sberex.ru -
Вверх страницы

Вниз страницы

БогослАвие (про ПравослАвие)

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » БогослАвие (про ПравослАвие) » ПОЛЕЗНЫЙ АРХИВЧИК!! » Пасхальные рассказы, стихотворения, новеллы ( читальный зал )


Пасхальные рассказы, стихотворения, новеллы ( читальный зал )

Сообщений 1 страница 30 из 87

1

Приношу извинения, если тема не в том разделе:) и не совсем вовремя:)
Возможно, будет кому-либо благопотребна:)
Большинство рассказов нет в сети :), да и некоторые сайты по ссылкам бывают тяжелы с лимитным инетом:)

Из дневников Бориса Шергина.

http://s46.radikal.ru/i112/1005/50/9a7419289e55.jpg

10 февраля 1943 года.

Нам, странникам, ступающим по святой земле Великого поста, прежде чем войти в Иерусалим Святой Пасхи Христовой, отверзает Церковь благословенные врата Назарета, града Благовещения. Прежде чем насладиться пасхальным пиром веры, мы вкушаем веселящую празднственную чашу Благовещения.

" Христос воскресе !" - И этим сказано все.
Жизнь полна смысла. Пасха Христова, " Христос воскресе " - это семя вечной радости, которое носит в сердце Русь святая, это никогда не гаснущая искра Радости Единственной.

Записи 1946 года.

6 апреля Великий Пяток.

Еще молчит всякая плоть человека и стоит со страхом и трепетом: спит во гробе Начальник жизни. Но скоро, скоро все исполнится света: небо и земля, и преисподняя. Воссияет свет, паче грозы и молний; свет Воскресения Христова облистает мир. И услышим вечно желанное, вечно любимое:" Христос воскресе из мертвых... " Вера Христова, сокровище и счастье наше! От дней младенчества и до старости нет вести радостнее, нет песни прекраснее, нету словес более дивных, как: " Христос воскресе из мертвых ". Помню завещание материнское: " Сие слово непрестанно припевай, дитя, душе своей ". Ребята на улице окликают меня " дедушкой ". Но как у дитяти ликовало мое сердце о радости Воскресения, так и теперь у старика сладко трепещет - Христос Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ!... И с этой радостью умру, и знаю, что в вечность перейдет эта радость, радость Пасхи.
Светозарная ночь наступает, светоносного дня провозвестница...

11 апреля.

Звенит где - то сладкогласная весенняя свирель: " Днесь всяка тварь веселиться и радуется..." Журчат ручьи, разлилися реки, и глядится в воды тихое небо - Христос воскресе!
Так же, как вот не вынесешь ног, не урвешься из этого кирпича, из - под этого булыжника, так и расслабленную душонку свою, худенькую мысль нет сил послать, как сокола, чтоб уловили голубицу - Воскресение!

Радость Воскресения, голубица, криле имуща златые, летает во вселенской широте, во всемирной высоте, и мне -ка нечем ее зачалить. Ни поймать, ни рядом полетать. Мысли моей, желания сердечного полет - не больше воробьиного: с дороги да на крышу.
Говорят: собором и лукавого поборем. А вот и у службы церковной мнится мне не собор, а толпа. Крестятся, как и я, поют то же, что и я. Рядом стоим, теснимся, а не единым сердцем, не едиными усты...Будто в трамвае стоим, толкни кого - сразу заругается. Возлюбим друг друга да единомыслием исповедуем Воскресшего. А мы всяк по себе.Поют о радости сейчас. Всякое слово пасхальной службы - свет и радость. А сейчас в людях нету радости соборной. Пришли на собор - значат, хотят радости Воскресения, а открыто ли сердце во еже " друг друга обымем "?
Мне б хотелось где - то меж Хотьковом и Троицей тихонечко брести... Речки там разлились, тишина стоит, только потоки инде светло шумят. Радонежские холмы в золотистой прошлогодней травке - отаве, тоненькие беленькие березки, тихое небо.... Христос воскресе и мертвых, смертию смерть поправ... И не наглядишься досыта на небо, сияющее жемчужными облаками и тишиною своей паче всех человеческих гимнов глаголющее: " Христос воскресе из мертвых! " А в толпе городской человек сирота Там, над холмами и долами радонежской земли, в благодатные дни Светой недели может твое сердце коснуться Руси святой и как птичку вешнюю уловить радость Воскресения Христова.
Говорят: счастье в нас, а не вокруг нас.
Да. Но бывает - задохнется радость твоя в городском - то гаме и лязге, в пустошном балоболе. Ведь Пасха, а все, все только пыль взбивают словом и делом... Церковь Живого Бога - в прекрасной " пустыни ", где живут березки, где золотится вербочка, где тихое небо сказывает сердцу радость неизглаголанную.

12, 13 апреля.

Неиссчетным светом исполнен пасхальный канон. Что есть тот свет7 О Пасхе и ночь является светозарна и светоносна. Что Христосовой ночи светлее? Ночь Христова Воскресения светлее солнца. В каноне поется : " Ныне вся исполнишася света: небо, и земля, и преисподняя ". Таков же поток света льет Пасха Христова во внутреннего человека, в наш разум, в наши мысли, в наше сердце, в наше сознание, в мироощущение наше. Но повседневный, пожизненный грех, слабая жизнь, праздность, уныние наращивает коросту на душе человека, крылатый разум превращает в будничный убого практический рассудок, сердце ничего не умеет, кроме как " сердится "... Мы настолько ослабли духом, что уже не в силах осознать, что смерть побеждена, что человек предназначен к иному пребыванию. Очи наши одряхлели и не видят, что " жизнь вся исполнишася света ".Мы, как немыслимые свиньи ули из царства, побрели искать, где погрязнее. Не наше дело стало, что слава Воскресения воссияла на Церкви...
Пасха ныне, Пасха Господня, Пасха! "Днесь всякая тварь веселится и радуется! " Слышь - ка, Церковь Вселенская поет : " Утреннюю, утреннюю, глубоку... " Еще ночь, еще храпит вексей, а уж несут миро жены богомудрые. Воспряну и я, побежу поклониться Живому Богу! Я крещен:не диво мне крылья расправить да порхнуть туда, где смерти празднуют умерщвление, адово разрушение, иного жития, вечного, начало. Только вслушайся, только приникни слухом - то внутренним - паче грома вечное благовестие услышишь, торжественный оный зов учуешь: " Да празднует убо вся тварь !" Вся тварь празднует Пасху Таинственную, мыли мертвыми останемся.

15 апреля.

В Пасху, в Христову ночь, когда еще горят в куполе неба звезды, но уже золотится восток зарею светлого Воскресения, в этот час на всех языках мира возглашается вечное и радостное благовестие всему миру: " Все через Христа начало быть, и без Него ничто же быть, еже бысть Во Христе жизнь, и эта жизнь есть свет миру и человеку. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его..." Христос есть жизнь вечная, вечное спасение, вечный путь и вечная истина.

16 апреля.

Удивительны эти евангельские рассказы у Иоанна, у Луки о явлениях Воскресшего из мертвых Господа. Все исполнено воздуха и какого - то утреннего ветра, утренней свежести.
Господь явился мироносицам и Магдалине " зело рано ", "утру глубоку ", а потом наступает эта дивная лазурь, этот свежий ветер, этот воздух морского берега, черных вершин - эти рассказы о явлениях Христа по Воскресении.Путь в Эммаус, явление на море Тивериадском... Белые пески, плеск волн, утренний ветер. Галические рыбаки - апостолы тянут морскую сеть. Начало брезжить утро, вот рыбаки видят, что на берегу стоит Некто Светлый и ветер треплет воскрылия Его одежды. Доносится с берега и голос НЕзнакомца, повелевающий закинуть сеть еще раз. Тогда Иоанн, самый юный из рыбаков, узнал Учителя и закричал : " Это Господь ! " И Петр не стал ждать, пока остальные доправят к берегу тяжелый кораблец. Где ждать! Сердце - то Петрово петухом запело, только не тем петухом, что на дворе у Каиафы. В море Петр - то бросился, плавью берега достал да и палк ногам Любимого - то... А на бережку костер, дымок белый стелется. Опять в Эммаус двое идут и Третий с ними, Неузнанный. А кругом - то утро Воскресения. Над широкой долиной купол небесный, лазурь бездонная, жаворонки звенят. И сердца горят восторгом у двоих- то, Третьего слушаючи, а не могут Его узнать. И язвы гвоздинные небось видят на пречистых руках и ногах, а - " удержанны очи "... О, вечная юность, вечное возрождение, вечная благодатная сила, вечное светлое могущество, вечное существование и пребывание евангельских событий! Евангельские события, явления, словеса и благостные дела Сына Божия - весна, вечно благоухающая, это цветы неувядаемые, непрестанно сияющие, солнце немеркнущее, обновляющее душу твою и мою, и всего рода человеческого.
Евангельские события, вот хотя бы эти светлые и простые рассказы о явлениях Христа по Воскресении, из слова в слово, из буквы в букву имеются записанными и на пергаментах по - гречески, римски, словенски, и на бумаге. Вот Четвероевангелие десятого века, а вот - двенадцатого. У меня на руках Тетроевангелие времн Михаила Феодоровича. Но не в письменах, не в строках и буквах, не в дате написания или издания дело. Евангелие живо и живет вне буквы, вне записи и книги. Всякое слово и деяние, запечатленное евангелистами, настолько чудодейственно и благодатно, что и помимо того, что Евангелие собрано в книгу, оно несказанным, неизреченным, неизъяснимым образом и делом живет во вселенной... Вот также, как весенний ветер носится над землею, также оно струит юное, живое благоухание, как эти весенние, только что распустившиеся листочки берез, душистых тополей.
Утром открою оконце, и в мой подвал глянет вечное светлое небо. Открою страницу Евангелия, отсюда в дряхлеющую, убогую мою душу начнет струиться весна вечной жизни...

