках, отыскал и дал. Затем не преминул напомнить, что я его грешным словом обозвал. Пришлось прощения просить.

Дожил дед до юбилея Победы. Положенную медаль получил. Сто грамм фронтовых выпил и засобирался помирать. Причем, по настоящему. Объявил всем, что пожил достаточно, «всё уже побачив, пора и честь знать».

Спустил с чердака и оттащил в сарай приготовленный лет десять назад гроб, помылся, переоделся и улегся в зале, куда вообще раз в год заходил, под образами.

Вначале подумали, блажит дед Матвей: как утром услышит, как корова мычит, поросенок визжит, собака лает, и гуси гогочут — поднимется. Ан нет. Лежит дедушка и с каждым днем слабеет.

Дети и внуки, отнесшиеся вначале к новому начинанию деда как к чудачеству, через пару день, когда Матвей от еды отказываться начал, забили тревогу. Где такое видано, чтобы человек сам по собственной воле смерть себе призывал. Примеры подобные найти, конечно, можно, но слишком уж они редкие, для жизни нынешней странные и непонятные.

Позвали меня.

Матвей встретил радушно, но с кровати не поднялся.

— Ты, батюшка, рановато еще пришел, когда помирать буду, сам позову.

— Дед Матвей, ты ведь знаешь, — пытаюсь объяснить я, — что не в воле нашей, когда нам родиться и когда умирать.

— Хватит с меня. Всех пережил, — бубнит Матвей. — Пора и честь знать, да и пообещался я, как до Победы доживу, так и помру. Ты бы лучше пособоровал меня, видно, грехов забытых много. Не отпускают.

Меня это просьба дедовская надоумила, что надо бы по- иному с нашим ветераном заслуженным разговоры вести.

— Не буду я тебя, дед Матвей, соборовать!

— Чего это? — возмущенно опешил дед. — Не имеешь права, тебе положено свое поповское дело править.

— Не буду и всё! У меня своих грехов ни счесть, чтобы еще один твой великий на себя брать.

Дед аж привстал недоуменно:

— Это какой же я великий грех сотворил, что ты меня и к смертушке собственной благословения не даешь?

— Как какой? — начал возмущенным голосом я. — Вот скажи, ты в огороде до дня Победы картошку с кукурузой сажал?

— Конечно, сажал. Пасха и так аж в маю. Запозднились, — отвечает Матвей.

— Вот видишь, посадить посадил, а Божье указание, что еще в древней книге «Исход» написано, соблюдать отказываешься.

— Какое еще указание? — в миг присмирел дед. — Я Божье слово рушить не мог.

Взял я с божницы Библию и зачитал Матвею:

— «Наблюдай и праздник жатвы первых плодов труда твоего, какие ты сеял на поле, и праздник собирания плодов в конце года, когда уберешь с поля работу твою».

Прости, Господи, за вольное толкование слов Твоих, но задумался мой приходской дед над словами прочитанными, а я распрощался потихоньку.

На следующий день дед Матвей, набирая из колодца в тележку с баком воду, встретил меня словами:

— Ты б ото, батюшка, меньше по делам своим ездил, а молебен лучше бы отслужил. Дождя нету. Или не видишь, что ветер все огороды пересушил. Что осенью собирать-то будем?

И покатил воду. Огород поливать.


Отверзи ми двери…

Морозы в нынешней зиме, как будто старые года вспомнили. Трескучие. И снега привалило столько, что старики между собой никак к консенсусу прийти не могут, при Хрущеве подобное было или уже при Горбачеве.

Деду Федору подобная погода никак не нравилась, потому что вся его теория о скором «конце света» и грядущем антихристе рассыпалась в прах. И не мудрено. Ведь главным аргументом и доказательством «последнего времени» были, по мнению деда, изменившиеся климатические условия и теория всеобщего потепления. С придыханием вещал сторож церковный, что от отблесков огня адова и костров для грешников уже тает Арктика вместе с Антарктикой, а молодежь, сама того не ведая, почти голяком ходит, пупки в наружу выставив. Все сходилось и подтверждалось у церковного оракула, но лишь до этой зимы. Рушились доказательства...

Со скорбным раздражением захлопнул дед Федор исчерканную карандашом книгу о скором втором пришествии, и, увидев, что уже совсем рассвело, влез в валенки и пошел дорожку к храму чистить да врата церковные открывать.

Должно заметить, что храм, где готовился к ссудному дню дед Федор, был старым, годы лихолетья переживший и из-за музейного советского прошлого в сохранности выстоявший. Даже колокольня уцелела вместе с капитальным кирпичным забором с колоннами и чугунными решетками-пролетами. Пережили всех и вся и литые ворота с вензелями, открывать и закрывать которые, наряду с другими послушаниями, должен был именно приходской сторож.

Снег, тихо падавший вечером, от жесткого ночного мороза был как пыль и убирался легко. Быстро расчистив путь к паперти, дед Федор увидел, что у ворот уже стоит Дарья, прикрывая руками в вязаных перчатках нос и щеки, и отплясывая ногами сложную танцевальную композицию, так как современные «зимние» сапожки на подобные зимы никак не рассчитаны.

Вообще-то, к Дарье дед относился положительно. Хоть и молода девка, но скромна, одета подобающе и на колокольне такие коленца отзванивает, да переборы отыгрывает, что невольно о Боге вспомнишь и перекрестишься. Вот только одно смущало: неправильно это: девка-звонарь, - не бабье дело колоколами управлять. С этим непорядком сторож уже практически смирился, да вот давеча расстроила Дарья деда непотребством современным. После всенощной от колокольни ключи в сторожку занесла, а в ушах у нее наушники с проводами торчат. Хотел дед Федор тут ее и отчихвостить, что сатанинские побрякушки на себя одела, да промолчал. Лишь укоризненно глянул и буркнул утверждающе: «Ох, гореть тебе, красавица, в пламени геенском». Дарья, зная апостасийные наклонности приходского деда, смиренно промолчала, лишь только взглянула удивленно и убежала.

Федор неторопливо, явно показывая, что память вечернюю у него еще не отшибло, пошел к воротам, доставая из ватных штанов большой древний ключ, привязанный для безопасности от потери к собственному поясу. Открывать и закрывать врата дед любил и творил сие действо торжественно и с большим значением, недаром настоятель за глаза сторожа «апостолом Петром» величал. Дед об этом знал и, в принципе, больших возражений к данному определению не имел.

Замок на воротах, по всей видимости, был ровесник храма. За древностью лет он уже вполне стал ценностью музейной, но функции свои выполнял исправно и никогда не подводил. Но день, видно, не задался с утра. Замок отказал. Он не хотел открываться, несмотря на все дедовские ухищрения, причитания и взывания...

- Дашка, - вскричал расстроенный сторож, - молись Богородице Иверской, Она, Вратарница, поможет.

Молитвы пред иконой Иверской Дарья не знала, поэтому читала все, что связано с Девой Марией, но по такому холоду лучше всего у нее выходило протяжно-заунывное «Царице моя Преблагая...».

Дед Федор, не прекращая попыток открыть замок, скороговоркой ругался набором из четырех слов, которыми всегда бранятся все православные сторожа: «окаянный, искушение, вражина и нечистый попутал». В лексиконе деда встречались выражения и покрепче, но с ними дед усиленно боролся последние три десятка лет.

- Замерз видно, вражина, - резюмировал Федор и шустро, покряхтывая от холода, посеменил в сторожку за бумагой. Замок отогревать.

Бумага в сторожке водилась в виде пророческого издания газеты «Сербский крест» и столь же необходимого в деле подготовки ко гласу Трубному ежемесячника «Русь Православная». Покусится на данные «откровения» дед Федор никак не мог, поэтому для растопки набрал ворох использованных поминальных записок.

У ворот уже стояло два десятка пришедших на службу прихожан, в большинстве своем женского полу. Читать молитвы, глядя на не открывающийся замок, они как-то не были приучены, поэтому судачили о холоде и безобразиях, которые вот уже и до храма Божьего докатились. Рассуждения эти дед Федор прервал и потребовал молитвы, пока огонь от заупокойных и заздравных записок не разогреет внутренности старинного замка.

Тщетно. К парившему на морозе замку уже и рукой не притронешься, а механизм не работает. Ключ как в преграду упирается.

- Без лукавого тут не обошлось - окончательно утвердился дед Федор. «Или лукавой», - мелькнула мысль.

Сторож медленно, со значением оглядел все увеличивающуюся группу прихожан, мысленно перебирая, кто же из них навел порчу на храмового воротного долгожителя. Ведьм, колдунов и колдуний не определялось, лишь слышался хруст снега под ногами прихожан, да инеем от дыхания покрылись бороды и платки. Холодно.

Из-за угла, оттуда, где останавливается трамвай, показался второй храмовый священник - отец Андрей. Батюшка изрядно подмерз, но виду не подавал. Поняв в чем дело, тут же внес рацпредложение:

- Федор Иванович, вы замок держите, а я ключ вертеть буду.

- Вы бы лучше молились, отец, - ответствовал сторож, - скептически оглянув тщедушную фигуру, но предложение принял. Казалось бы, вот-вот и щелкнет замочная пластина, освободит дугу замка, ворота откроются, но застревал ключ на полпути и проворачиваться не желал.

Тут и блаженный местный определился. Все вздохнули облегченно: уж он-то откроет. Да и как не открыть! Плечи - косая сажень, кулак - что дыня средних размеров, молитвенник - каких не сыщешь, да и зовут именем исконно христианским - Алешенька. Обязательно откроет.

Взялся за дело надежда наш Алексей. Себя крестит, замок Крестом осеняет, богослужебные тексты поет. Тут тебе и «Непроходимая Врата», и «Двери, двери, премудростию, вонмем» и, «Покаяния отверзи ми двери» и прочие слова святые.

Не открывается замок.

Прихожан же все больше и больше собирается. Уже шум стоит. Нервничают. Мерзнут. Хористам пора на клиросе ноты раскладывать, алтарникам да пономарям лампады возжигать да кадило растапливать, а Дарье на колокольне благовест отзванивать.

Надо. Очень надо, но ворота на замке.

Машину отца настоятеля дед Федор увидел первым. На то, что он откроет замок, сторож не надеялся. Куда ему? В скорого антихриста не верит, ИНН принял, новый паспорт без разговора получил и в церкви запретил говорить, что на нем знаки сатанинские есть. Книжки все старинные читает, да о любви друг ко другу рассказывает. Ни врагов у него, ни страха перед днями последними нет. Поэтому замок он никак открыть не сможет. А вот позвонить слесарям, которые по понедельникам в храме работают, у него возможность имеется, так как штука эта сатанинская, «мобильник», всегда у отца настоятеля под рясой прицеплена.

Собравшаяся толпа прихожан расступилась перед протоиерейской машиной, и она медленно подъехала к воротам. В это время замок в руках деда Федора щелкнул, ключ повернулся, дужка замочная открылась, и ворота точно перед капотом не останавливающейся настоятельской машины распахнулись...

Настоятель со своим вторым священником уже читали входные молитвы, пономари разожгли лампады, алтарники раздули кадило, Дарья благовестила на колокольне, а у открытых ворот молча стоял, аки столб, дед Федор и смотрел на открытую дужку старинного замка.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Отредактировано Маришка (2010-09-27 21:52:52)

0

85

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Кошка
Рассказ
http://s016.radikal.ru/i336/1012/a8/d50c65f6072c.jpg
Зима, метель. Возвращаемся на колхозной машине из города: шофер, председатель и я, — они ездили по своим служебным делам, я — по своим. Останавливает инспектор: водитель выходит, показывает документы, начинается разговор… Председатель пожимает плечами: «Вроде ничего не нарушали», — и мы вылезаем, чтобы поддержать водителя.

Кошка. Фото: picsdesktop.net

Инспектор, похоже, никаких претензий пока не предъявил: молча рассматривает наш «Уазик» — не новый, но вполне исправный; проверяет ногтем глубину протектора на колесах, изучает работу фар, подфарников, стоп-сигналов, но все — в порядке… Наконец, остановившись перед машиной, говорит:

— Проверим номер двигателя.

Шофер открывает капот, и мы столбенеем от изумления: в моторе — кошка… Трехцветная — из рыжих, черных и белых лоскутов… Она приподнимает голову, оглядывается по сторонам, потом выпрыгивает из-под капота на обочину и исчезает в заснеженном поле.

Мы все пережили нечто похожее на кратковременный паралич… Первым шевельнулся инспектор: молча протянул документы и, бросив в нашу сторону взгляд, исполненный глубочайшей обиды, пошел к своему автомобилю. Он смотрел на нас так, будто мы предали его…

Потом очнулся председатель колхоза:

— Кто мог засунуть ее туда?..

— Она сама, — прошептал шофер, морща лоб от мыслительного напряжения, — когда мы у магазина останавливались… наверное…

— И чего? — не понял председатель.

— Изнутри, то есть снизу, залезла погреться, — увереннее продолжил шофер, — а потом мы поехали, спрыгнуть она испугалась и пристроилась вот тут…

— Часа четыре каталась? — прикинул председатель.

— Около того, — подтвердил шофер.

Теперь, наконец, мы пришли в себя и рассмеялись — до всхлипываний и слез.

— Все это — не просто так, — сказал председатель: — они ведь сроду не проверяли номер двигателя, да и сейчас этот номер никому даром не нужен, и вдруг…

— Не иначе, сами силы небесные пожалели кошчонку, — предположил водитель.

— Но тогда, — задумался председатель — и под капот ее запихнули тоже они?.. Для каких, интересно, целей?..

Кто может ответить на такой вопрос?.. Мы садимся в машину и отправляемся в дальнейший путь.

Случай этот, сколь нелепый, столь и смешной, вскоре забылся по причине своей незначительности. Однако года через два или три он получил неожиданное продолжение. На сей раз дело происходило летом.

Привезли меня в далекую деревеньку, к тяжко болящей старушенции. Жила бедолага одна, никаких родственников поблизости не осталось. Впрочем над койкой на прокопченных обоях были записаны карандашом два городских адреса: сына и дочери, — но, как объяснила мне фельдшерица, адреса эти то ли неправильные, то ли устарели, а бабкины дети не наблюдались в деревне уже много лет и вообще неизвестно — живы ли они сами. Фельдшерица эта в силу своей милосердной профессии или от природной доброты христианской души, а может — и по двум этим причинам сразу, — не оставляла болящей, но терпеливо ухаживала за ней.

— Как я боялась, что не успеем, — сказала фельдшерица, когда соборование завершилось: — Она ведь три дня назад умирала уже! Я — к телефону, позвонила вашей почтарке, а та говорит, что вы на дальнем приходе и вернетесь неизвестно когда. Я — звонить на тот приход, там говорят: вы только-только уехали… Ну, думаю, неужели бабулька моя помрет без покаяния? Она так хотела, так Бога молила, чтобы сподобил ее причаститься и пособороваться!.. Досидела с ней до самого вечера, а потом побежала домой — надо ж хоть поесть приготовить… За коровой-то у меня сноха ходит — с коровой-то у меня заботушки нет, а вот мужа надо обихаживать да и младшего — нынче в девятый класс пойдет… Наварила супу, картошки и перед сном решила снова бабульку проверить. Прихожу, а она не спит. И рассказывает: «Я, — говорит, — померла уже»… Да-да, прям так и говорит. Мол, сердце во сне очень сильно болело, а потом боль прошла и хорошо-хорошо стало… «И вдруг, — говорит, — чтой-то стало губы и нос щекотать. И тут, — говорит, — все это хорошее исчезло, и опять боль началась». Ну, она от щекотки проснулась, а на груди у нее кошка лежит и усами своими ее щекочет: кошки, они ведь к носу принюхиваются, не то что собаки, извиняюсь, конечно. Видно, кошечка почуяла в бабкином дыхании нездоровье какое-то и принюхалась, а усами вызвала раздражение, — вот бабка и проснулась. А коли проснулась — лекарство приняла. Так и выжила. Ну, я с утра машину искать, чтобы, значит, послать за вами. Никто не дает… Потом сельповских уговорила… Так что только благодаря кошке бабулечка вас и дождалась…

Выходя на крыльцо, чуть не наступил на небольшую кошчонку, шмыгнувшую в избу: рыжие, белые и черные лоскутки напомнили мне о случае на зимней дороге. Я поинтересовался, откуда взялась эта кошечка — не приблудная ли.

— Да кто ж ее знает? — отвечала фельдшерица без интереса. — Это ж не корова, даже не поросенок: взялась — и взялась откуда-то, может, и приблудилась…

— А сколько от вас до города?

— Двести пятьдесят километров — автобус идет четыре часа…

Вернувшись, я рассказал об этом председателю и его шоферу. Они покачали головами и не проронили ни слова.
Священник Ярослав Шипов


Карцер.
http://s006.radikal.ru/i215/1012/fb/95c7fdcd245a.jpg
Рассказ

Священник, окормлявший тюремных узников, во время одного из посещений узнал, что дорогой его сердцу разбойник угодил в карцер. Дороговизна этого человека заключалась в том, что он искренне исповедовался, исправно молился, читал церковную литературу – то есть выходил на путь духовного делания. Батюшка и сам много молился за него: келейно и на богослужениях, а при всяком удобном случае служил молебны Анастасии Узорешительнице, испрашивая условно-досрочного освобождения. И вдруг – карцер! «Нарушение внутреннего распорядка», – объяснили начальники, но разрешили священнику повидать заключенного.

По тюремному коридору привели батюшку к колодцу, укрытому тяжелой железной крышкой. В крышке – небольшое отверстие, через которое в колодец проникал свет от слабой электрической лампочки, висящей под потолком. Отомкнули замок, подняли крышку: глубина – метра два, бетонные стенки – полтора на полтора метра, на дне вода. И в этой воде сидит темничное чадо с книжкой в руках.

– Ты что же, брат? – с болью в голосе спросил священник. – Ты же обещал…

– Простите! – молвил раскаявшийся разбойник. – Я нарочно… В камере невозможно читать Евангелие – народу полно, а здесь хорошо – никто не мешает…

Тут батюшкина душа вострепетала: он, понятное дело, и представить себе не мог, что в наши дни возможно такое. Глядя в покрасневшие от долгого напряжения глаза, священник сильно впечатлился и подумал, что этот человек – спасен будет…

Продолжение этой истории мне неведомо. Хотелось бы, конечно, чтобы все управилось ко благу, как в песне про Кудеяра, который «бросил набеги творить» и стал монахом, но – не знаю и приврать не могу.
Священник Ярослав Шипов

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

86

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

О неплодной смоковнице.

Рассказы
Ольга Рожнёва 18 марта 2011 г. Источник: Газета Эском – Вера

На другом берегу

Телефон зазвонил неожиданно. Отец Савватий поморщился и с трудом поднялся с кресла. Он очень устал за прошедшую неделю: подходил к концу Великий пост, с его долгими службами, длинными очередями на исповедь. Высокий, мощный батюшка похудел, и лицо его сегодня, после длинной службы, было особенно бледным, с синевой под глазами. Несмотря на довольно молодой возраст (отцу Савватию было сорок пять), в его чёрных волосах всё заметнее сверкали белые прядки. На вопросы о ранней седине он обычно шутил, что у священников год службы можно считать за два.

Рукоположён отец Савватий был совсем молодым – в двадцать один год: сначала целибатом, потом, по благословению старца, принял постриг и стал иеромонахом. А затем игуменом, строителем и духовником монастыря. И теперь, когда за плечами было почти двадцать пять лет священнической хиротонии, ему казалось, что прошла целая жизнь. Так много было пережито за эти годы, так много людей нуждалось в его помощи и молитве. Когда начинал служить, гулким эхом отдавались возгласы в пустом, отдалённом от областного центра храме. А сейчас вот на службе, как говорится, яблоку негде упасть – так плотно стоит народ.

Этим утром, правда, прихожан на службе было меньше, чем обычно: лёд на реке Чусовой стал слишком тонок. Чусовая отделяла старинную церковь Всех Святых от небольшого уральского посёлка Г., и теперь, пока не пройдёт лёд по реке, никто из посёлка не сможет добраться до храма.

Батюшка взял трубку. Поднёс к уху, а потом немного отодвинул, оглушённый женским рыданием. Терпеливо подождал. А потом твёрдо сказал:

– Клавдия, ты? Так. Делаем глубокий вдох! Вдохнула? Выдыхаем... Ещё раз... Ещё... Теперь рассказывай. Что случилось?

Клавдия, постоянная прихожанка храма, судорожно всхлипывая, наконец выговорила:

– Нюра помирает! Помирает, вот совсем прям помирает! Ой, батюшка, да помоги же! Дак как же она помрёт-то без исповеди да без причастия!

– Клавдия, так ведь ты сама знаешь, что сестра твоя старшая и в храм не хаживала, и к таинствам не приступала. Чего же теперь-то?

– Батюшка, так ей как плохо стало, я и говорю: вот ведь, Нюр, ведь уйдёшь ты навеки, а душа-то твоя, что с душой-то будет? Может, хоть перед смертью батюшку к тебе позовём?

– И что она?

– Так согласилась же, батюшка, согласилась! Я и сама не ожидала! А сейчас лежит хрипит! «Скорая» приехала, медсестра сказала, дескать, бабка ваша помирает, в больницу не повезём, она у вас только что оттуда. Вколола ей что-то, вроде для поддержания сердечной деятельности. Сказала, что к вечеру всё равно помрёт, сердечко-то останавливается уже. Износилось сердечко у моей Нюрочки!

И Клавдия опять зарыдала.

Батюшка тяжело вздохнул и сказал твёрдо:

– Клавдия, успокойся! Иди к сестре! Садись рядом, молись! Сейчас я приду.

– Батюшка, дак как же ты придёшь?! Нету дороги уже, нету!

– Ничего, вчера ходили ещё. С Божией помощью... Иди к Нюре, молись.

Отец Савватий положил трубку и нахмурился. Да, вот так же и ему сказал кардиолог из областного центра. Дескать, сердечко у вас, батюшка, сильно износилось, не по возрасту. Видно, всё близко к сердцу принимаете. Надо, дескать, поберечь себя, не волноваться, не переживать. Вести спокойный и размеренный образ жизни. У вас, спрашивает, в последнее время никаких стрессов не было?

Он тогда задумался. Стрессы... Вот только что молился за прихожанку Марию, попавшую в аварию. А до этого молился полночи за сторожа Фёдора. Инфаркт у него приключился, у сторожа-то. А ещё на неделе привозили девочку больную, Настю, высокая температура держалась у неё целый месяц. Диагноз поставить не могли, и ребёнок погибал. Отслужили молебен, искупали Настю в источнике Казанской Божией Матери. Тоже молился за неё отец Савватий. Один, ночью, в своей келье. Привычная ночная молитва. Господь милосерден, пошла девочка на поправку. Когда молился, то слёзы текли по щекам и ныло сердце уже привычной застарелой болью. Стресс это или не стресс?

– Так были у вас какие-то стрессы? – не дождавшись ответа, переспросил пожилой врач.

– Нет, пожалуй. Не было. Обычная жизнь священника. Всё – как всегда, – ответил батюшка.

– Как всегда! – отчего-то рассердился врач. – У вас сердце изношенное, как у шестидесятилетнего старика, а вам ещё только сорок. Так вы долго не протянете!

Да, врач попался въедливый. Навыписывал кучу лекарств...

Одеваясь, отец Савватий приостановился, на секунду задумался, потом положил в карман пузырёк с таблетками. Зашёл в храм за Дарами, взял всё необходимое для исповеди и причастия и быстро, чтобы никто не успел окликнуть, спустился вниз с горы.

Спускаясь, охватил взглядом простиравшуюся равнину, леса, поля, Чусовую, готовую вскрыться. Апрельское солнце ласкало лицо, небо было высоким, весенним, ярко-голубым. Таял снег, а вокруг журчали ручейки и щебетали птицы.

Пока шёл к реке, думал о сёстрах – Клавдии и Нюре. Клавдии было за пятьдесят, а Нюре, наверное, под семьдесят. Когда-то семья их была большой.

Отец Савватий знал от Клавдии, что есть у них с сестрой ещё два младших брата. Они и сейчас приезжали в гости и почитали старшую, Нюру, за мать. А взрослые дети Клавдии называли Нюру своей бабушкой. Старшей в семье она стала давно. Была тогда Нюра девушкой на выданье. Но после трагической гибели родителей под колёсами грузовика пьяного совхозного шофёра замуж она так и не вышла. Заменила родителей сестрёнке и братишкам. В детдом не отдала, вырастила, воспитала, на ноги поставила. Клавдия очень любила старшую сестру и часто упоминала о ней батюшке.

По её словам, Нюра была труженицей. Строгой была. Слова лишнего не скажет. В храм она, невзирая на все просьбы младшей сестры, не ходила. Но Клаву отпускала. Сама в огороде да со скотиной, а сестру младшую отпустит. Скажет только: «Помолишься там за себя и за меня».