Записи 1968 года.

Тысячи людей, заполняющих площади и проулки, переполняющие церковь в Христову ночь, не свидетельствуют ли о том, что Его лик светел на Руси.Возьми крест, падай под тяжестью его, да опять неси. Гляди, впереди тебя на Голгофу и идет Сам Христос.
Человеку, взыскующему Христа, суждено претерпеть и Голгофу. И тогда наступит Воскресение. Еще здесь, на земле. Тогда еще, когда ты в теле, в плоти, найдет тебя Пасха Великая. Когда откроются у тебя очи и слухи сердечные, тогда в Пасхальную ночь узришь дивное ччудо Божие на Земле, узришь Христа, сияющего светом Воскресения. Ясно услышишь из уст Его слово, обращенное к тебе : " Радуйся ! " Ликуя и радуяясь, запоешь победную песнь: " Христос воскресе из мертвых "

0

2

Дмитрий Лепешев. Пасха на Афоне

http://i078.radikal.ru/1005/c3/272dd9f5abfa.jpg

1997 год. Утреня Великой Субботы с чином погребения Спасителя закончилась в Дионисате (монастырь на юго-западе Святой Горы) еще до рассвета, а потому у нас осталось несколько часов на сон. Вернувшись из храма по узенькой петляющей монастырской улочке на архондарик (гостиница для паломников), в предоставленную нам на ночь келлию, мы, кратко помолившись, распростерли наши изрядно уставшие (после почти суточного пешего перехода и ночной службы) тела на мягких постелях.
Через какое-то время мы были разбужены звуками била, сменившимися перезвоном колоколов. По афонскому обычаю звонить начали за полчаса до службы. Прочитав утренние молитвы, мы направили наши стопы в соборный храм монастыря, освященный в честь Рождества св. Иоан­на Предтечи.
Солнце уже взошло, и при утреннем свете мы лучше смогли рассмотреть собор, напоминающий снаружи вы­сокий четырехугольный столп. Внутри он был несколько тесен. Стены расписаны удивительными древними фрес­ками.
Часы вычитывались в притворе, причем центральные врата, ведущие из притвора в храм, были закрыты завесой. По прочтении часов завеса была отодвинута, и братия начала чинно входить в церковь. Каждый занимал свою стасидию, пономари стали возжигать свечи. Началась ве­черня Великой Субботы. По святогорской традиции во время пения «Господи, воз'звах...» кандиловжигатели при помощи особых шестов раскручивали хорос (паникадило в виде большого обруча или колеса, на котором в ряд устанавливаются свечи), все свечи которого были заж­жены, что создало необычайно красивое зрелище. При этом диаконы совершали каждение ручными кадильни-цами-кацеями, увешанными позвонцами, которые ритмич­но позванивали в такт пению.
Несколько необычным нам показался сохранившийся на Афоне древний обычай, отраженный на иконах святых архидиаконов, покрывать диаконам плечи и левую руку особым праздничным платом-воздухом (поверх ораря).
Во время пения прокимна «Воскресни, Боже...» игумен стал осыпать пол лавровым листом из коробочки, пока церковь не покрылась сплошным благоуханным ковром. Во всех афонских храмах листы лавра оставались на полу и в день Пасхи, и в течение первых дней Светлой седмицы.
К сожалению, мы не смогли остаться в Дионисате на Божественную Литургию, так как хотели в этот день успеть засветло вернуться в Русский Пантелеймонов мо­настырь. Перед самым отъездом из обители нам, как гостям, разрешили поклониться частице Животворящего Креста Господня и мощам святых угодников, хранящимся в диаконнике соборного храма, а также одной из чудо­творных икон Похвалы Божией Матери.
Через полчаса мы уже окидывали с пристани про­щальным взглядом огромное лесистое ущелье неописуемой красоты, в устье которого на высоком скалистом камне притулился монастырь Дионисат, как бы нависающий над морем и похожий на средневековый замок. Чем-то до­машним и родным веяло от него.
Маленькое суденышко «Агиа Анна» доставило нас от арсаны (пристани) Дионисата до Дафни — главной афонской пристани. Откуда мы паромом добрались до арсаны Руссика, расположившегося на невысокой пологой скале самом берегу живописного залива. Прибыв в Пантелеймонов монастырь, мы даже успели на Литургию, так как богослужения в нем совершаются по особому святогорскому (византийскому) времени, тогда как жизнь Дионисата строится согласно времени гражданскому. Соверша­лась обедня во втором соборном храме монастыря — Покровском, находящимся над жилым братским корпусом, сразу после Литургии в монастырской трапезной всем нам предложили по «красовуле» вина и по несколько кусочков хлеба. Эта незатейливая и скудная трапеза показалась нам тогда почти пиром. Потом мы направились на архондарик, где посвятили оставшееся до праздничного боголужения время отдыху и подготовке к таинству Св.Причащения.
Пасхальная служба должна была совершаться в главном храме Руссика, построенном в византийском стиле и освященном в честь святого великомученика Пантелеимона. Туда мы и пришли за два часа до богослужения, дабы успеть исповедаться у духовника обители о. Макария.
По удару железного била в храме начали читать Деяния святых апостолов. Монах-уставщик время от времени подходил к кому-либо из находившихся в церкви, читавших правило и ожидавших исповеди, и просил сменить предыдущего чтеца. Так и каждый из нас сподобился прочитать по нескольку глав из книги Деяний. Братия и паломники все более и более заполняли собор. Удары большого монастырского колокола ознаменовывали начало предвоскресной службы. Иноки-пономари, возжегши свечи и лампады в больших подсвечниках, стали раздавать свечи всем находившимся в храме.
По окончании канона Волною морскою.,.», во время чтения пасхального слова святого Епифания Кипрского, все священнослужители стали входить в алтарь для облачения. В храме вновь были погашены все огни. На середину церкви вышли послушники с хоругвями и фонарями в руках. Вот закончилось чтение, бесшумно открылись Царские врата. Настоятель монастыря о. Иеремия, согбенный седовласый старец с возжженной свечой в руке, вышел из них с пением стихиры «Приидите, приимите свет...» Эту стихиру вслед за ним по одному разу пропели два хора. Духо­венство выходило из алтаря. В это время все молящиеся зажгли свои свечи от свечи отца настоятеля. Стоящие ближе передавали огонь стоящим дальше, и вскоре целое море огоньков разлилось по церкви. После этого с пением «Воскресение Твое, Христе Спасе» все вслед за священ­нослужителями стали выходить из храма. «Ангели поют на небесех...» — крестный ход медленно шел вокруг со­бора. «И нас на земли сподоби...» — слегка покачивались хоругви, трепетали на ветру огоньки свечей. «Чистым сердцем Тебе славити» — все остановились у закрытых дверей храма. Архидиакон возгласил: «И о сподобиться нам...», и настоятель начал читать воскресное Евангелие. Чтение продолжили другие священники, каждый по оче­реди прочитал по несколько стихов. Затем о. Иеремия, взяв кадило, трижды покадил Евангелие. Мерно звенели позвонцы на кадиле. Потом на минуту воцарилась полная тишина, все затаили дыхание. Даже ветер затих. Молча­ливо взирали с небес на землю звезды, казалось, вся вселенная замерла в ожидании... И вот:
— Слава Святей Единосущней Животворящей и
Нераздельней Троице...
— Аминь, — раздалось в ответ, и как будто исчезла
стена, отделяющая мир видимый, человеческий, от мира ангельского, век сей от века будущего.
— Христос воскресе из мертвых...
Слезы радости выступили на глазах у многих, и никто даже не пытался их сдержать.
И вдруг словно воздух сгустился, не стало слышно не только хора, но даже собственного голоса; низкий гул заполнил собою все и потряс землю — это ударил большой монастырский колокол. Старый греческий монах-отшельник, пришедший в Руссик на праздник, громко запел тропарь праздника по-гречески. По восточному обычаю хоругвеносцы стали вращать и раскачивать хоругви как знамена победы Христа над смертью.
«Христос Воскресе!» — «Воистину Воскресе!» — нес­лось в ночном воздухе. Двери собора отворились, людская река хлынула в храм, и нашему взору предстало потря­сающее зрелище, невольно слившееся в нашем восприя­тии с доносившимся до нашего слуха ликующим пасхаль­но-победным колокольным звоном: огромные возжженные паникадила буквально летали под потолком, вращаясь вокруг своей оси и раскачиваясь, подобно маятнику, из стороны в сторону — «крест-накрест». Хорос тоже был раскручен, и внутри его «летало» по кругу главное хра­мовое паникадило. Казалось, мы попали в какой-то иной мир, словно небо спустилось на землю, все светила пришли в движение и, охваченные пасхальной радостью, прослав­ляют Спасителя. У всех захватывало дух от увиденного, и многим, наверное, пришли на ум строки пасхального канона: «Небеса убо достойно да веселятся... Да празднует убо вся тварь восстание Христово...»
Началась пасхальная утреня. Канон пелся споро, но «на 19» — каждый ирмос, тропарь и катавасия повторя­лись по несколько раз. На шестой песни вместо каждения священник брызгал на молящихся розовой водой из небольшого сосуда. В конце утрени все христосовались. Сначала из алтаря вышел отец архимандрит, держа в руке малое напрестольное Евангелие, и встал на архиерейской кафедре, по древней традиции расположенной у правой храмовой колонны.
Затем вышел духовник, о. Макарий, с иконой Воскресение, поцеловал Евангелие, а настоя­тель — изнесенную икону, оба они похристосовались, и духовник встал в ближайшую к кафедре стасидию. Следом стали выходить и другие священники с иконами и мощевиками в руках, диаконы — с крестами и, таким же образом христосуясь с о. Иеремией, о. Макарием и друг с другом, заняли следующие стасидии. Следом — братия в порядке старшинства и, наконец, паломники. И так пока все не похристосовались. После этого настоятель читал «Слово на Пасху» святителя Иоанна Златоуста. Во время пения пасхальных часов кто-то из братии, по-видимому пономарь, трижды обходил вокруг собора, стуча в ручное деревянное било. Одновременно с ним звонари ударяли во все большие била и колокола.
На литургии пасхальное Евангелие читается на нес­кольких языках, и в связи с этим языки пламени свечей в хоросе и паникадилах напомнили невольно нам об огнен­ных языках Пятидесятницы. На Афоне, как на всем православном Востоке, Евангелие во время обедни чита­ется лицом к народу. Ектеньи об оглашенных были опу­щены, и почти сразу после Евангелия началась Херувим­ская песнь. Как выяснилось, это очень древняя церковная традиция: в первохристианские времена был обычай к Пасхе крестить всех Оглашенных, следовательно, ни ек­тенья, ни молитва о них, ни возгласы, требующие, чтобы они покинули храм, ни отдельные прошения и моления о верных не имели места. Во время Великого входа вновь раскачивались хорос и паникадила. Символ веры и «Отче наш» по греческому обычаю читались, а не пелись. «Ве­рую» читал на своем родном языке старый отшельник-грек, причем, когда он дошел до слов «и Воскресшаго в третий день по Писанием...», то особо выделил их, воз­высив голос.
Причащались в эту «всепразднственную и светозар­ную ночь» практически все находившиеся в храме. Спо­добились принять Святых Христовых Тайн и мы.
Свечи молящиеся не гасили до самого конца литургии. После же службы под звон колоколов все из храма направились в монастырскую трапезную. Возглавлял это пасхальное шествие отец настоятель в праздничной мантии и с жез­лом. После разговления все снова вернулись в собор, где, при ракачивании паникадил и хороса, было пропето мно­голетие о. Иеремии и всей братии.
После нескольких часов сна мы покинули Пантелей­монов монастырь и отправились в дальний путь по Святой Горе, по пасхальному Афону. Господь сподобил нас про­вести в этом уделе Своей Пречистой Матери всю Светлую Седмицу, пролетевшую словно один день, словно одно большое пасхальное богослужение.