Отец Савватий вдруг вспомнил, как зимой Клавдия подошла к нему после службы расстроенная. Рассказала о том, как придумала читать сестре Евангелие, пока та вязала носки да варежки на всех родных. Клава начала с самого первого евангелиста, Матфея. И Нюра даже слушала её внимательно. Но когда дошли до главы про бесплодную смоковницу, возникла загвоздка. Клава прочитала с выражением, как Господь увидел при дороге смоковницу, как подошёл к ней, искал плоды и, ничего не найдя, кроме листьев, сказал ей: «Да не будет же впредь от тебя плода вовек». И смоковница тотчас засохла.

На этом месте спокойно вязавшая носок Нюра встрепенулась:

– Это что ещё за смоковница такая?

– Деревце такое, ну, инжир, – неуверенно ответила Клава.

– А почему плодов не было?

– Так ещё не время было собирать плоды...

– Так значит, она не виновата была?!

– Кто, Нюр?

– Да смоковница же эта! Не виновата! А засохла...

Нюра встала и, бросив вязание, ушла на кухню. Завозилась, задвигала кастрюлями. Клава услышала, как старшая сестра вроде бы всхлипнула. Это было так непохоже на строгую и всегда уравновешенную Нюру, что Клава бросилась на кухню, узнать, что же случилось. Но та отворачивалась и молчала.

Отец Савватий вспомнил, как тогда, после исповеди, Клавдия спрашивала у него про эту самую смоковницу: отчего, дескать, такая несправедливость, что вот засохла смоковница, хоть и не виновата. Просто не время было для плодов. А он, отец Савватий, растерялся и не нашёлся сразу, что ответить. А потом так и забыл об этом вопросе. Вот сейчас только и вспомнил, когда шёл к умирающей Нюре.

Задумавшись, батюшка и не заметил, как вышел к Чусовой. Река в этом месте была широкой – метров четыреста, не меньше. Дорога из брёвен, которую в этих краях называли лежнёвкой, была почти залита водой. Тёмная вода бурлила и по краям бревенчатого настила выплёскивалась на лёд через проталины, промоины. Отец Савватий оглянулся назад, посмотрел на свой храм, перекрестился и ступил на лежнёвку. Пошёл сначала медленно, стараясь не упасть, а потом ускорил шаг. На середине дороги он шёл уже почти по колено в воде и вслух громко молился, но почти не слышал звуков своего голоса, заглушаемого шумом воды, скрипом брёвен и каким-то далёким потрескиванием.

Избушка Клавдии была крайней, почти у берега. Когда батюшка вошёл в дом, сидящая у изголовья сестры Клавдия плакала. А лежавшая на постели пожилая женщина была бледной и неподвижной. Умерла? Не успел! А может, ещё жива?

Отец Савватий раскрыл Требник и, встав на колени, стал читать почему-то канон о болящем:

«Дщерь Иаирову уже умершу яко Бог оживил еси, И ныне возведи, Христе Боже, от врат смертных болящую Анну, Ты бо еси Путь и Живот всем...»

Рядом стояла на коленях и плакала Клавдия.

Когда он закончил и воцарилась тишина, батюшка смутился и поник: вот, канон за болящего читал, а тут надо было на исход души, наверное... Господи, прости такую дерзость!

– Батюшка... Это вы ко мне пришли?

Отец Савватий поднял голову, а Клавдия перестала плакать. Нюра открыла глаза и внимательно смотрела на них. И глаза эти были умные и добрые. Только очень страдающие. Батюшка прокашлялся и только тогда смог ответить:

– К вам, Анна. Может быть, вы захотите исповедаться и причаститься...

– Хочу. Хочу, батюшка, исповедаться. А причаститься, наверное, недостойная я... И ещё я хочу, чтобы Клава осталась. Потому что мне нужно её прощение...

– Нюрочка моя родная, да какое же тебе от меня прощение?! Да ты же... ты же... – всплеснула руками Клавдия.

– Подожди. Тяжело мне говорить. А сказать нужно...

Нюра помолчала, а потом продолжила еле слышным голосом:

– Когда родители наши погибли, я старшая осталась в семье. А я тогда любила очень одного паренька. Сергеем звали его. Да... И он меня любил... А как осталась я с вами, малышами, он ещё ходил ко мне пару месяцев, а потом сказал мне... Дескать, я тебя люблю так сильно, жениться хотел бы, но только детишек, вас то есть, Клава с малыми, надо в детдом отдать. Не потянем, дескать, мы с тобой, Нюрочка, детишек. А мы с тобой своих нарожаем. Понимаешь? Своих собственных! Вот встанем на ноги, выучимся и нарожаем!

А я ему говорю: «Так ведь и эти-то мои». Он и ушёл. А я очень плакала тогда. Сильно плакала я, Клавочка! А потом роптала я очень! И на Бога роптала... А как-то малые, Коля с Мишенькой, кораблики делали. Вот так же в апреле. Не так уж они и намусорили... А я осерчала отчего-то сильно... И ремнём их обоих, ремнём! А Мишенька совсем ещё маленький был, в рубашонке одной бегал, а пяточки голенькие. Маленькие такие пяточки, розовенькие... Так я и его пару раз хлестнула. А потом села на пол и чего-то стала рыдать... Они притихли, а потом Коля-то подошёл ко мне и, как взрослый, по голове погладил. А Мишенька сел рядом и тоже гладит меня по лицу, гладит. И говорит мне: «Мамася, мамася...»

Тихий голос Нюры задрожал:

– Я их ремнём, а они меня пожалели. А ещё по ночам были у меня мысли. Про Сергея. Про кудри его чёрные. Про то, что, может, и правда сдать детишек в детский дом... Очень я любила его. И хотелось мне замуж-то выйти... А они, детишки, и не знали про мысли мои чёрные... Отпусти ты мне этот грех, батюшка! Господи, помилуй меня, грешную! Клава, прости меня...

И ещё много грехов у меня. Воровка я, батюшка. Воровка. Я с фермы малым молоко воровала. И потом ещё картошку совхозную. А она вон, Клава-то, всё в церковь меня звала... А я всё думала, куда мне с грехами моими... Пусть уж хоть Клава ходит.

И ещё есть у меня обида тайная. На соседку нашу, Галину. Очень обижаюсь я на неё... Я ей про сына сказала, что, пьяный, он забор наш сломал мотоциклеткой своей. А она мне крикнула: «Ты вообще молчи, своих-то не нарожала, смоковница ты неплодная!» А я и не поняла сначала про смоковницу-то. Потом вот Клава мне прочитала про неё. Каюсь я, батюшка, чего там обижаться-то?! Как есть я смоковница неплодная...

Клавдия бросилась к сестре и заплакала:

– Нюрочка милая, да какая же ты смоковница неплодная?! Да ты же нам троим мать и отца заменила! Да ты же вырастила нас троих! А и сейчас всем помогаешь! И моим детям как бабушка! А Миша с Колей за мать тебя почитают! Нюрочка наша, не умирай, а? Не бросай нас, пожалуйста! Ну пожалуйста!

И ещё долго сидел батюшка в этом маленьком уютном домике, исповедал, потом причастил Нюру. Когда уходил, она, обессиленная, закрыла глаза и лицо её покрыла восковая смертельная бледность.

В коридоре пошептались с Клавой про заочное отпевание – чтоб позвонила, значит, когда отойдёт Анна.

Обратная дорога в памяти почти не задержалась, как-то быстро вернулся отец Савватий всё по той же лежнёвке. Сердце привычно уже ныло, а сырые ноги совсем застыли. В гору поднимался тяжело, и непонятно было, то ли это сзади доносился гул, то ли в ушах стучало от быстрой ходьбы. И он не сразу обратил внимание на собравшуюся на горе кучку своих прихожан. Они показывали руками туда, откуда он только что пришёл. И батюшка обернулся назад.

А там, где он только что прошёл, всё было совсем другим. Над Чусовой нёсся сильный треск, он всё нарастал, а потом вдруг прогремел мощно, как взрыв. На реке всё раскололось, задвигалось, льдины полезли друг на друга, а затем хлынула тёмная вода, разметав брёвна лежнёвки в разные стороны. Огромные, они летели в разные стороны так легко, будто какой-то великан играл с ними. «Ледоход», – как-то отстранённо подумал батюшка.

Люди, собравшиеся на горе, обступили его, наперебой брали благословение, спрашивали, откуда он идёт.

– Гулял, природой любовался, – уклончиво ответил отец Савватий и пошёл в дом. Он внезапно почувствовал сильную слабость. С трудом, непослушными руками снял в прихожей сапоги и прошёл в комнату, оставляя зеледеневшими ногами мокрые следы на полу.

Нужно было готовиться к вечерней службе.

Да молчит всякая плоть

Приближалась Пасха. Но встретить её отец Савватий не успел. На Страстной неделе ему стало плохо, и его прямо с вечерней службы увезли в больницу с подозрением на инфаркт.

Он, видимо, потерял сознание, потому что помнил всё какими-то урывками. Боль в сердце нарастала и не давала вздохнуть, а воздуху не хватало. Он уже не мог больше терпеть эту острую боль, а она всё росла. И вдруг отпустила, и он почувствовал своё тело лёгким и воздушным. Этой страшной боли больше не было, а он сам летел куда-то. Скорость полёта всё увеличивалась, его затягивало в тоннель, и он летел по этому тоннелю к ослепительному свету всё быстрее и быстрее.

«Я умираю, – подумал батюшка, – или уже умер... И ничего не успел. Покаяться толком не успел. О чадах своих и пастве толком позаботиться не успел. И вот хотел ещё ремонт в храме сделать... Тоже не успел».

Внезапно скорость замедлилась. Что-то мешало его стремительному полёту. И вот он парил где-то там, близко к этому ослепительному свету. Он всмотрелся. Что не пускает его? Какие-то люди. Он плохо видел их силуэты, а вот лица можно было разглядеть. Это были знакомые лица. Его чада и прихожане. Они что-то говорили ему. И смотрели на него с любовью.

Вот они, его чада, его постриженники. А вот Фёдор, сторож, и та самая прихожанка Мария, которая чуть не погибла в аварии. И девочка Настя. Вот Клавдия, по щекам текут слёзы. И ещё много других. Некоторые лица только мелькали, другие задерживались. Дольше всех рядом с ним была старушка, лицо которой казалось очень знакомым. Он никак не мог вспомнить, кто это. Потом вспомнил: Нюра, старшая сестра Клавдии, которая умерла недавно. Или не умерла? Нюра не отходила от него, и губы её настойчиво повторяли одни и те же слова, но он никак не мог их разобрать. И эта её настойчивость и взгляд, полный любви, удерживали его, не отпускали.

Потом он почувствовал, что теряет лёгкость, а ослепительный свет начал отдаляться. Он ощущал нарастающую тяжесть и внезапно услышал свой собственный стон. И с трудом открыл налившиеся свинцовой тяжестью веки.

– Он жив! Очнулся! – звонкий женский голос. Потом отец Савватий увидел белый потолок и склонённые над ним лица. Одним из них было уже знакомое лицо пожилого кардиолога. Потом батюшку долго мучили и теребили, без конца присоединяя и отсоединяя какие-то проводки и прочую технику.

После обследования кардиолог сел рядом с ним, посидел молча, а потом медленно сказал:

– Отец ты наш дорогой! А я думал: всё, потеряли мы тебя. Но ты, отче, меня не перестаёшь удивлять. Вот вчера вечером я видел, что у тебя был тяжёлый инфаркт. А сегодня с утра, по результатам обследования, – никаких признаков инфаркта! Понимаешь, чудо какое! Никаких! Я тебя смотрел несколько месяцев назад, у тебя сердечко...

– Помню, помню, – не выдержал отец Савватий, – изношенное...

– А вот сейчас оно у тебя каким-то чудом работает как совершенно здоровое... Не знаю, что и думать... Значит, так... Я полагаю, что ты у нас полежишь недельку, понаблюдаем тебя.

– Простите, а можно меня потом понаблюдать, после Пасхи?

В Великую Субботу отец Савватий служил литургию Василия Великого, и вместо «Херувимской» пели то, что поётся только раз в году:

«Да молчит всякая плоть человеча и да стоит со страхом и трепетом, и ничтоже земное в себе да помышляет; Царь бо царствующих и Господь господствующих приходит заклатися и датися в снедь верным».

Храм был полон. Из посёлка окружным путём приехал целый автобус его прихожан, сделав крюк в двести километров. Настроение у всех было предпраздничное. Ещё немного...

После службы, когда народ отправился в трапезную, к отцу Савватию подошли две женщины – Клавдия и живая и здоровая сестра её Нюра. Они присели втроём на скамейку в притворе, и батюшка сказал им, как он рад видеть их обеих в храме. Спросил у Нюры о самочувствии. Оказалось, что после исповеди и причастия она уснула и спала сутки, после чего встала и отправилась хлопотать по дому. Как будто и не собиралась помирать. А Клава сказала:

– Батюшка, мы так испугались за тебя! Так переживали, когда нам сказали, что со службы тебя увезли в больницу! Молились всем посёлком! И мы с Нюрой молились. Нюра спросила у меня, как молиться нужно. А я до того расстроена была, что только и вымолвила: вставай, дескать, со мной рядом на колени на коврик да говори: «Господи, исцели нашего батюшку!» Сама читала акафист Целителю Пантелеймону. Читала-читала и не заметила, как тут же, на коврике, и уснула. Просыпаюсь я, батюшка, – светает уже. Смотрю, а Нюра наша так и стоит на коленях. Поклоны бьёт да изредка что-то бормочет. Я прислушалась, а она, оказывается, повторяет одно и то же: «Господи, исцели нашего батюшку! Пожалуйста, Господи, исцели нашего батюшку!» Всю ночь молилась!

– Чего ты там выдумываешь-то! – с неудовольствием перебила её Нюра, покраснев. – Какую там всю ночь – ты проснулась, ещё и четырёх утра не было! Ещё и ночь-то не кончилась! Какая из меня молитвенница? Батюшка, не слушайте её!

У отца Савватия перехватило дыхание. Он откашлялся и, стараясь говорить спокойно и весело, сказал:

– Спаси вас Господи, дорогие мои! Пойдём-ка подкрепимся немножко!

А когда они встали, чтобы идти в трапезную, Нюра задержалась и тихонько сказала отцу Савватию:

– Батюшка, я вот тут думала всё. И не знаю, правильно ли... Я вот как думала: не время было той смоковнице-то... ну, неплодной. А Господь сказал, значит, дал ей силы. Бог – Он ведь всё может, так? И мёртвого воскресить, и по воде аки посуху... А она заупрямилась: дескать, то да сё, дескать, раз не сезон, так я и не обязана... Правильно я поняла, батюшка?

Отец Савватий улыбнулся:

– Да в общем правильно. Кто слишком рьяно защищает право смокв на «их» время, тот, пожалуй, и в своём ежедневнике не найдёт времени для встречи с Богом. Господь зовёт нас, а мы ссылаемся на то, что плодоносить рано, утомительно или просто не хочется. Господь готов сотворить, если надо, чудо, а мы стоим, бесчувственные, как то дерево. Она упрямая была, видно, смоковница та...

– Ага, упёртая...

– Понимаете, Господь если захочет, то побеждается и естества чин. Понимаете, Анна?

– Понимаю, батюшка. Вы только не болейте больше, ладно?
Ольга Рожнёва

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

87

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Сергей Сергеевич Козлов

Автор уже известен как прозаик, остро чувствующий, чем живет сегодня россиянин, каковы переживания простого человека, его проблемы и чаяния.

РЕЦЕНЗИИ И АННОТАЦИИ
Это – рассказ о священнике, не сумевшем пережить смерть любимой супруги и начавшем сильно пить. В сентябре 1919 года Господь посылает ему мученическую кончину, но перед расстрелом отец Нифонт успевает «отправить на небо» целый отряд белогвардейцев… Яркими и точными мазками автор показывает ужасающее лицо «красного молоха», молитвенное лицо Церкви, гибнущую под напором язычества Русь и её несостоявшихся спасителей. Такую картину надо обязательно иметь в своей коллекции живописи, но взирать на неё надо лишь тогда, когда так плохо, что кажется, хуже уже не бывает… Читать всем, кто умеет ценить исторические уроки и делать из них соответствующие выводы.

ОТЕЦ НИФОНТ
(В основе повествования — реальные события)
повесть



Сентябрь 1919 г.

По городу ползли тревожные сумерки. В арке проходного двора, привалившись спиной к облупившейся грязной стене, спал священник в полном облачении. Будто притомился после службы, присел отдохнуть и уснул. Он так сливался со стеной, что был почти незаметен с улицы. Где-то во дворах раздавались сухие хлопки выстрелов, крики, звон разбитых стекол. С соседней улицы появился санитарный «фиат» и остановился как раз напротив арки, где спал батюшка. Из кузова выпрыгнули солдаты отряда особого назначения, а из кабины, размахивая на ходу внушительным «маузером», неспешно спустился командир. Поправив ремень, на котором висела деревянная кобура, он стал всматриваться вглубь проходного.
— Стефанцов, по последнему адресу, Волокитин, черный ход перекрой! — скомандовал он с легким акцентом, и солдаты послушно ринулись в арку.
Там один из них запнулся за ноги батюшки.
— Тудыть твою!.. — крикнул, падая, красноармеец. — Тут кто-то есть! Товарищ Лепсе!
— Кто еще?
— О! Вроде, поп! — ответил другой боец. — Мертвый, что ли?
— Какой еще поп? — товарищ Лепсе сделал шаг в арку, покачивая в руке «маузером», но войти не решился.
— Не мертвый, а пьяный вусмерть! — разобрался тот, который упал. — Сивухой несет!
— Поп? — переспросил товарищ Лепсе. — Пьяный? Комендантский час, а он... Может, он с ними, тормоши-ка его, — и нетерпеливо: — Да как следует!
— Мычит!
— Живой стало быть...
— А ну, дай-ка я его...
Священник пытался рассмотреть восставшие из мрака фигуры. По всей видимости, это ему никак не удавалось. Но вот он попробовал подняться, и осеняя пространство наперсным крестом, неожиданно громким баритоном воскликнул:
— Изыдите, дети сатанинские! Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его!..
— О! Ты смотри, как он нас.
— Мартын, окрести его прикладом, чтоб хайло свое закрыл...
Коротким и точным ударом приклада священника снова сбили с ног, тут уже подоспел товарищ Лепсе.
— Ну, чего тут?
— Да... Поп пьяный... Ругается еще...
— Анафемствует...
— А, может, придуряется? Тут как раз конспиративная квартира Национального центра. Может, он панам офицерам прислуживает? Или контрреволюцию их благословлял? — товарищ Лепсе наклонился пониже, пытаясь рассмотреть лицо священника: — О! Воняет как! Пьяный-то точно, но что он тут делал?
— Да я, товарищ Лепсе, на Пресне его скока раз видел. Он к рабочим ходит, требы совершает. А пьян всегда. Точно-точно — всегда.
— К рабочим, говоришь, ходит? Может, агитирует? Деникин идет на Москву, а он, значит, на Пресню ходит. А ну, в машину его, к остальным. Да свяжите!..
— Зачем вязать-то, товарищ Лепсе? Он и так — ни рукой, ни ногой...
— Что т-ты рассуждать вздумал, Стефанцов, вяжи, я говорю...
— Да поп он обычный. Пьяный только.
— Да, он обычный поп, а значит — обычный контрреволюционер. Черносотенец еще. Ну? Может, кому-тто, — он так и отчеканил это двойное «тэ», — из вас тоже не нравится красный т-террор?
Солдаты, далее уже не рассуждая, связали бесчувственные руки священника, которого в округе знали под именем отца Нифонта. Когда его волокли к «фиату», он начал приходить в себя и снова застонал:
— О-о... За грехи мои тяжкие... Бесы! Куда меня?!
— В машину, там разберемся, — то ли священнику, то ли самому себе сказал Лепсе.

20 декабря 1908 г.

Десять лет вымаливали отец Нифонт и матушка Ольга ребеночка. Нет бы — смириться, жить, как Господь дает, но каждый день молили Христа и Богородицу.
Матушка была отцу Нифонту первой помощницей. А уж красавица была и умница... Вроде как и женились-то по расчету. Он из семьи священника, она из семьи священника, родители встретились, познакомили. А как увидел Нифонт Оленьку, так и сердце ёкнуло. Еще на мысли себя поймал: «Страсть, грех...», но матушка потом ему своей чистотой и скромностью с этой страстью бороться помогала. Жили — душа в душу, как одно целое. Нифонт все шутил: «Верно ты, Оленька, мое ребро, только вросла в самое сердце». Только вот детей не было. Не давал Господь — значит, полагать надо было и понимать, что Он знает, почему не дает. Матушка все с чужими чадами возилась, по приютам много ходила, уже подумывали сирот себе взять.
Вымолили...
Ушла матушка к Христу, которого до слез любила. Бывало читает Евангелие и плачет, плачет. Тихо так, да жалуется Нифонту, что слезы читать мешают. А батюшка даже заплакать не смог, просто сердце оборвалось, когда еще не наступившим утром ему сказали, что ушла матушка... И Варенька — дочка, едва мир успела увидеть — улетела некрещеная. Что-то там лопотали доктора, что-то объясняли, а сердце, как упало, так и осталось ниже земли. Нет, не роптал Нифонт, просто не нашел в себе сил пережить, перемолить горе. Уже днем вышел из храма, упал на снег, а слезы стоят в горле, не идут наружу, только лицо горит и в груди ломит. Староста его поднял, в каморку свою завел, рюмку налил: не простудился бы, батюшка. И уж потом только рассказал, что из Петербурга пришло другое печальное известие: почил в Бозе всероссийский батюшка отец Иоанн.
— Может, — говорит, — он за руки матушку Ольгу и доченьку вашу через все мытарства проведет. Великий молитвенник ведь. Мы тут все думали, что это он Россию от беспорядков и революции вымолил... Выпей еще, батюшка, легче хоть мало-мало будет.
И батюшка выпил...

1909 г.

Эх, так и запил батюшка с горя. Запил и сам не заметил как. Где крестины, где отпевать — везде нальют. Сначала, вроде, на ногах держался, а потом и падать начал, где ни попадя. Уж и сам Владыка его корил, и наказывали, но от лона Церкви не отсекали, от служения не отрешали, ибо, как это ни удивительно, паства отца Нифонта любила, алтарники с ним на службах плакали, даже заступались за него перед церковным начальством. Да и литургию отец Нифонт служил всегда трезвым, из последних сил, обливаясь потом и слезами, но трезвый. А вот к вечеру...
Жалованье батюшка раздавал без жалости. А за бутылкой шел подчас просить в долг в магазин или в лавку. В иной давали в долг, в иной давали, махнув рукой: хочешь пить — пей; в иной — стыдили и отправляли восвояси. Но как бы там ни было, а водка всегда находилась или всегда находился тот, кто ее приносил. Самое обидное было, когда едва бредущего в сумерках домой отца Нифонта окружали дети и галдели наперебой:
— Старый, лысый, пьяный поп, водки выпил целый гроб!
— Да, ребятушки, — соглашался со слезами на глазах Нифонт. Только нет вот матушки Ольги, она бы вас леденцами угостила, — вспоминал он.
— Поп по улице идет, черт ему еще нальет! — отвечала детвора.
— Да, ребятушки, — всхлипывал Нифонт и торопился уйти восвояси, а вслед ему летело: «старый, лысый, пьяный поп», хотя по отношению к отцу Нифонту верным было только последнее. Ни старым, ни лысым он не был, хоть и осунулся, хоть и мешки под глазами.
Посреди ночи он иногда вставал, томимый похмельем, тянулся сначала к воде, потом к бутылке с вином, но неизменно падал на колени перед образом Спасителя и, не смея поднять глаз, шептал:
— Господи, милостив буди мне грешному... Прости меня окаянного... Скажи Олюшке, что сам я не ожидал... Помоги мне, Господи, грешному... Крест, что ли, мне великоват... Олюшку, Симона моего Кирениянина, ты призвал... Прости меня грешного... Поломалось что-то внутри... Прости... Прости...
И так день ото дня, ночь от ночи. Иногда ему казалось, что уже не сможет он утром выйти в храм, вот уже и руки стало потрясывать мелким бесом, но Господь каждое утро подавал ему сил — ровно столько, чтобы отслужить, и совершал он даже требы, но к вечеру всегда был пьян. Просветления наступали у него на Великий и Филиппов пост, когда он прокусывал себе губы до крови, бился по ночам в горячке, обливаясь потом, и ему казалось, что тело его сейчас же разорвут ненасытные бесы на части, и вытечет пугливая душа гнилым ручейком, и стыд заполнял все окружающее пространство. И тогда звал он Оленьку, звал, будучи абсолютно уверенным, что она слышит его, и порой мнилось ему, что она стоит где-то рядом, вот-вот вытрет липкий пот с его тела, поправит слежавшуюся вонючую подушку, положит ладони на лоб, и он сам же гнал от себя это чувство, даже в таком состоянии опасаясь быть прельщенным.
Могло пройти полгода или больше, прежде чем Нифонт по той или иной причине снова выпивал спиртное. И уже буквально через неделю неслось за ним по улице:
— Старый, лысый, пьяный поп, водки выпил целый гроб!
Или приказчик какой, попыхивая папиросой у лавки:
— Хорош батюшка! Никак четвертиной причастился...
Или какая-нибудь дама, искажая лицо гримасой презрения:
— Фи, какая мерзость, а еще святоша!
— Оленька моя так бы никогда не сказала, — шептал самому себе отец Нифонт.
Наконец послал Бог спасительную мысль: в монастырь надо уходить. Сразу надо было. Но тут в стране стало происходить что-то невообразимое. Не то ли, о чем предупреждал батюшка Иоанн Кронштадтский?