0

3

Ф. Н. Глинка.

Чудо в Вифании.

http://s58.radikal.ru/i162/1005/55/3426ea3af99c.jpg

I

Три дня и три ночи
Слезящия очи
Тоскою полны
У Марфы и юной Марии.
Друзья созваны
На плач о жильце Вифании.
Уж Лазаря нет!
Радушнаго больше не стало:
Уж в грудь его смерти вонзилося жало,
Уж отдан последний, прощальный привет!
Раскрылась пещера, раскрылась могила,
И заперт в могиле мертвец.
Ни власть человека, ни сильнаго сила,
Ни громкие вопли сердец, —
Хоть вся бы земля завопила, —
Не вызовут к жизни могилы жильца!..
Уж к зеву пещеры придвинули камень,
И сжались от скорби сердца.
И гаснул и сгаснул надежды в них пламень,
И сестры, во брате утратив отца,
Уныньем уныл и,
Их слезы застыли
На синих ланитах лица...

II

Притихнул дом,
В цветущем вифанейском доле,
И на зеленом ближнем поле
Скруглился свежий холм.
Всходило солнце, заходило,
Все так же цвел миндальный лес,
Все так же утро золотило
Густое синево небес,
Главу роскошную Фавора
И смело взвившийся Сион...
Но крепок был в пещере сон:
Ничто не зажигало взора
Под гробовою пеленой...
Когда ж смолкали труд и бденье,
В глубокой тишине ночной,
И тени синия ложились чередой, —
Видали путники какое-то виденье,
Осеребренное луной,
Над той пещерой гробовой...
И пастырь стад ночных, порою, слышал пенье:
То песнь неслась тоскующей души,
Над голубой долиною, в тиши...

Песнь тоскующей

Цветет миндаль, благоухают розы
И вертоград;
И вертоград.
А мертвеца ни прелесть роз, ни слезы,
Не усладят!!.
Не усладят!!.
Ночной росой звездятся пышно
И виноград;
И виноград.
Но мертвеца ни жемчуг рос, ни слезы,
Не освежат!
Не освежат!..
На что ж — спустясь струистым перломутром
На водопад,
На водопад, —
Целует холм могилы братней — утро,
Не слышит брат!..
Не слышит брат!..
Одна, полна тоски и стона,
Под сводом горняго шатра,
Так дева юная Сиона,
Так пела — Лазаря сестра!..
Грустила она до денницы.
Былаго не зря впереди,
И слезы кропили ресницы,
И слезы кипели в груди!..

III

И чистая — из дум святых слитая,
И ясная — как палестинский день,
Она была — как тонких облак тень,
Как детских снов картина золотая:
И взор ея — был пылкий луч зарниц,
И небеса в очах ея светлели,
А на шелку темнеющих ресниц
Алмазы влажные теснясь горели.
А голос девы — был светлей цевниц!..
И вот одна — под свежими лесами —
В своей тоске, не всеми понятой,
Под тканию разсвета золотой,
Беседует Мария с небесами:
«Узел сомненья
Кто мне развяжет?
Кто, мудрый, скажет,
Что после тлень
Станется с братней душой?..
Что даст могила?
Мертвый покой...
Или, взяв крыла,
Вновь ожилой,
К синим ли высям эфира,
В ца'рство ли бури, в царство ли мира,
Голубем чистым, взлетит
Лазаря дух безтелесной?..
Вихрем ли бурным вскипит
Он в высоте поднебесной?..
Или над тихой, в полночь, водой
Будет светиться тихой звездой,
Тихо лучем нас лаская?!»...
Так вопрошала дева младая...