Сентябрь 1919 г.

— Господа, смотрите, кого к нам бросили! Священник!
— Батюшка, вы живы?
— Он жив?
— Неужели избили до такой степени, ироды?!
— Били-то били, но, по-моему, он пьян.
— Надо его уложить, господа.
— Здесь сидеть негде...
— Поручик, прекратите курить, мы тут все задохнемся!
— Для чего беречь здоровье, господин полковник? Впрочем, простите, полагаю папиросы у меня скоро кончатся — и я не буду никому докучать. Но уж позвольте мне докурить.
— Да курите, поручик, это нервы...
— Попа-то за что сюда?
— Господа, не тот ли это, коего на Пресне частенько пьяным можно увидеть?
— Видать, пролетариат исповедоваться будет Карлу Марксу.
— Оставьте, господа, он такой же узник, как и мы. И, скорее всего, невинный. Лучше подумайте о том, что сегодняшнюю ночь многие из нас не переживут.
В камере зависло молчание. И сквозь это молчание отец Нифонт возвращался в сознание. Открыв глаза, он сразу понял, где он. Люди в военных кителях, хоть и без погон, или одетые в гражданское — все равно в них угадывались офицеры.
— Господи, — прохрипел он, вставая на колени, — Господи! Благодарю Тебя, что призрел ты на меня, грешного, и не оставил погибать, что послал мне страдания во очищение...
Арестованные изумленно молчали. Отец же Нифонт, обретая вдруг силу и голос, продолжил записанной когда-то молитвой батюшки Иоанна Кронштадтского:
— Слава Тебе, Вседержащий Царю, что Ты не оставляешь меня во тьме диавольской, но присно посылаешь свет Твой во тьму мою. Ты Светильник мой, Господи, и просветиши тьму мою. Владыко мой, Господи Иисусе Христе! Мой скорый, пребыстрый, непостыждающий Заступниче! Благодарю Тебя от всего сердца моего, что Ты внял мне милостиво: когда я в омрачении, тесноте и пламени вражием воззвал к Тебе — пребыстро, державно, благостно избавил меня от врагов моих и даровал сердцу моему пространство, легкость, свет! О, Владыко, как я бедствовал от козней врага, как благовременно явил Ты мне помощь и как явна была Твоя всемогущая помощь! Славлю благость Твою, благопослушливый Владыко, надежда отчаянных; славлю Тебя, что Ты не посрамил лица моего в конец, но милостиво от омрачения и бесчестия адского избавил меня. Как же после этого я могу когда-либо отчаиваться в Твоем услышании и помиловании меня окаянного? Буду, буду всегда призывать сладчайшее имя Твое, Спасителю мой; Ты же, о пренеисчетная Благостыня, якоже всегда, сице и во предняя спасай меня по безмерному благоутробию Твоему, яко имя Тебе — Человеколюбец и Спас!
И широко осенив себя крестом, пал ниц.
Никто из офицеров не спросил, за что священник благодарит Бога. Все и так понимали. Наверное, каждый из них во время молитвы отца Нифонта подумал о том, что появление священника в камере смертников не случайно. Пусть и пьяница, но перед лицом смерти, проявляя неожиданное смирение и силу духа, он позволил им почувствовать сопричастность к Божиему Промышлению о них. Не нарушая злой воли заточивших их и обрекших на смерть, Господь явлением священника среди них давал им надежду и ободрение. И думали об этом даже те, кто еще недавно на фронте забывал или считал ненужным осенять себя крестным знамением.
— Нет ли воды, братья, — поднялся священник. — Я — грешный раб Божий, отец Нифонт.
— Вода здесь роскошь, батюшка, — ответил полковник, который был в камере за старшего, — скорее всего, напоят нас собственной кровью. Говорят, за ночь в Петровском парке до двадцати человек расстреливают. Наша вина лишь в том, что мы кадровые офицеры...
— Господь разберется, в чем наша вина, — тихо сказал отец Нифонт.
Он еще прислушивался к себе, и к удивлению своему и к радости не обнаруживал похмелья, как не обнаруживал и слабости, и плакал в сердце, благодаря Бога за ниспосланные чудесные силы и небывалую бодрость духа.
— Господь разберется, — повторил священник, вспомнив вдруг другого офицера...

Октябрь 1917 г.

— Батюшка, там за вами пришли, говорят, генерал на исповедь зовет, умирает... — алтарник Ришат, в крещении Александр, выглядел озадаченным.
Не менее удивился и отец Нифонт.
— Меня? Пьяницу? Генерал? Я ж, в основном, с рабочими... Ну, с мещанами... А генерал... Меня почему?
— Извозчика прислали. — Алтарник потупился и признался: — Я тоже, батюшка, спросил — почему вас. А они говорят, нужен священник, который... — Он снова замялся. — Тот, что сам оступался, чтобы, значит, мог генерала понять. Другой, мол, не поймет. Так поедете?
— Как же я могу умирающему отказать, — задумчиво ответил Нифонт. — Собери все, что нужно.
— Ну и хорошо, батюшка, особенно хорошо, что вы в лавку еще не успели сходить.
— Да, хорошо, — не обиделся священник.
Через полчаса отец Нифонт был на другом конце города, в старом, еще прошлого века постройки, особняке. В доме было тихо и прохладно. Челядь и близкие смотрели на отца Нифонта с нескрываемым интересом, но молчали. Говорила только жена генерала, встретившая его в гостиной. Статная, уверенная в себе женщина, она почти нагло — внимательно и неторопливо — изучила внешность священника. Отец Нифонт терпеливо ждал, на всякий случай сказал:
— Ежели считаете недостойным, тут недалеко — отец Владимир. Очень достойный человек.
— Отец Владимир вас и рекомендовал. Так вы сегодня трезвый, — словно сама себя убеждала в чем-то.
— Я, с вашего позволения, не каждый день пьяный. И с утра вообще не пью.
— Хорошо-хорошо, — немного смутилась хозяйка. — Простите меня, я не знаю, почему он просил привести именно вас. Пойдемте.
В спальне на кровати лежал седой и бледный мужчина с закрытыми глазами. Только сбивчивое дыхание выдавало в нем присутствие жизни. Укрыт он был военной шинелью. Именно она почему-то более всего удивила и привлекла внимание отца Нифонта. Он даже не заметил, как генерал открыл глаза.
— Император Николай Первый умирал под шинелью, — негромко сказал генерал, — как солдат.
— Что-нибудь нужно, Миша? — спросила жена.
— Всем выйти, оставьте нас с батюшкой, и двери запри. Запри, милая...
— Доктор должен вот-вот быть, — несмело напомнила жена.
— Ничего, подождет. Может, успеет. Что толку тело латать, когда душа на выданье.
Жена послушно ушла, заперев за собой дверь. Генерал показал глазами отцу Нифонту на стул рядом с кроватью.
— Простите, батюшка, встать не в силах.
— Ничего.
— Сначала я у вас спрошу, только не обижайтесь...
— Да, я именно тот священник, который... одержим пиянством, — упредил отец Нифонт.
— У вас было горе?
— Да, но это повод для молитвы, а не для, сами понимаете.
— Скажите, когда вы пьете, вы предаете Христа?
— Да, — твердо ответил отец Нифонт.
— И все равно рассчитываете на прощение?
— Если бы не рассчитывал, не смог бы возвращаться в жизнь. Полагаюсь на милосердие Божие.
— Теперь я готов исповедоваться... Мой грех против Бога — это грех против Его Помазанника. Я предал Одного, значит — предал Другого. Я, как и многие генералы, по призыву начальника штаба подписался под общим подлым, трусливым, гадким требованием отречения государя-императора... И вот — наказан уже при жизни. Я предал Государя, предал Бога, солдаты предали меня...
Генерал говорил долго, Нифонт ловил себя на мысли, что боится — кающемуся не хватит сил, видно было, что тот собирает последнюю волю. Казалось, он вспомнил каждого своего подчиненного до последнего рядового, которому сказал худое слово. И когда он, обливаясь потом в полном бессилии завершил исповедь молитвою, отец Нифонт сидел молча пораженный, перед ним будто бы прошла история России за последние полвека.
— Простите, батюшка, — прошептал генерал, напоминая о себе, — заплакать — не могу себе позволить. Я — воин.
Нифонт накрыл его голову епитрахилью и произнес разрешительную:
— Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит ти, чадо Михаил, вся согрешения твоя: и аз, недостойный иерей, властию Его мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.
На слове «недостойный» Нифонт запнулся...

Сентябрь 1919 г.