IV

Все еще полон гостей Лазаря дом вифанейский,
Все еще плачут о нем сестры и старцы Салима.
Кажется, с ними и дом-сирота без хозяина плачет...
Вдруг запестрело вдали, новыя лица мелькают:
Сонм благородных мужей идет к вифанскому дому.
В воздухе стройно меж них Муж рисовался Единый:
Плавно ступая, Он шел, мнилось, земли не касаясь:
Цвет полевой под Его легкой стопою не гаснул!..
Ткани лазурью обвитый, полем Он шел, как виденье...
Марфа к Марии бежит: «Здесь Он опять между нами.
Встань, о сестра! поспешим: идет к нам гость драгоценный.
Добрый Учитель идет!.. Встань же, омоем слезами
Ноги Его, и опять алавастр благовоннаго мура,
Тот алавастр золотой, длинно-шейный, сияющий ярко,
(Словно перл дорогой в разноцветных зарях и отливах)
Вылей весь на Его благородныя ноги... и также,
Как и тогда, их своими, сестра, оботри волосами:
О, блаженны власы, утиравшие ноги Святаго!
Я же устрою весь дом и трапезу... Он дивный, Он мощным.
Многое может... Как знать?»... «Поздно! — сказала Мария.
Лазарь — брат уж в гробу!» — «Нет! — отвечала ей Марфа.
Сердце во мне загорелось. Дивное чует, послушай:
Я, ведь, Его на пути встретила с словом: "Учитель!
Если б Ты был между нас, — брат наш не умер бы Лазарь!.
Знаю и то, что когда Ты попросишь у Бога, — получишь
Все, чего б у Него ни просил Ты". На это в ответ Он:
"Брат твой воскреснет!" — "Увы! — я сказала, —воскреснет со всеми
В день воскресения всех!" — "Нет! — отвечал Чудодейный.
Я воскресенье и жизнь!.. Веруяй в Мя и умерший
Паки воскреснет!"... Итак, поспешим же навстречуБлагому...»
Обе, — как веры огнем два зажженных светильника, сестры,
За руки взявшись, бегут, а народ уж толпится у холма...

V

И подойдя к могиле загражденной,
Он возгласил: «Найдется ль вера здесь?
Поверите — узрите вы сами
Великую живаго Бога славу!»
А между тем о Лазаре почившем
Он воздохнул, и слез не потаил,
И были то любви не нашей слезы!..
Но, укрепясь опять владычным духом,
И мощный глас возвысив, Он вещал:
«Прочь камень!.. Прочь!» И камень отвалили.
И, подойдя к дверям, Он возопил:
«Изыди, Лазарь, вон!» И Лазарь вышел...

С оковами темницы гробовой,
Весь белою обвитый пеленой,
Стоял мертвец, как истукан, при входе...
А между тем играло все в природе,
И солнце и ручьи... певцы долин
И серны гор... поля кругом светлелись,
Светлелись свежие тенистые леса,
И теплыя светлелись небеса...
Но сумрачен и тих живой мертвец:
Забыв про все, разставшись сам с собой,
На мир живой, на воздух голубой,
Безжизненно глядел он — неподвижный:
Он с пакибытием своим не свыкся,
И, жизни гость, еще не верил жизни,
И сам себя с боязнью осязал!..
Так голос мы в душе послышав Бога,
Зовущаго из гроба нас на жизнь,
Когда уже греха отвален камень,
И Лазарь в нас четверодневный встал, —
Мы все еще не верим Божью чуду,
И тусклыми глядим на жизнь очами,
И яркий свет еще пугает нас,
И полные то верой, то сомненьем,
Мы все стоим меж тленьем и нетленьем!..

0

4

М. Цветаева.

Распятие.

http://i018.radikal.ru/1005/85/0d9ed90153f6.jpg

Ты помнишь? Розовый закат
Ласкал дрожащие листы
Кидая луч на темный скат
И темные кусты.
Лилось заката торжество,
Смывая боль и тайный грех,
На тельце нежное Того,
Кто был распят за всех.
Закат погас; в последний раз
Блеснуло золото кудрей,
И так светло взглянул на нас
Малютка Назорей.
Мой друг, незнанием томим,
Ты вдаль шагов не устреми:
Там правды нет! Будь вечно с Ним
И с нежными детьми.
И, если сны тебе велят
Идти к «безвестной красоте»,
Ты вспомни безответный взгляд
Ребенка на Кресте.

И. С. В.

http://s57.radikal.ru/i157/1005/2c/c5deca5f85e3.jpg

Смерть не хотела умирать,
Она отчаянно сражалась.
Она умела побеждать,
Но в этот раз не получалось.

Ни жалкий червь, ни человек,
Не мог ей противопоставить
Ту силу, что могла навек
От смерти мир живой избавить.

Ее старательность в делах
Не оставляла людям шанса.
И, даже побеждая страх,
В живых никто не оставался.

Пытались многие найти,
Как избежать ее дыханья.
И были тщетны их пути,
И бесполезны их старанья.

Но вот Голгофа. Человек
Идет, о камни спотыкаясь.
И время замедляет бег,
Запомнить этот миг стараясь.

Его хватают и влекут
К кресту, кладут, распнули руки.
И гвозди, словно в сердце, бьют,
Его усиливая муки.

Воздвигнут крест. «О, Бог! Отец!
За что наказан я тобою?
Зачем терновый мне венец?
За что навек глаза закрою?»

Ответа нет, лишь тишина.
Тогда воскликнул Человече:
«Я знаю, в чем моя вина!
Я знаю, род людской не вечен.

Они, погрязшие в грехах,
Не ведают, что душу губят.
Они испытывают страх
Пред тем, что с ними дальше будет.

Отец! Позволь мне искупить
Грехи людские пред Тобою
И чашу смертную испить.
Отец! Прошу! Пожертвуй мною!»

И грянул гром. То был ответ.
Смерть умерла во славу Бога.
И жизни вечной вспыхнул свет.
Душе освещена дорога.

0

5

Вениамин Блаженный

http://s45.radikal.ru/i110/1005/ae/313ded74db86.jpg

- Ослик Христов, терпеливый до трепета,
Что ты прядешь беспокойно ушами?
Где та лужайка и синее небо то,
Что по Писанью тебе обещали?..

- Я побреду каменистыми тропами,
В кровь изотру на уступах колени,
Только бы, люди, Христа вы не трогали,
Всадника горестного пожалели...

Кроток мой всадник - и я увезу его
В синие горы, в мираж без возврата,
Чтобы Его не настигло безумие,
Ваша Его не настигла расплата.

- Ослик Христов, ты ступаешь задумчиво,
Дума твоя - как слеза на реснице,
Что же тебя на дороге измучило,
Сон ли тебе окровавленный снится?..

- Люди, молю: не губите Спасителя,
На душу грех не берите вселенский,
Лучше меня, образину, распните вы,
Ревом потешу я вас деревенским.

Лучше меня вы оплюйте, замучайте,
Лучше казните публично осла вы,
Я посмеюсь над своей невезучестью
Пастью оскаленной, пастью кровавой...

- Господи, вот я, ослино-выносливый,
И терпеливый, и вечно-усталый, -
Сколько я лет твоим маленьким осликом
Перемогаюсь, ступая по скалам?..

Выслушай, Господи, просьбу ослиную:
Езди на мне до скончания века
И не побрезгуй покорной скотиною
В образе праведного человека.

Сердце мое безгранично доверчиво,
Вот отчего мне порою так слепо
Хочется корма нездешнего вечности,
Хочется хлеба и хочется неба.

Протоиерей Андрей Логвинов.

http://s51.radikal.ru/i134/1005/9f/19bbe13946d3.jpg

Терновый венец лежал в алтаре
Как символ горя и слез.
Терновый венец, что нес на челе
За нас Иисус Христос.

Страстная седмица шла на часах.
Казалось - надежды крах.
Суровые иглы того Венца
Пронзили у всех сердца.

Но в Пасху - только воскрес Христос,
Сняв боли острый резец,-
Благоуханием дивных роз
Привлек вниманье Венец.

Он весь расцвел, словно райский сад
На месте земных утрат!
И был повержен ничтожный ад,
Стал каждый друг другу брат.

Так наши души встретит Христос
В саду из цветущих роз -
Лишь только вытерпим до конца
Всю боль земного венца! ...

0

6

Сельма Лагерлеф. Дочь Пилата.

http://s16.radikal.ru/i191/1005/f1/bd10aae760a0.jpg

Во дни оны правитель Дамаска Клавдиус Рикс был очень опечален. Прекрасная супруга его Поппея, дочь Понтийского Пилата, повелевавшего в Иерусалиме от имени Цезаря, была охвачена ужасной болезнью - расслаблением.
Ее руки и ноги день ото дня все больше мертвели, тело потеряло свою прежнюю гибкость и подвижность, и только на носилках, обвитых багряным бархатом, под атласным покрывалом, несомая рабами, она могла за городскою стеною поглядеть на роскошные сады, окружавшие город прекрасным венком. Прошло два года с тех пор, как на Поппею нашел этот недуг, а надежды на исцеление никакой не было. Напрасно муж ее призывал из дальних стран и вещих врачей, и славных чародеев, и ученых осмотреть его жену и помочь ей силою их искусства.
Их знания, усилия и опытность оставались бессильными перед упрямством
болезни, при­ковавшей прекрасную молодую римлянку к месту. Наконец, к больной Поппее явился странник, прибывший из Иерусалима, и сооб­щил ей, что на земле Иудейской появился Пророк, именуемый Иисусом Назарянином. Он совершал чудеса над больными, расслаб­ленных воздвигал на ноги и возвращал им прежнее здоровье и силу. Слепым давал зре­ние и даже мертвых воскрешал. И возрадова­лась при этой вести Поппея, и
воскликнула:
- Я поеду, поеду к Этому Пророку! Я Ему щедро заплачу своими драгоценными камня­ми, я отдам Ему мое дорогое ожерелье, сде­ланное из зеленых алмазов, стоящее пять го­родов иудейских, лишь бы Он меня вылечил!
Но странник отвечал:
- Прелестная Поппея! Ничто из всего этого тебе не поможет перед Назарянином. Он Сам ходит в лохмотьях и босиком, живет с нищими, ненавидит все мирские суеты, и если бы ты Ему принесла столько сокровищ, ты все-таки не получила бы Его благословения!
- Что же мне делать, чтобы я могла полу­чить исцеление из Его рук? - вскрикнула бес­покойно больная.
- Он предлагает тем, кто прибегает к Его помощи, только веровать в Него!
Удивили Поппею эти слова странника, но. подумав несколько и коснувшись чела своей белоснежной рукой, блиставшей блеском дра­гоценных украшений, она опять спросила:
- Веровать в Него? А как веровать?
- Верить, что Он - Сын Божий!
- Сын Божий! Вот это мне не понятно! - и она долго расспрашивала странника.
Много дней и ночей потом провела Поппея в размышлении. И, глядя на свои в рас­цвете молодости окоченевшие члены, она про­ливала горькие слезы и плакала, как дитя. Но в душе ее все яснее и яснее возрастал образ
таинственного Пророка, называвшегося Сыном Божиим, Который мог сотворять чуде­са, переходящие границы человеческого ума и искусства; и вместе с тем ее желание приобре­сти вновь прежнее здоровье, молодость и подвижность увеличивало в сердце нетерпели­вое желание видеть Этого чудного Человека. Она была готова поверить в Его Божествен­ность. Он стоит духом и силою столь высоко над людьми... Только боги столь всемогущи,что одним взглядом, одним словом могут
исцелять безнадежных больных.
- Но наши боги не хотели мне помочь. Попробую обратиться к Богу, Сыном Которо­го является этот Назарянин.
И вера росла в ее душе.
Поппея решила ехать в Иерусалим, где, как ей сказали, нетрудно было встретиться с Иисусом. Но, зная, что муж не согласится на ее поездку, она объявила Клавдию, что у нее сильное желание навестить отца.
Эта прихоть, исполнение которой было сопряжено со столь многими для нее трудами и утомлениями, удивила Клавдия. Но горячие мольбы и настаивания были столь неотступ­ны, что он в конце концов не смог отказать твоей любимой и страждущей жене, положил ее в богатую колесницу с пуховыми шелковы­ми подушками и отправил ее со своими вер­нейшими рабами в иудейскую землю.
И вот после того, как она пропутешествова­ла три дня по дороге, шедшей изгибами вдоль восточных подножий ливанских гор, покры­тых великолепными кедрами, Поппея прибы­ла в иудейскую землю и пополудни третьего дня, проехав Иосафовую долину, приблизи­лась с колесницей к Иерусалиму. Это случи­лось как раз накануне еврейской пасхи.
И когда она начала приближаться к север­ным воротам города, то увидела вышедшее из него множество народа, среди которого блис­тали шлемы римских всадников. Это шествие двигалось по направлению к западу - к ближ­нему холму.
Поппея поглядела на шествие и, не зная его значения, продолжала свой путь. У самых ворот она встретила римского центуриона, ехавшего в сопровождении нескольких воинов по сторонам толпы.
Она повелела остановить и спросила, куда идет народ.
- Будет распят на Кресте осужденный смерть развратитель народа Иисус Назарянин - отвечал центурион, поклонившись светлой дочери Пилата.
- Нельзя, нельзя! - закричала испуганно Поппея. - Приостановите казнь! Я требую этого!
Но офицер объявил, что только Пилат может остановить, отменить свое решение, что до получения приказа об отмене казни пройдет время, и преступник будет уже paспят. Он очень удивился участию Поппеи к Тому, Кого гнал народ, обреченному на смерть со стороны еврейских первосвященников.
И Поппея, смущенная и отчаянная, обратила взгляд на Голгофу, где уже остановилась толпа, и где готовилось что-то ужасное.
- Несите меня скорее туда! Он не должен умереть! - крикнула она своим людям. И они переложив ее в носилки, так как к вершине Голгофы на колеснице нельзя было приблизить­ся, понесли прекрасную Поппею к каменистому холму.
Когда они взошли на холм, Поппея в ужасе увидела там три креста, и на каждом на них был прикованный человек.
Приговор был исполнен!
По приказанию Поппеи рабы раздвинули толпу, окружавшую с криком и грубым ропо­том кресты, и положили носилки близ них.
Под средним Крестом видно было упавшую на колени иудейскую женщину: две же другие с лицами, облитыми слезами, ломавшие руки и безучастно плача, глядели на Мученика, из ран Которого по рукам и ногам текли алые кровавые струи.
Поппея, безмолвная и неподвижная, при­ковала свои печальные взгляды к страдальче­скому Лику Христа, на прекрасных благород­ных чертах Которого видны были ужасные муки распятия. Она вместе с другими женщи­нами смотрела на Распятого, и по ее щекам текли слезы.
Бедная Поппея силилась по крайней мере только раз встретить Его взгляд, из которого, вопреки неописуемым телесным страданиям, светилась через покров скорби заря благосло­вения и всепрощения! Но глаза Христа, устремленные только на плачущую Мать, лежавшую на земле, ни разу не обратились к Поппее.
- Спаси меня, Господи! - шептала она и не отводила глаз от лица Христа.
Внезапно тихий взгляд Христа упал на дочь Пилата. Глаза римлянки, блиставшие слезами, и глаза Иисуса встретились, и не­сколько мгновений Он смотрел на нее с таким благим, скорбным, глубоким выражением! И тотчас от силы этого взгляда, пронзившего, как Небесной искрой все ее существо, он почувствовала глубокое и общее сотрясение, что-то новое, сладкое, бодрое наполнило душу ее, и тело...
Пилат ожидал на верхней ступени мрамор­ной лестницы палаты свою расслабленную дочь, уведомленный о ее прибытии, исполнен­ный тревогой и удивлением, ибо цель ее посе­щения ему была неизвестна. И, когда он уви­дел, что она едет на колеснице со скорбных лицом, то простер объятия, ожидая, дабы его рабы принесли ее наверх к нему, чтобы нежно обнять ее. Но вдруг он с изумлением увидел, как Поппея легко выскочила из колесницы, отстранив повелительным знаком его слуг, предлагавших ей златотканые носилки, сама начала быстро подниматься по мрамор­ной лестнице с легкостью ливанской газели.
Бросаясь на шею изумленного отца, рыда­ющая, она воскликнула:
- Отец! Вы сегодня убили Бога!
Все в изумлении смотрели на это чудо, не веря своим собственным глазам!

0

7

Священник Артемий Владимиров. Моя Пасха.