И теперь, глядя в лица цвета русской армии, Нифонт содрогнулся сердцем. Вот они — подчиненные генерала. Теперь — их очередь. Мученический венец — возможность искупления.
— Все ли из вас готовы к смерти? — неожиданно громким голосом спросил священник. Так, что все встрепенулись.
— Умирать — это наш долг, — сказал совсем юный юнкер.
Говорить после этого юнца еще что-то было нелепо, возражать ему — подло. Нифонт еще раз прошелся взглядом по изнуренным лицам и почти приказал:
— Мне нужен свободный угол и немного пространства. Я буду принимать исповедь. Подзывать к себе буду сам, кого посчитаю нужным. Кто не пожелает, его воля.
Офицеры послушно освободили дальний от двери угол камеры. Нифонт, прежде чем направиться туда через общую толчею, вдруг почувствовал — словно укол в сердце. Причем укол этот он ощутил, когда еще раз шел взглядом по лицам, когда встретился глазами с тем, кого все называли полковником. Пройдя на освобожденный пятачок, первым позвал полковника. Тот вдруг угадал предвидение священника и, подымаясь, сказал:
— Господа, никому из тех, кого зовет батюшка, не советую отказываться. Впрочем, воля ваша.
Успел только отец Нифонт произнести над полковником разрешительную молитву, дверь в камеру со скрипом открылась, и бравый красноармеец нагло крикнул:
— Полковник Козин, ходь сюда!
Уже на выходе полковник повернулся лицом к узникам, склонил голову и попросил:
— Благословите, батюшка, — а потом ко всем: — Честь имею, господа.
— Шагай, благородие, твою мать! — выругался красноармеец.
Дверь закрылась. Минуту в камере висела тишина. Нарушил ее седой мужчина в гражданской одежде.
— Ну, если по званиям, значит — моя очередь. Подполковник Аксенов, — представился он тем, кто его не знал.
— Нет, — уверенно остановил его отец Нифонт, — сейчас вы, если желаете, — позвал он поручика, который еще недавно курил.
Вот и сейчас он достал последнюю папиросу, но прикурить ее не успел.
— Я? А я вот покурить хотел. Чудом ведь не отобрали.
— Решайте сами, — не настаивал Нифонт.
— Покурите у стены, — горько рассудил подполковник, — а священника там точно не будет. Так что, действительно, решайте поручик.
Поручик сунул сначала папиросу за ухо, потом переложил в карман кителя, застегнулся на все пуговицы, будто собирался на военный доклад, а не на исповедь.
— Иду, батюшка...
Поручика позвали следующим. Полковник не вернулся. И далее отец Нифонт безошибочно определял, кто будет следующим, и дверь камеры отворялась, как заговоренная, когда исповедь очередного узника была уже кончена. В конце концов в камере остались только молодой юнкер и отец Нифонт.
— Я следующий, — приготовился юнкер.
— Нет, — так же уверенно, как и всем остальным, сказал Нифонт, — как вас зовут?
— Алексей.
— Алексий. Был такой человек Божий Алексий... Знаете?
— Да, помню что-то в детстве... Читали мне... А еще митрополит московский Алексий. Дмитрия Донского пестовал. А когда моя очередь, батюшка? Вы не думайте, я не боюсь.
— Я не думаю, я знаю, что не сегодня.
— Когда же? Ночь еще длинная.
— Не в эту ночь. Поживете еще, Алексий. И, — отец Нифонт печально вздохнул, — не забывайте молиться о тех, кто вышел сегодня за эти двери. Я по именам каждого запомнил, но мне — не судьба. Заучить сможете?
Пораженный юнкер со слезами на глазах смотрел на священника.
— Смогу.
Пока они повторяли друг другу имена, в камеру втолкнули новую группу офицеров и гражданских. Восемь человек.
— Что-то мало, — удивился Алексей.
— Еще будут, — ответил Нифонт.
Несколько развязный человек в окровавленной белой сорочке, с разбитым лицом, войдя в камеру первым, браво представился:
— Капитан Лисовский!
Завидев священника, криво ухмыльнулся и, ерничая, огласил:
— Господа, большевики нам попа послали!
— Не большевики, а Господь Бог! — с негодованием поднялся юнкер.
— Полно вам, юноша! — осклабился капитан. — Полно! Я сюда не душу спасать прибыл. Я только об одном жалею, что мало этих красных тварей передавил. Ясно вам! А тут еще поп! С ума сойти!
— Прекратите, господин капитан, этот батюшка только что проводил в небо целую роту, а вы!..
— Не надо, Алеша, — остановил распаленного юнкера Нифонт, — не надо, лучше имена повторяй. И этих всех запомни. Господа офицеры! Братья! — обратился он к новой группе арестованных. — Я, к сожалению, уже не успею исповедовать всех частно, но, если кто бывал на общей исповеди у отца Иоанна, может вместе со мной покаяться. Время дорого, братья. На общую исповедь нужна общая решимость.
Лица офицеров мгновенно поменялись. Бравый капитан немного растерялся, но быстро пришел в себя:
— Простите, батюшка, только что имел честь беседовать с комиссарами. Лацис — слышали о таком мерзком чухонце?..
— Я попрошу вас оставить свой гнев, господин капитан, — смиренно попросил отец Нифонт, — как вас зовут?
— Георгий.
— Подумайте лучше о своем славном святом.
— Простите, батюшка, — склонил голову капитан. — Я готов.
Глубоко вдохнув, батюшка начал, делая паузы между фразами, чтобы все успевали повторить:
— Исповедаю Господу Богу Вседержителю... во Святой Троице славимому и покланяемому... Отцу и Сыну и Святому Духу... все мои грехи... мною содеянные мыслию, словом, делом, и всеми моими чувствами...
Постепенно нерешительные голоса превратились в небольшой, но стройный хор. Только Алексей, стоявший за спиной священника, молчал, заворожено глядя на офицеров. У некоторых на глазах выступили слезы, но голоса от этого только крепли. Отец же Нифонт даже не задумывался, откуда он помнит и точно ли повторяет слова общей исповеди, на которой был всего раз в жизни в Андреевском соборе Кронштадта.
— Во всех беззакониях я согрешил и имя Всесвятого Господа моего и Благодетеля безмерно оскорбил, в чем повинным себя признаю, каюсь и жалею...
Дверь камеры открылась. На пороге появились несколько красноармейцев и даже какой-то тюремный начальник с оружием наперевес.
— Ты смотри, что тут этот поп устроил!
— Сокрушаюсь горько о согрешениях и впредь...
— Молчать, контра!
— А ну, дай им!
— Попа сюда тащи!
— ...при Божией помощи, буду от них блюстися...
Офицеры попытались заслонить священника, но ударами прикладов и штыков их потеснили. Некоторые были ранены.
— Тащи попа! Как раз щас машину грузят.
— Давай, поп, начальству своему небесному лично доложишь, что у нас тут революция, пусть контру принимают...
— Крест с него возьми, вдруг золотой!
— Да откуда у этого пьяницы золотой...
Дверь захлопнулась. В камере было тихо. Раненные не стонали.
— Простите, господа, но не тот ли это священник, о котором ходили анекдоты? — беззлобно спросил капитан.
Сначала ему никто не ответил. Потом, словно очнулся юнкер, прежде отер разбитые в лохмотья губы, и как мог твердо и громко сказал:
— Это другой священник, господин капитан.
— Да, я тоже так подумал.
— Это точно другой... — подтвердил еще кто-то.
— Я еще никогда не испытывал такого чувства раскаяния и духовного подъема, — вдруг признался капитан.
— И я.
— И я.
— Господа, назовите мне ваши имена, так отец Нифонт сказал, — попросил юнкер.
Где-то в Петровском парке и за городом раздавались ружейные залпы. У красного молоха было еще очень много работы.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

88

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Серёжки из чистого золота

автор: Наталия Сухинина

Марии семь лет. Она ходит, вернее, бегает в первый класс. Почему бегает? Не знаю. Наверное, потому, что ходить ей просто не под силу. Ноги несут сами, худенькие, ловкие, проворные ножки, они едва задевают землю, по касательной, почти пунктиром, вперед, вперед... Мария черноглаза и остроглаза, буравчики-угольки с любопытством смотрят на Божий мир, радуясь ярким краскам земного бытия и печалясь от красок невыразительных. Мария живет в православной семье, у нее три старшие сестры и ни одной младшей. Домашние любят ее, но не балуют. Мария и сама понимает, баловство до добра не доведет и усвоила с пеленок, что довольствоваться надо малым. Она и довольствовалась, пока не наступил тот незабываемый день.

Бывают же такие дни. Все ладится, даже через лужи прыгает легко и грациозно, вот сейчас как разбегусь... И встала. Черные глазки-буравчики засветились восторгом. Навстречу Марии шла красавица. Ее пепельные волосы струились по плечам, походка легка и независима, в глазах великодушное снисхождение ко всем человеческим слабостям вместе взятым. А в ушах сережки! Умопомрачение, а не сережки: мерцающие, вздрагивающие на солнце огоньки. Марии даже почудилось, что они звенят. Как весенние капельки: звяк, звяк... Сердце девочки забилось под синей, на синтепоне, курточкой громче, чем это звяк, звяк... Померкло солнце.

- Я хочу сережки, - всхлипывала она вечером, уткнувшись в мамины колени, - маленькие, из чистого золота. Но вы мне их никогда не купите... - И заревела, горько размазывая слезы по несчастному лицу.

- Ты знаешь, это очень дорогая вещь и нам не под силу. А увидишь на ком-то норковое манто, тоже захочешь? - вразумляла мама. - Так не годится, мы люди православные, нам роскошество не на пользу. Вот вырастешь, выучишься, пойдешь на работу... - Сто лет пройдет. А я сейчас хочу! Ничего мне не покупайте, ни ботинки на зиму, ни свитер, но купите сережки...

В голосе мамы зазвучали стальные нотки:
- Прекрати капризы. Ишь моду взяла требовать.

Затосковала, запечалилась девочка-попрыгушка. И надо было ей встретиться с красавицей-искусительницей? И вот ведь что интересно: жестокий мамин приговор "никаких сережек ты не получишь" еще больше распалил ее сердечко. Ей хотелось говорить только про сережки. Она вставала перед зеркалом и представляла себя счастливую, улыбающуюся, с сережками в ушах. Дзинь - повернулась направо, дзинь - повернулась налево.

Решение пришло неожиданно. Она поняла, что ей никогда не разжалобить стойких в жестоком упорстве домашних. Надо идти другим путем. И путь был ею определен.

Воскресный день выдался серый, тяжелый, слякотный.
Бегом, не оглядываясь, к электричке. Ей в Сергиев Посад. В Лавру. К преподобному Сергию.

Огромная очередь в Троицкий собор к раке с мощами Преподобного. Встала в хвосте, маленькая, черноглазая девочка-тростиночка с самыми серьезными намерениями. Она будет просить Преподобного о сережках. Говорят, он великий молитвенник, всех слышит, всех утешает. А она православная, крещеная, мама водит ее в храм, причащает, она даже поститься пробует. Неужели она, православная христианка Мария, не имеет права попросить Преподобного о помощи?

Упала на колени пожилая женщина со слезами и отчаянием - помоги! Мария на минуту усомнилась в своем решении. У людей беда, они просят в беде помочь, а я - сережки... У Преподобного и времени не останется на меня, вон народу-то сколько, и все просят о серьезном. Но как только поднялась на ступеньку перед ракой, так и забыла обо всем. Кроме сережек. Подкосила детские коленочки чистая искренняя молитва. Глаза были сухи, но сердце трепетно.

На другой день поехала в Лавру опять. Прямо после школы, не заходя домой. Народу было меньше, и она быстро оказалась перед святой ракой. Опять просила упорно и настырно. Третий раз неудача. Марию в Лавре обнаружила подруга старшей сестры.

- Ты одна? А дома знают?
Ну, конечно же, доложила. А знаете, ваша Маша... Мария получила за самоволие сполна. Она упорно молчала, когда домашние допытывались, зачем она ездила в Лавру. Наконец, сердце дрогнуло и она крикнула:
- Да сережки я у Преподобного просила! Вы же мне не покупаете. Сережки!

Начались долгие педагогические беседы. Мама сказала, что у Преподобного надо просить усердия в учебе, он помогает тем, кто слаб в науках. А ты, Маша, разве тебе не о чем попросить его? Разве у тебя все в порядке с математикой, например?

И опять Мария загрустила. Мамина правда устыдила ее, разве до сережек преподобному Сергию, если со всей России едут к нему по поводу зачетов, экзаменов, контрольных?

И был вечер, тихий и теплый. Солнечный день успел согреть землю и она отдавала теперь накопленное ласковым сумеркам, вовремя подоспевшим на смену. Мама вошла в дом таинственная, молчаливая и красивая.
- Дай руку, - попросила негромко.
Маленькая уютная коробочка легла в Мариину ладошку. А в ней...
- Сережки... Мама, сережки! Ты купила? Дорогие? Но мне не надо ничего, ботинки на зиму...
- Нет, дочка, это не мой подарок. Это тебе преподобный Сергий подарил.

Ночью, когда потрясенная Мария, бережно запрятав под подушку заветный коробок, спала, притихшие домашние слушали историю...

Мама торопилась в сторону электрички, и ее догнала знакомая, жена священника матушка Наталья. Не виделись давно: как и что, как дом, как дети?

Ой, и не спрашивай. Дома у нас военная обстановка, Мария такое вытворяет. Увидела у кого-то сережки на улице и - хочу такие, и все. Золотые, не какие-нибудь. И уговаривали, и наказывали, ничего не помогает. Так она что придумала? Стала ездить в Лавру и молиться у раки преподобного Сергия, чтобы он ей сережки подарил!

Знакомая от изумления остановилась.
- Сережки? Преподобному молилась? Чудеса...
Как-то притихла знакомая, проводила маму до электрички, и когда та уже вошла в тамбур и хотела махнуть ей рукой, вдруг быстро сняла с себя сережки:
- Возьми! Это Машке.

Дверь закрылась, и растерявшаяся мама осталась стоять в тамбуре с сережками в руках. Корила себя всю дорогу за свой бестактный рассказ. Поехала на следующий день отдавать. А та не берет: это ей не от меня, от преподобного Сергия.

Муж Натальи - дьякон одного из подмосковных храмов. Прошло уже много времени, а его все никак не рукополагали в священники. А им бы уже на свой приход ехать, жизнь налаживать. И пошла Наталья просить о помощи преподобного Сергия. Тоже, как и Мария, выстояла большую очередь, тоже преклонила колени пред святой ракой. Помоги, угодниче Христов! И вдруг в молитвенном усердии пообещала:
- Я тебе сережки свои золотые пожертвую, помоги...

Вскоре мужа рукоположили. Стал он настоятелем огромного собора. Пришло время отдавать обещанное. Пришла в Лавру, ходит в растерянности: куда ей с этими сережками? На раке оставить нельзя, не положено, передать кому-то, но кому? Ходила, ходила, да так и не придумала, как отблагодарить преподобного Сергия золотыми своими сережками. Вышла из Лавры, тут и повстречалась с Марииной мамой.

Мария наша в Лавру ездит, чтобы Преподобный ей сережки подарил... Сняла с себя золотые капельки-огоньки. По благословению Преподобного. И нарушить то благословение Наталья не может.

Вот только уши у Марии не проколоты. И разрешить носить сережки в школу ее мама опасается. Оно и правда, рискованно. Пока раздумывали, как лучше поступить, позвонил иерей Максим, тот самый, чья матушка Наталья молилась Преподобному и пообещала пожертвовать дорогой подарок:

- Слушай, Мария, тут такое дело, - сказал серьезно. - Собор наш надо восстанавливать, работы непочатый край. Фрески требуют серьезной реставрации. Хочу тебя попросить помолиться, чтобы Господь дал нам силы для работы во славу Божию. И как только фрески восстановим, так сразу и благословляю тебя носить сережки. Согласна?