http://s44.radikal.ru/i103/1005/a5/d21b4da06f4c.jpg

Пасха Христова! Как по-разному именуют ее цер­ковные песнопения! Пасха Красная, Пасха Вели­кая, Пасха Таинственная, Пасха двери райские нам отверзающая... Я хочу рассказать вам, о тайне Пасхи, райские двери которой раскрываются перед каждым из нас в час, ведомый лишь одному Богу...
Будучи с детства крещен, я, конечно, слышал нечто о Пасхе. Моя бабушка — человек старинного воспитания, всегда пекла к Пасхе куличи. Ах, эти бабушкины куличи! Сейчас таких уже не пекут. Многие думают, что куличи делать должно легкими, почти невесомыми, похожими на бисквиты. Когда я был маленький, куличи были очень большими. Бабушка выпекала их из плотного, тяжелого янтарного теста, столь благоуханного и ароматного, что роскошно было некоторое время нюхать воздух около такого чудо-кулича и уже почувствовать себя насыщен­ным. Ваниль, кардамон, цедра, миндаль — какие только специи не входят в настоящий бабушкин кулич! Всем, кажется, ясно, что мы, трое внуков, с особенным нетер­пением ждали приближения Пасхи... и узнавали ее по запаху. Убежден, что и нынешние дети знают, как красить пасхальные яйца, а многие наши читатели разводят на столе целые лужи-моря: красное море, желтое море, си­нее... Но сколько бы ныне ни изобретали химических кра­сителей, лучше Богом данной луковой шелухи все равно не найдешь. Только вскипяти ее, а затем с замиранием сердца опускай в бурую влагу одно яйцо за другим (пред­варительно сварив их). Какие же чудные они выходят после предпасхального купания! С гладкими боками, за­горелые, довольные, одно посветлее, другое потемнее. Та­кие яйца смело можно есть на Пасху, не боясь рас­стройства желудка: шелуха — это вам не искусственные красители!
Был у нашей бабушки знакомый и знаменитый в Мос­кве регент, руководитель церковного хора. Храм, где ре-гентовал Николай Васильевич Матвеев, находился на ули­це Ордынка и известен москвичам своей чудотворной ико­ной Божией Матери «Всех скорбящих Радость». Тогда я еще ничего не знал ни об иконе, ни о самой Пречистой Деве Марии. Потому что в церковь нас бабушка водила один раз в год, на Пасху. Сейчас вспоминаю всю гамму чувств, которыми наполнялось мальчишеское сердце в далеких-далеких и уже многим читателям неведомых шестидесятых годах уходящего столетия.
Во-первых, попасть тогда на Пасху в действующий храм столицы подростку было не менее трудно, чем арго­навтам добыть золотое руно, а Иванушке из русской сказ­ки обрести чудо-жар-птицу. Нужно было миновать поис­тине огонь, и воду, и медные трубы, пройти Сциллу и Харибду в виде заслонов и препон, составленных из пат­рулей милиции и комсомольцев — молодежи, прислан­ной с нарочитой целью — не пускать в храм тех, кому вокруг и около 16 лет. Нам с братом-близнецом не испол­нилось тогда и 8-9. Если бы не таинственный Николай Васильевич, казавшийся мне почти добрым волшебником, живые стены и цепи блюстителей «порядка» (что это за порядок — не пускать детей в храм Божий!) никогда бы не раздвинулись, не разомкнулись. Но, о чудо! Произне­сено его почти никому не слышное, но могущественное слово — и проход свободен! Уже тогда я уразумел, что советская власть не всесильна, а тем более не вечна.
Другое переживание было связано с местом в церкви, куда нас отводили во время пасхальной утрени. Как сейчас понимаю, этот укромный уголок обретался рядом с правым клиросом, которым командовал тот же удивительный Ни­колай Васильевич. Вокруг меня молились люди со свет­лыми, радостными лицами, чуть поодаль огромный хор, как один человек, громогласно славил Христово Воскре­сение, а я стоял... и боялся. Мне казалось тогда, что кто-то из близстоящих мужчин подослан с целью следить за нами и затем сообщить куда следует. Недетский страх сжимал тогда мою бедную душу, еще не обращенную ко Господу в живой и радостной вере. И кажется сейчас, что благодать сходила на сердце лишь когда мы оказывались дома у ближайших родственников, живших на Большой Молчановке, у Нового Арбата. В хорошо знакомой мне огромной квартире с длинным-длинным коридором было много картин-подлинников известного русского художника Серова. Мы садились за праздничный стол, а на меня глядело со стены знаменитое полотно «Похищение Евро­пы». На быке, разрезающем волны своей могучей грудью сидит грациозная женщина — Европа — и смотрит на вас загадочным взором. Не знаю как Европа, а русские люди даже в те нелегкие годы умели праздновать дома Пасху Христову. Здесь не было ни милиции, ни комсо­мольских патрулей, зато собрались сродники и друзья, милые сердцу лица, на стол приносилась пасха в форме четырехгранной пирамиды, на боках которой отпечатались голубки и заветные буквочки «ХВ». Разрезались куличи, почти такие же вкусные, как у бабушки, и все начинали «разговляться», хотя пост моя родня еще не соблюдала. Подлинная церковность пришла к нам позднее. Детская душа ликовала, как могла она вслушивалась в оживленные разговоры взрослых, вбирала в сердце пасхальное веселье с его праздничными яствами, радостью семейного общения, ночным временем, когда почему-то совсем не хочется спать... и не понимала лишь одного. Почему, почему без умолку, не переставая, на все лады пел церковный хор
«Христос Воскресе»? Почему родственники, ничего нам, маленьким, не объясняя, целовали троекратно щеки с теми же словами «Христос Воскресе»? Что означал ответ, который повторяли мои уста, не понимая смысла слов, в них содержащегося: «Воистину Воскресе!»
Спаситель наполнял мою душу пасхальным торжеством, но Сам еще не являл Своего светлого лика; Он, смиренный и кроткий, долготерпеливый Господь наш, знал, что время еще не пришло... И лишь годы, годы спустя душе моей суждено будет припасть со слезами покаяния и исповедания к стопам Того, Кто оставался неизреченно милостивым, но до времени не узнанным.

0

8

Великая Суббота и Пасха в Свято - Троицкой - Сергиевой лавре. Записки паломника, 1994 год

http://s49.radikal.ru/i125/1005/e9/311013a8fcd6.jpg

Над спящим Сергиевым Посадом в без 15 мин. 2 час. поплыл звон — зов к чину Погребения Спа­сителя. Мы в воротах. Крестимся на огромный Ус­пенский собор и поднимаемся в Трапезную. Все так же, как всегда. Так и дай Бог, чтобы было всегда. В том повторении всего, даже внешнего, мне кажется, есть ус­тойчивость. Отсюда, видимо, и устои. Твердое, незыблемое, надежное, на что можно опереться.
Та же сень над Плащаницей — легкая, белая, в белых цветах, со сверкающей главкой. Верх ее убран белыми искусственными цветами, а внизу, где Плащаница — бе­лые гвоздики, хризантемы, лилии. С зеленью, конечно.
Подходят приложиться ребята (учащиеся духовных школ), монахи, кое-кто из тех, кому не мешает табличка «служебный вход». Народу не очень много. Кое-кто лежит прямо на полу, кто-то сидит на складных стульчиках. Мы полежали перед службой, слава Богу, теперь легче стоять. Жаль это время проводить в борьбе со сном.
Обычное начало утрени, краткая ектения, шестопсалмие... и выходит о. Владимир Назаркин. Он постарел, по­лысел, но голос еще хороший, и другого не хочется. Он в памяти остается как весьма подходящий по всему к этой службе. К этой — особенно. Бог дал ему голос не только сильный, но и нужного тембра, того необходимого для Церкви звучания, которого не даст ни одна «школа». Кончилась у Плащаницы великая ектения и с хоров по­плыли звуки: «Бог Господь». Движение в алтаре, открыв­шемся в это время. Раздают всем служащим зажженные свечи и все они во главе с наместником выйдут сейчас сюда, к Плащанице.
Мы стоим недалеко от решетки. Кто-то спит прямо у наших ног, хотя мешают всячески, но, видимо, усталость совсем обессилила человека. Покадили, пропели тропари («Благообразный Иосиф», «Егда снисшел еси» и «Миро­носицам женам») и начинается долгожданное «сладкоголосие» — «похвалы», прибавляемые к каждому стиху 118 псалма.
Обычно похвалы и стихи поются только в начале, но зато как поются! «Непорочны» поются на 5-ый глас, а «похвалы» — как написал Турчанинов. Очень люблю это «сладкоголосие». Слушаю, стараясь ни о чем не думать, ни на что не отвлекаться, не вспоминать. Хочется, чтобы эта мелодия вошла в душу елеем, который исцелил бы ее раны. Почему-то мало у нас заботятся о том, чтобы боль­шее число людей услышало. Многие радиопередачи вклю­чают теперь духовные песнопения, но вот это попробуй услышать! Главное, что помогает понять пение — это удивительное сочетание скорби (перед Плащаницей) и прославления. И это с первых же строк «похвал»! Да и названы они «похвалами» потому, что воздают честь «Страдавшему и погребению Давшемуся»...
Вот в первой же «похвале» слышим: «Ангельская воинства ужасахуся, снисхождение славяще Твое». Мы привыкли к словам священных песнопений или привыкли не думать о них... И как бы хотелось, чтобы думающие, способные это переживать говорили нам, тупеющим от пустомыслия, неумения сосредоточиться и жить в соот­ветствии с тем, что слышим и что говорим сами Богу.
У нас перед глазами текст, нам много легче, ведь читают все отцы по-разному, не все четко и чисто. Как жаль, что многие тратят время и силы на все — на уборку, готовку, на что угодно еще, устают в спешке и не способны понять и принять в душу все, что предлагает Церковь в дни Страстной седмицы. К чему мы готовимся? Скажут — к празднику! Но если только в «разрешении на вся», то есть опасность пропустить величайший праздник, который может пройти стороной, так ничем и не обогатить Душу.
Прочитали первую статию. Поют «Славу» и «Воспе­ваем, Слово, Тебе всех Бога... и славим божественное Твое погребение». Опять тот же мотив — «славим»... Для вос­хваления Божия снисхождения надо быть достойным... И хотя дела наши, вся жизнь наша и рядом с достоинством не может стать, но было бы это сознание, желание не туманить душу постоянной суетой, бессмысленностью, на­шим многословием и парением глупости. Это хоть в какой-то мере доступно каждому, было бы стремление...
И опять звучит: «Жизнь во гробе....» Краткая ектения, каждение. Почему—то все очень быстро мелькает. И не то чтобы читали очень спешно или двигались слишком быстро. Нет, все как надо — с благоговением, чинно, легко и торжественно, но хочется удержать время, хочется, чтобы оно приостановилось.
Опять поет хор: «Достойно есть величати Тя» и дру­гие «похвалы». Чем больше вдумываешься в эти слова, тем больший разрыв ощущаешь с тем, что в себе ви­дишь. Надо к этому готовиться, к тому, чтобы эти слова стали словами собственной души.
Для этого Великий пост был дан. И все великопостные службы могли бы приготовить нас к этому служению, если бы заранее об этом подумать. Теперь некогда о себе думать, надо о Том, Кому в храме вот сейчас предстоим. Глухая ночь за стенами, темно и тихо, дождь, кажется, кончился. В храмах огоньки в руках у всех, и над притихшей толпой плывут божественные звуки. Звуки хвалы! Кончается вторая статия обращением к Богоматери: «Утоли (из­бавь, останови) церковные соблазны и подаждь мир, яко благая». Теперь соблазны, исходящие от церковных людей, от обманщиков, притворщиков для многих почти неодолимое препятствие. Внутри Церкви, в ограде Цер­кви... везде они мешают немощным и слабым увидеть Свет Христов. А мы... не из того ли числа? Дай Бог мир душам, мир между собой, мир всем...
И третья статия кончается обращением к Святой Троице: «Помилуй мир». Если бы дал Господь в эту ночь вдруг ощутить, что не о себе стоит заботиться, а всех вдруг пожалеть и друг о друге помолиться, и простить всем все, и забыть горечь обид, то это и было бы тем, о чем просим в конце всех «похвал»: «Видети Твоего Сына воскрешение, Дево, сподоби Твоя рабы».
Пока поют воскресные (уже воскресные!) тропари «по непорочных» 5-го гласа, порывистый нервный наместник идет кадить весь храм. Он — отражение нашего времени. Все мы в большей или меньшей степени издерганы, устали, жаждем мира. И если Господь пожалеет, то и нас коснется хоть краешком лучик небесного мира и радости.
Малой ектенией заканчивается предстояние Плаща­нице собравшегося духовенства. Оно уходит в алтарь. Молящиеся гасят свечи. Тонкие сизые струйки поднима­ются вверх и тают тут же. Читают 50-й псалом и сразу же такие знакомые, всегда волнующие звуки и слова мудрой Кассии, дошедшие, слава Богу, до нас. «Волною морскою...»
Вслушиваясь, вспоминаю, как когда-то говорили мы: почему здесь отроки и отроковицы вспоминаются? Задумываемся ли мы над красотой сравнений, исторических аналогий, не говоря о форме, поэтическом выра­жении этих сравнений. Раньше все схватывалось скорее чувством, без размышлений, оценок. Только с годами при­ходило удивление красотой, которую нам предлагает Цер­ковь. Славянское слово «доброта» обычно переводят как красота, но оно мне кажется более емким. Если вернемся к «отрокам» — то это потомки тех, кого Бог спас от фара­она, покрыв его «волною морскою».
Эти «отроцы» теперь, в те времена Спасителя, покрывают землей (погребают) Того, Кто когда-то их отцов спас от плена. Но мы, уверо­вавшие в пришествие Сына Божия, поем Ему, как тогда (когда спаслись от фараона) пели девы («отроковицы»): «Славно бо прославися». Ирмосы этого канона, естественно уводят в далекие века и дальние страны, приближая образ творческой натуры — «жены некия Кассии», а сам канон напоминает предреволюционный Арбат и о. Иосифа в хра­ме Николы Явленного. Об этом постарался сын его — Сергей Иосифович Фудель, своими воспоминаниями ра­зобрав временную преграду. И вообще в эту тихую ночь, когда мы можем стоять в Лавре, когда в душе полное довольство, что мы здесь, что ничего другого не надо, не хочется... вспоминаются одновременно многие. И те, кто хотел бы быть здесь и не может, и те, кто здесь не знает, мимо чего проходит, и те, кто уже там, вспоминает нашу землю, продолжая любить ее. В какой-то миг, пусть на мгновение, может Господь коснуться и самой замотанной, уставшей, очерствевшей души и дать ей ощутить, что жизнь души — в любви ко всем. Это давно замечено святыми всех веков, но очень мало известно нам, христи­анам больше по имени. Из всех ирмосов мне более всего нравится 5-й, где трепетная уверенность «ветхозаветного евангелиста» — пророка Исайи — звучит в словах: «Вос­креснут мертвии, и восстанут сущие в гробех, и вси земнороднии возрадуются!»
Внимание скользит по знакомым образам, останав­ливаясь над тем, о чем позже хотелось бы подумать. Нет, мало отдаваться течению мелодии, уносящей от привыч­ных забот и тревог. Надо готовиться серьезнее и внима­тельнее к тому, что предстоит услышать. Иначе как осмыслить довольно трудный текст: «Приглашаше же кустодии, хранящий суетная и ложная, милость сию оставили есте». Только что речь шла об Ионе, который был прооб­разом Христа, и мостик к «милости», оставленной стражей (кустодией), надо строить заранее. Конечно же, это обра­щение к воинам, поставленным к гробу Христа теми, кто хранит «суетная и ложная», то есть свои мнения, из-за которых они оставили, прошли мимо Милости, явленной миру Богом Отцом в лице Христа.
Очень хорошее, вселяющее светлую надежду слово слышим: «Царствует ад, но не вечнует (не навсегда) над родом человеческим».
Да, ад царствует. Мы это чувствуем все сильнее и сильнее, и только вера (умножь ее, Господи!) может со­хранить от отчаяния, уныния, окамененного нечувствия. Наконец: «Не рыдай Мене, Мати».
В сознании встает образ, написанный на эти слова в Сербии, и наши иконы, к сожалению, мало известные боль­шинству, люди, обратившие на этот образ внимание (мне довелось знать из них о. Киприана Керна). То, что содер­жание этих ирмосов, этой иконы, вообще всей этой службы хоть как-то доходило постепенно до сознания, будило в душе чувства благодарности Богу и людям, которые ста­рались в этом помочь. Но, главное, здесь входит в ткань размышлений как бы живой голос Христа, обращенный к Матери. Голос сострадания, сыновнего утешения. Для большинства скорбящих матерей земли — надежда на понимание и сочувствие, а для сыновей — вечный пример сыновней признательности и ответной любви к матери.