- Как благословите, отец Максим, - смиренно ответила раба Божия Мария.

Она очень хочет, чтобы это произошло поскорее. И каждый вечер встает на молитву перед иконой преподобного Сергия, кладет земные поклоны и просит, и надеется, и верит. А собор-то называется Троицкий. И в этом тоже рельефно просматривается чудный Промысл Божий. Преподобный Сергий, служитель Святой Троицы от рождения своего до блаженной кончины. Его молитвами живут и крепнут все монастыри и храмы России. И этот не оставит он без своего духовного окормления, тем более что есть особая молитвенница за этот храм, маленькая девочка с красивым именем Мария. Черноглазая Дюймовочка, которой очень будут к лицу сережки из самого чистого на свете золота.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

89

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Глава из биографической книги
"ОТЕЦ АРСЕНИЙ"

«ГДЕ ДВОЕ ИЛИ ТРОЕ СОБРАНЫ ВО ИМЯ МОЕ»

В одну из зим поступил с этапа в барак юноша лет двадцати трех, студент, осужденный на 20 лет по 58-й статье. Лагерной житейской премудрости еще в полной мере не набрался, так как сразу после приговора попал из Бутырок в «особый».
Молодой, зеленый еще, плохо понимавший, что с ним произошло, попав в «особый», сразу столкнулся с уголовниками. Одет парень был хорошо, не обносился еще по этапам, увидели его уголовники во главе с Иваном Карими решили раздеть. Сели в карты играть на одежду парня. Все видят, что разденут его, а сказать никто ничего не может, даже Сазиков не смел нарушить Лагерную традицию. Закон – на «кон» парня поставили – молчи, не вмешивайся. Вмешался – прирежут.
Те из заключенных, кто долго по лагерям скитался, знали, что если на их барахло играют, сопротивляться нельзя – смерть.
Иван Карий всю одежду с парня выиграл, подошел к нему и сказал: «Снимай, дружок, барахлишко-то».
Ну и началось. Парня Алексеем звали, не понял сперва ничего, думал, смеются, не отдает одежду. Иван Карий решил для барака «комедию» поставить, стал с усмешкой ласково уговаривать, а потом бить начал. Алексей сопротивлялся, но уже теперь барак знал, что парень будет избит до полусмерти, а может быть, и забит насмерть, но «концерт» большой будет.
Затаились, молчат все, а Иван Карий бьет и распаляется. Алексей пытается отбиться, да где там, кровь ручьем по лицу течет. Уголовники для смеха на две партии разделились, и одна Алексея подбадривает.
Отец Арсений во время «концерта» этого дрова около печей укладывал в другом конце барака и начала не видел, а тут подошел к крайней печке и увидел, как Карий студента Алешку насмерть забивает. Алексей уже только руками закрывается, в крови весь, а Карий озверел и бьет и бьет. Конец парню.
Отец Арсений дрова молча положил перед печью и спокойно пошел к месту драки и на глазах изумленного барака схватил Карего за руку, тот удивленно взглянул и потом от радости даже взвизгнул. Поп традицию нарушил, в драку ввязался. Да, за это полагалось прирезать. Ненавидел Карий о. Арсения, но не трогал, барака боялся, а тут законный случай сам в руки идет.
Бросил Карий Алешку бить и проговорил: «Ну, поп, обоим вам конец, сперва студента, а потом тебя».
Заключенные растерялись. Вступись – все уголовники, как один, поднимутся. Карий нож откуда-то достал и бросился к Алешке.
Что случилось? Никто толком понять не мог, но вдруг всегда тихий, ласковый и слабый о. Арсений выпрямился, шагнул вперед к Карему и ударил его по руке, да с такой силой, что у того нож выпал из руки, а потом оттолкнул Карего от Алексея. Качнулся Карий, упал и об угол нар разбил лицо, и в этот момент многие засмеялись, а о. Арсений подошел к Алексею и сказал: «Пойди, Алеша, умойся, не тронет тебя больше никто», – и, будто бы ничего не случилось, пошел укладывать дрова.
Опешили все. Карий встал. Уголовники молчат, поняли, что Карий свое «лицо потерял» перед всем бараком.
Кто-то кровь по полу ногой растер, нож поднял. У Алешки лицо разбито, ухо надорвано, один глаз совсем закрылся, другой багровый. Молчат все. Несдобровать теперь о. Арсению и Алексею, прирежут уголовники. Обязательно прирежут.
Случилось, однако, иначе. Уголовники поступок о. Арсения расценили по-своему, увидев в нем человека смелого и, главное, необыкновенного. Не побоялся Карего с ножом в руках, которого боялся весь барак. Смелость уважали и за смелость по-своему любили. Доброту и необыкновенность о. Арсения давно знали. Карий к своему лежаку ушел, с ребятами шепчется, но чувствует, что его не поддержат, раз сразу не поддержали.
Прошла ночь. Утром на работу пошли, а о. Арсений делами по бараку занялся: топит печи, убирает, грязь скребет.
Вечером заключенные пришли с работы, и вдруг перед самым закрытием барака влетел с несколькими надзирателями начальник по режиму.
rref();lref();«Встать в шеренгу», – заорал сразу. Вскочили, стоят, а начальник пошел вдоль шеренги, дошел до о. Арсения и начал бить, а Алексея надзиратели из шеренги выволокли.
«За нарушение лагерного режима, за драку попа 18376 и Р281 в холодный карцер № 1, на двое суток, без жратвы и воды», – крикнул начальник.
Донес, наклепал Карий, а это среди уголовников считалось самым последним, позорным делом.
Карцер № 1 – небольшой домик, стоящий у входа в лагерь. В домике было несколько камер-одиночек и одна камера на двоих, с одним узким лежаком, вернее – доской шириною сантиметров сорок. Пол, стены, лежак были сплошь обиты листовым железом. Сама камера была шириной не более трех четвертей метра, длиной два метра.
Мороз на улице тридцать градусов, ветер, дышать трудно. На улицу выйдешь – так сразу коченеешь. Поняли заключенные барака – смерть это верная. Замерзнут в карцере часа через два. Наверняка замерзнут. При таком морозе в этот карцер не посылали, при пяти-шести градусах, бывало, посылали на одни сутки. Живыми оставались лишь те, кто все двадцать четыре часа прыгал на одном месте. Перестанешь двигаться – замерзнешь, а сейчас минус тридцать. Отец Арсений старик, Лешка избит, оба истощены.
Потащили обоих надзиратели. Авсеенков и Сазиков из строя вышли и обратились к начальнику: «Гражданин начальник! Замерзнут на таком морозе, нельзя их в этот карцер, умрут там». Надзиратели наподдали обоим так, что от одного барака до другого очумелыми летели.
Иван Карий голову в плечи вобрал и чувствует, что не жилец он в бараке, свои же за донос пришьют.
Привели о. Арсения и Алексея в карцер, втолкнули. Упали оба, разбились, кто обо что. Остались в темноте. Поднялся о. Арсений и проговорил: «Ну! Вот и привел Господь вдвоем жить. Холодно, холодно, Алеша. Железо кругом».
За дверью громыхал засов, щелкал замок, смолкли голоса и шаги, и в наступившей тишине холод схватил, сжал обоих. Сквозь узкое решетчатое окно светила луна, и ее молочный свет слабо освещал карцер.
«Замерзнем, о. Арсений, – простонал Алексей. – Из-за меня замерзнем. Обоим смерть, надо двигаться, прыгать, и все двое суток. Сил нет, весь разбит, холод уже сейчас забирает. Ноги окоченели. Так тесно, что и двигаться нельзя. Смерть нам, о. Арсений. Это не люди! Правда? Люди не могут сделать того, что сделали с нами. Лучше расстрел!»
Отец Арсений молчал. Алексей пробовал прыгать на одном месте, но это не согревало. Сопротивляться холоду было бессмысленно. Смерть должна была наступить часа через два-три, для этого их и послали сюда.
«Что Вы молчите? Что Вы молчите, о. Арсений?» – почти кричал Алексей, и, как будто пробиваясь сквозь дремоту, откуда-то издалека прозвучал ответ:
«Молюсь Богу, Алексей!»
«О чем тут можно молиться, когда мы замерзаем?» – проговорил Алексей и замолчал.
«Одни мы с тобой, Алеша! Двое суток никто не придет. Будем молиться. Первый раз допустил Господь молиться в лагере в полный голос. Будем молиться, а там воля Господня».
Холод забирал Алексея, но он отчетливо понял, что сходит с ума о. Арсений. Тот, стоя в молочной полосе лунного света, крестился и вполголоса что-то произносил.
Руки и ноги окоченели полностью, сил двигаться не было. Замерзал. Алексею все стало безразлично.
Отец Арсений замолк, и вдруг Алексей услышал отчетливо произносимые о. Арсением слова и понял: это молитва.
В церкви Алексей был один раз из любопытства. Бабка когда-то его крестила. Семья неверующая, или, вернее сказать, абсолютно безразличная к вопросам религии, не знающая, что такое вера. Алексей – комсомолец, студент. Какая могла быть здесь вера?
Сквозь оцепенение, сознание наступающей смерти, боль от побоев и холода сперва смутно, но через несколько мгновений отчетливо стали доходить до Алексея слова: «Господи Боже! Помилуй нас грешных, Многомилостиве и Всемилостиве Боже наш, Господи Иисусе Христе, многия ради любве сшел и воплотился еси, яко да спасеши всех. По неизреченной Твоей милости спаси и помилуй нас и отведи от лютыя смерти, ибо веруем в Тя, яко Ты еси Бог наш и Создатель наш...» И полились слова молитвы, и в каждом слове, произносимом о. Арсением, лежала глубочайшая любовь, надежда, упование на милость Божию и незыблемая вера.
Алексей стал вслушиваться в слова молитвы. Вначале смысл их смутно доходит до него, было что-то непонятное, но, чем больше холод охватывал его, тем отчетливые осознавал он значение слов и фраз. Молитва охватывала душу спокойствием, уводила от леденящего сердце страха и соединяла со стоящим с ним рядом стариком – о. Арсением.
«Господи Боже наш Иисусе Христе! Ты рекл еси пречистыми устами Твоими, когда двое или трое на земле согласятся просить о всяком деле, дано будет Отцом Моим Небесным, ибо где двое или трое собраны во Имя Мое, там и Я посреди них...» И Алексей повторял: «... дано будет Отцом Моим Небесным, ибо где двое или трое собраны во Имя Мое, там и Я посреди них...»
Холод полностью охватил Алексея, все застыло в нем. Лежал ли, сидел на полу, или стоял, он не сознавал. Все леденело. Вдруг наступил какой-то момент, когда карцер, холод, оцепенение тела, боль от побоев, страх исчезли. Голос о. Арсения наполнял карцер. Да карцер ли? «Там Я посреди них...» Кто же может быть здесь? Посреди нас. Кто? Алексей обернулся к о. Арсению и удивился. Все кругом изменилось, преобразилось. Пришла мучительная мысль: «Брежу, конец, замерзаю».
Карцер раздвинулся, полоса лунного света исчезла, было светло, ярко горел свет, и о. Арсений, одетый в сверкающие белые одежды, воздев руки вверх, громко молился. Одежды о. Арсения были именно те, которые Алексей видел на священнике в церкви

Слова молитв, читаемые о. Арсением, сейчас были понятны, близки, родственны – проникали в душу. Тревоги, страдания, опасения ушли, было желание слиться с этими словами, познать их, запомнить на всю жизнь.
Карцера не было, была церковь. Но как они сюда попали, и почему еще кто-то здесь, рядом с ними? Алексей с удивлением увидел, что помогали еще два человека, и эти двое тоже были в сверкающих одеждах и горели необъяснимым белым светом. Лиц этих людей Алексей не видел, но чувствовал, что они прекрасны.
Молитва заполнила всё существо Алексея, он поднялся, встал с о. Арсением и стал молиться. Было тепло, дышалось легко, ощущение радости жило в душе. Все, что произносил о. Арсений, повторял Алексей, и не просто повторял, а молился с ним вместе.
Казалось, что о. Арсений слился воедино со словами молитв, но Алексей понимал, что он не забывал его, а все время был с ним и помогал ему молиться.
Ощущение, что Бог есть, что Он сейчас с ними, пришло к Алексею, и он чувствовал, видел своей душой Бога, и эти двое были Его слуги, посланные Им помогать о. Арсению.
Иногда приходила мысль, что они оба уже умерли или умирают, а сейчас бредят, но голос о. Арсения и его присутствие возвращали к действительности.
Сколько прошло времени, Алексей не знал, но о. Арсений обернулся и сказал: «Пойди, Алеша! Ложись, ты устал, я буду молиться, ты услышишь». Алексей лег на пол, обитый железом, закрыл глаза, продолжая молиться. Слова молитвы заполнили все его существо: «... согласятся просить о всяком деле, дано будет Отцом Моим Небесным...» На тысячи ладов откликалось его сердце словам: «... Собраны во Имя Мое...» «Да, да! Мы не одни!» – временами думал Алексей, продолжая молиться.
Было спокойно, тепло, и вдруг откуда-то пришла мать и, как это еще было год тому назад, закрыла его чем-то теплым. Руки сжали ему голову, и она прижала его к своей груди. Он хотел сказать: «Мама, ты слышишь, как молится о. Арсений? Я узнал, что есть Бог. Я верю в Него».
Хотел ли он сказать или сказал, но мать ответила: «Алешенька! Когда тебя взяли, я тоже нашла Бога, и это дало мне силы жить».
Было хорошо, ужасное исчезло. Мать и о. Арсений были рядом. Прежде незнакомые слова молитв сейчас обновили, согрели душу, вели к прекрасному. Необходимо было сделать все, чтобы не забыть эти слова, запомнить на всю жизнь. Надо не расставаться с о. Арсением, всегда быть с ним.
Лежа на полу у ног о. Арсения, Алексей слушал сквозь легкое состояние полузабытья прекрасные слова молитв. Было беспредельно хорошо. Отец Арсений молился, и двое в светлых одеждах молились и прислуживали ему и, казалось, удивлялись, как молится этот человек. Сейчас он уже ничего не просил у Господа, а славил Его и благодарил. Сколько времени продолжалась молитва о. Арсения и сколько времени лежал в полузабытьи Алексей, никто из них не помнил.
В памяти Алексея осталось только одно: слова молитв, согревающий и радостный свет, молящийся о. Арсений, двое служащих в одеждах из света и огромное, ни с чем не сравнимое чувство внутреннего обновляющего тепла.
Били по дверному засову, визжал замерзший замок, раздавались голоса. Алексей открыл глаза. Отец Арсений еще молился. Двое в светлых одеждах благословили его и Алексея и медленно вышли. Ослепительный свет постепенно исчезал, и наконец карцер стал темным и по-прежнему холодным и мрачным.
«Вставайте, Алексей! Пришли», – сказал о. Арсений. Алексей встал. Входили начальник лагеря, главный врач, начальник по режиму и начальник «особого отдела» Абросимов. Кто-то из лагерной администрации говорил за дверью: «Это недопустимо, могут сообщить в Москву. Кто знает, как на это посмотрят. Мороженые трупы – не современно».
В карцере стояли: старик в телогрейке, парень в разорванной одежде и с кровоподтеками и синяками на лице. Выражение лиц того и другого было спокойным, одежда покрылась толстым слоем инея.
«Живы? – с удивлением спросил начальник лагеря. – Как вы тут прожили двое суток?»
«Живы, гражданин начальник лагеря», – ответил о. Арсений.
Стоящие удивленно переглянулись.
«Обыскать», – бросил начлага.
«Выходи», – крикнул один из пришедших надзирателей.
Отец Арсений и Алексей вышли из карцера. Сняв перчатки, стали обыскивать. Врач также снял перчатку, засунул руку под одежду о. Арсения и Алексея и задумчиво, ни к кому не обращаясь, сказал: «Удивительно! Как могли выжить! Действительно, теплые».
Войдя в камеру и внимательно осмотрев ее, врач спросил: «Чем согревались?» И о. Арсений ответил: «Верой в Бога и молитвой».
«Фанатики. Быстро в барак», – раздраженно сказал кто-то из начальства. Уходя, Алексей слышал спор, возникший между пришедшими. Последняя фраза, дошедшая до его слуха, была: «Поразительно! Необычный случай, они должны были прожить при таком морозе не более четырех часов. Это поразительно, невероятно, учитывая 30-градусный мороз. Вам повезло, товарищ начальник лагеря по режиму! Могли быть крупные неприятности».
Барак встретил о. Арсения и Алексея, как воскресших из мертвых, и только все спрашивали: «Чем спасались?» – на что оба отвечали: «Бог спас». Ивана Карего через неделю перевели в другой барак, а еще через неделю придавило его породой. Умирал мучительно. Ходили слухи, что своя же братва помогла породе придавить его.
Алексей после карцера переродился, он привязался к о. Арсению и всех, находившихся в бараке, расспрашивал о Боге и о православных службах.
Записано со слов Алексея и некоторых очевидцев, живших в том же бараке.

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0

90

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

Калямка

http://www.pravmir.ru/wp-content/uploads/2012/01/svecha.jpg

— Ну-ка, все быстро за стол, — сказала мама.

И дети, толкаясь, как утята, весело вбежали в столовую. Их было шестеро, они только что все вместе пришли с гулянья, светясь пунцовыми с мороза щечками. С кухни сладко пахло рождественским пирогом и яблочными пастилками. Жарко топилась печка. Но пирог будет завтра, а пока перед каждым из них поставили картофельную запеканку и разлили по кружкам кисель. Все сидели за одним длинным столом, покрытым бабушкиной скатертью с вышитыми по краю серебряными рыбками. Самыми шумными и говорливыми были тройняшки — Сашок, Тимоня и Лерочка, — с большими мамиными глазами и какие же лобастики, как их папа. Сидели в одинаковых платьицах смешливые сестры-близняшки Тося и Фрося, — дети маминой подруги из Рязани.

Самым младшим из них был лопоухий приемыш детдомовец, любивший разговаривать сам с собой. Все звали его Калямка. Из детского дома его привезли совсем маленьким, едва умевшим ходить. Потом он долго болел ветрянкою и краснухой; было в его судьбе еще несколько тревожных моментов: падал с лестницы, два раза тонул, изображая из себя великого пловца и ныряльщика, отмораживал уши, а один раз упал в костер, попятившись от летучей мыши. Теперь вот сидит, уминая за обе щеки запеканку, но больше прислушиваясь к тому, о чем секретничали девчонки.

— Кому еще грибной подливы? — спрашивала всех няня Зоя.

— Какие у нас там грибы-то в Рязани? — сказал папа, поглядывая на Тосю и Фросю.

— А у нас в Рязани грибы с глазами, — тут же ответила Фрося.

— Их едят, а они глядят, — добавила Тося под общий смех.

Папе очень нравилась эта поговорка в исполнении сестер-близняшек и всякий раз он от души смеялся.

— Ну что ты, как маленький, — говорила мама.

Ребята сразу начали представлять себя грибами и показывать, какими глазами они глядят.

— А теперь давайте аккуратно все доедим, — сказал папа серьезным голосом, — мы это сделаем, чтобы не обидеть няню Зою и маму, которые готовили нам эти вкусности, когда мы с вами кувыркались на снежной горке.

Дети поужинали и побежали в детскую смотреть по телевизору вечернюю сказку, рассаживаясь кто на полу, кто на мячике, кто на любимой скамеечке, — то замолкая, то звеня голосками. И было им беззаботно и хорошо, потому что все они были любимы.

После мультика полагалось чистить зубы и спать. Но пока их никто не звал. Мальчишки принялись рисовать и играть в солдатики. А девочки отошли в уголок к большому аквариуму и Калямке снова послышался таинственный Лерочкин говорок:

— … он находится у него… надо только обязательно загадать все, что ты хочешь и это все сбудется. Правда!

— У кого это «у него»? — шепотом спросил у себя Калямка, и пожал плечами.

Он придвинулся поближе к девчонкам.

— А ты точно знаешь, что у него? — спросила Тося

— Точно. Про это в одной книжке написано, — ответила Лерочка.

Девочки повернулись к окну и заглянули за занавеску.

— Надо, чтобы мальчишки не догадались, а то они первые возьмут. — услышал Калямка и подошел еще ближе.

— Калямка подслушивает! — обернувшись воскликнула Фрося.

— Как тебе не стыдно шпионить за нами, Калямка? — сказали ему. — Иди лучше играй в свои машинки, понял?

Калямка понял, что ж тут не понимать. За окном-то был их детский дворик с тремя высокими туями, которых всегда наряжали под Новый год. Под одной из них стоял старый-престарый дед Мороз, с облупившимся носом и выпавшими бровями…

Вошла мама и сказала всем чистить зубы. Через полчаса везде погасили свет, кроме кухни и папиного кабинета. Дети лежали в своих кроватках, о чем-то думая, да так потихоньку и отлетали со своими думками в легкий, как облако, сон. Но Калямка не спал. Он ждал, когда все заснут и мама, поцеловав каждого из них в макушку, закроет дверь.

— А если выбежит собака, тогда я покормлю ее своим печеньем, и она не станет меня кусать… — накрывшись одеялом разговаривал с собой Калямка.

Если честно, то он немного побаивался деда Мороза. Какой-то он загадочный этот дед. Калямка и раньше нет-нет, да и обращал на него внимание. И в то же время, ему никогда не приходило в голову смеяться над ним, хоть он уже и перерос его на целую варежку. Все же оставалось в нем какая-то тайна, ведь он был старше всех в доме. Говорят, его впервые видели здесь еще до войны.

Как только мама ушла, он встал, кое-как оделся и вышел из спальни. Проскользнул на цыпочках мимо кухни…

Он появился во дворе в своей лохматой ушанке, шубейке и в валенках на босу ногу, и направился прямо к туе, не подозревая о том, что папа с мамой наблюдают сейчас за ним из окна.

— Ну, вот куда его понесло? — спросила мама.

— Сейчас все узнаем, — ответил папа.

Калямка дошел до туи и тотчас увидел под ней покрытого инеем деда Мороза. В одной руке, вместо посоха, держал он обломок от лыжной палки. Калямку же интересовало то, что было у деда в другой руке. А в ней сжимал он полинявший от времени, с едва заметными звездочками, полотняный мешочек, уцелевший за столько лет, в который еще никто никогда не заглядывал. Заветный мешочек! Именно там, если верить Лерочке, находился волшебный стеклянный шарик. Его надо было достать, зажать крепко в руке, потом поднести к губам — чтобы никто не слышал — и рассказать ему о том, что ты хочешь. Еще нужно было закрыть глаза, чтобы потом увидеть, что все исполнилось. Дед смотрел на Калямку, словно ждал этой минуты всю свою жизнь, и лицо его, с облупившимся носом, без косматых седых бровей, выглядело беспомощными и жалким.

— Отдай мне его, пожалуйста, — попросил Калямка и потянул за мешочек.

Но дед вцепился в него не на шутку. Без борьбы не отнять.

— Ну, отдай… ну, отдай, — повторял Калямка, выдирая его из слабеющей хватки деда.

Во что бы то ни стало ему нужно было завладеть этим мешочком, потому что у каждого уважающего себя человека обязательно найдется самая большая мечта или, по крайней мере, какое-нибудь самое сильное в мире желание, которое непременно должно исполниться.

— Что он там делает? — спросила мама.

Калямка, затаив дыхание, рылся в мешочке, доставая оттуда какие-то бумажки, тряпочки… потом пошли опилки… Шарика не было.

— Ничего не понимаю, — сказал мама, — зачем он это сделал?

Калямка стоял в кругу просыпанных им опилок, и задрав голову, смотрел на небо. Он не кричал и не плакал, смотрел удивленно… И небо смотрело на него, необъятное и живое… И никто бы не решился сказать, что он понял в тот миг или что открылось ему. Но он засмеялся…

— Нет, я больше так не могу, я пойду к нему, — сказала мама.

— Постой, постой, — сказал папа, и тоже посмотрел на небо, — не надо ему мешать.

Через много лет, перед самой смертью, Николай Сергеевич вдруг вспомнит об этом. Вспомнит настолько свежо и сильно, что это взволнует его. Что же случилось с ним, с тем мальчишкой, который стоял, глядя в небо, онемев от обиды? Почему он не заплакал тогда, ведь он так обманулся в своей надежде? Что-то не дало ему заплакать. И даже больше…

Он уронит в подушки свою белую голову с резко очерченной тенью в висках и глазницах, смежит веки.

И снова всплывет перед ним необъятное небо, и снова заполнит его всего своей непостижимой отеческой нежностью…

— Да, именно так, только это! — скажет он, улыбнувшись. — Всё пустяки… Только так, только это!

Максим Яковлев

http://proza-pravoslavie.narod.ru/z_linia.gif

0


Вы здесь » БогослАвие (про ПравослАвие) » ПОЛЕЗНЫЙ АРХИВЧИК!! » Читальный зал.