И уже — «Свят Господь Бог наш!» Пока поют стихиры, в алтаре движение: выносят фонарь, хоругви. Народ спе­шит к дверям. Собирается крестный ход. Выходить из храма еще рано. Поют воскресный «богородичен» — «Преблагословенна еси Богородице Дево», и духовенство выходит из алтаря к Плащанице и здесь произносит наместник: «Слава Тебе, показавшему нам Свет». К этому моменту с обоих клиросов уже спустились ребята (клиросы высоко их возносят), вытянулись почти до самых дверей с двух сторон, оставив в середине свободный проход для духовенства с Плащаницей, и поют великое славословие. Наместник с о. Владимиром кадят 3 раза Плащаницу, весь хор поет Трисвятое, служащие кладут 3 земных поклона, поднимают Плащаницу и несут, а наместник идет под ней с Евангелием. Медленное «Святый Боже» удаляется вмес­те со всеми, поющими и не поющими, служащими и не участвующими в службе. Все стоявшие в храме потяну­лись на выход. Народу не так много и потому особой тол­кучки, как раньше, не было. Мы пропускаем особенно ретивых и выходим, не намереваясь идти в толпе. Обычно мы проходим вперед, останавливаемся против братского входа. В этот раз не успели. Только мы вышли — уже показались хоругвеносцы, за ними хор и духовенство. Всех их было так много, что хватило почти на все гульбище (по периметру). Среди ночной тьмы мощные молодые голоса несли миру: «Святый Боже...» Гасли свечи от ветра. Ребята шли и шли нескончаемой темной лентой. Как огонек свеч­ки вдруг вспыхнет в душе теплое чувство, если кто-то из них чуть заметно поклонится. Редко это бывает, а ведь нет в этом ни греха, ни унижения.
Крестный ход возвращается в храм. Уже слышно, как поют «Благообразный Иосиф». Сейчас выйдет о. Вла­димир после воскресного прокимна «Воскресни, Господи, помози нам» читать пророка Иезекииля. Поле, как на кар­тине Верещагина, усеянное человеческими костями. «Оживут ли кости сия?» И такой простой, мудрый ответ, на который способен только пророк: «Господи Боже, Ты веси сия». Обещание Духа — обещание жизни.
И не просто жизни, способной знать Бога. Мы больше знаем о ней по Евангелию, здесь — еще Ветхий завет. Жить по всей глубине и красоте можно лишь в Боге и Богом, но как трудно до этого дойти всем. Отрывок этот из 37-й главы пророчества еще ярче оттеняет космический характер происходящего. Параллельно неизмеримой высоте его (почему она и не улавливается подчас) вьется чуть заметная память о собственной малости. И вот ее подхва­тывает Церковь и возносит воскресным прокимном: «Вос­кресни, Господи Боже мой... Не забуди убогих Твоих до конца». Убожество это вызвано, как подсказывает Апостол, тут же читаемый, злобой и лукавством, от которых он зовет очиститься. Чистота и истина может привести к пониманию того, как изменил Господь, как возвысил, как просветил всякую душу, Его принявшую. А если ничего не чувствуешь? Если слова проходят стороной и не хочется притворяться, убеждать себя, будто что-то с тобой происходит, тогда как?
Тогда честно сказать себе: «Мы еще не до крови подвизались». Тогда просить умножения веры себе, бла­годарить за то, что есть к Кому обратиться и... не сосредотачиваться на своих ощущениях.
В храме уже пасхальные стихи «Да воскреснет Бог» и торжественное троекратное «Аллилуиа!» Когда-то мне удалось у о. Александра Ш. прочитать, что «аллилуиа» — непереводимое слово-символ. Символ нашего предсто-яния Богу, нашего внимания — благоговейного и трепет­ного, нашего благодарения, не передаваемого словами. Еще мелодией — можно. Но для мелодии нужны какие-то звуки, как форма. Мелодия эта может литься часами. Ког­да понимаешь, что современное звучание аллилуиа — лишь отголосок того древнего духовного устремления, ка­кого у нас нет, то уже не кажется бессмысленным повто­рение этого вечного слова, вошедшего во все языки христианских народов.
Совсем краткое Евангелие — об обращении архиереев к Пилату с просьбой установить воинскую вахту у входа в погребальную пещеру — заканчивает утреню.
Ектения, отпуст. Все прикладываются к Плащанице, пока поют «Приидите, ублажим Иосифа...» Почему-то эта печальная мелодия растворяет очень существенное: «Но в радость Воскресения Твоего плач преложи». Если бы поющие вникли в эти слова, то непременно бы выделили их. Поклонившись «страстям и святому Воскресению», уже такому близкому по времени, выходим из Лавры. Дождь перестал. На деревьях дрожат его капли. Серо, холодновато, но, слава Богу, у нас есть возможность не­много отдохнуть, чтобы через 2—3 часа идти к самой любимой, неповторимой литургии Великой Субботы.
Совсем белым днем мы идем в Лавру. На пути нас застигает звон. Кажется он вечным и хочется, чтобы он был всегда, чтобы всегда спешили к этой службе все, кому она дорога, чтобы о ней узнавали и те, кому о ней пока думать некогда и узнать не от кого. Спешим к началу. Не хочется пропускать ни слова. Читают часы справа от Плащаницы. Вечерня соединяется с литургией. Прозвучал возглас: «Благословенно Царство», псалом 103, великая ектения..
Хорошо, что служит о. Владимир. Народу немного. Почти все жмутся к решетке. Постепенно толпа растет. Почему-то никогда не говорят отцы об этой литургии, не обращают на нее внимание тех, кто мог бы пойти, но по неведению доделывает домашние дела, кончая предпасхальные приготовления, упуская из вида, что эта литур­гия — тоже приготовление, даже более необходимое, чем все другие. Многому надо еще учиться и учить.
«Днем ад стена вопиет...» поют стихиры. Трижды зву­чит это начало, несколько варьируя основной смысл. После «Славы» слышим: «Сия бо есть благословенная Суб­бота...» Сошествию во ад Господа посвящены эти строки. С ними перекликаются слова-призывы: «Дерзайте убо, дерзайте, людие Божий: ибо Той победит враги яко все­силен» («Богородичен», глас 1).
С Евангелием идет все служащее духовенство к Плащанице, обходит ее, и при пении «Свете Тихий» уходят все в алтарь. Царские врата закрываются, чтец идет читать паремии. Их много — 15. Мы раскладываем стуль­чики и садимся слушать. От темных спин вокруг темно и это даже помогает внимательнее входить в то, что нам предлагает Ветхий Завет.
Первая паремия относит нас к самым «источникам»: «В начале сотворил Бог небо и Землю». Мы слышали эти слова перед Рождеством, Богоявлением, в первый день Великого поста. Теперь почти Пасха. Мы вводимся всем строем богослужения в ее преддверие, и эти слова нам напоминают, что «Божественное могущество приближается через Воскресшего к каждой душе, Его жаждущей».
Во второй паремии слышим: Светися, светися Иеру­салиме...» Это говорил пророк Исайя, живший в VIII веке до Р. X. в то время, когда город разрушили халдеи, храм сожгли, жителей отвели в илен. Мы привыкли слышать в каноне пр. Иоанна Дамаскина другое: «Светися, светися новый Иерусалиме». Это не только к восстановленному позже городу относится, но больше — к новозаветной Церкви, которая соберет всех «от запада, и севера, и моря, и востока», прошедших через тяжкие испытания и не потерявших веры и жажды покаяния. За несколько часов до торжественного пасхального богослужения мы слышим эти древние призывы и будто сдвигаются пласты времен, тает дальность расстояний, и едиственное остается глав­ным и вечным: славой и светом Иерусалима, старого го­рода и Нового Царства Христова еще на земле начавше­гося было, есть и будет Воскресение Христово!
Слушаем третью паремию об установлении иудей­ской Пасхи. Зачем нам теперь вспоминать о египетских казнях, о волнениях древних племен в связи с гибелью первенцев? Если мы увидим здесь не только одни первообразы и исполнение предвозвещенного, но сможем вник­нуть в смысл жертвы, то поймем непреложную истину: всякий грех не останется без наказания.
Основную тяжесть его берет на Себя Господь, нам же оставляется выбор: или терпеливое несение посильного креста с на­деждой на милость Божию, или горделивое упорство и отчуждение от Бога. Меняются чтецы.
Мы уже — в четвертой паремии — слышим рассказ об Ионе, наивно пытающемся улучшить свой жребий — не ходить в ненавистную Ниневию, город богатых, рас­путных хищников и обездоленных бродяг, город мерзких гадалок и отвратительных язычников. Это им идти говорить о гневе Божием? А вдруг покаются?
Читают быстро, размышлять некогда, но ведь не первый раз мы слышим это, и потому вновь встает в памяти знакомая его благодарность Богу, когда он осознал, что спасен «от кита», его досада, что Бог все-таки пожалел покаявшихся. Досада его от потери легкой тени от «тыквы», все подробности этой вставки в серьезные и строгие слова древних пророков, кажется, позволяют несколько отдохнуть вниманию. Но стоит вспомнить, что именно Иона, выброшенный на берег, стал первым изображением-символом Воскресения Христова, — и уже не будешь к этому повествованию относиться легко и менее серьезно, чем к другим.
Пятая паремия напоминает известный вопрос Иисуса Навина: «Наш ли или от супостатов наших?» Здесь мы слышим о Пасхе, только что отпразднованной перед мощными стенами Иерихона, о встрече с Архистратигом Силы Господней. Казалось бы, это надо читать в другое время. Какое отношение имеет это к нашей Пасхе? Оказывается — имеет. Здесь нам Церковь напоминает о явлении Силы Божией в лице Архистратига как предзна­меновании близости надежной защиты в предстоящей всегда всем и каждому в отдельности (пока мы в пути) битве с врагом спасения. Защита эта в лице Господа, победившего ад и смерть силою Крестных мук и Своего Воскресения.
Шестая паремия — последняя перед тем, как будет перекличка двух хоров и мощного чтеца, который приведет нас на берег Чермного моря, в стан тех, кому предстоит пройти его по вдруг оголившемуся дну. Сильный ветер, неожиданность совершающегося перед глазами, страх погони, гибель преследователей и, наконец, хвала Изба­вителю! Исход сынов Израилевых был прообразом Вос­кресения Христова. Уже не Моисей, а Господь ведет верных Своих по самым опасным и часто скользким путям, ободряя, вдохновляя, защищая их и в конце концов спасая Своей жертвенной любовью и Своим Воскресением.
Чтец читает нараспев: «Поим Господеви». Голос его тонет в хоре священников в алтаре: «Славно бо просла-вися». Не успели они до конца допеть, как подхватывает клирос: «Славно бо прославися...» Чтец читает стихи песни пророка Моисея, но хоть он и стоит близко, и читает громко, слова его тонут в перекличке хоров. Кончает он один. На всю трапезную гремит его голос, громкий, торжественный: «Славно бо прославися». Пел диакон, высокий, рыжеватый, имени его не знаю.
Седьмую паремию вышел читать другой. Слова пророка Софонии: «Потерпи до времени Воскресения» уверяют, что всякое нечестие не избежит наказания, а благочестие получит заслуженную похвалу. Призыв к радости дойдет не только до дочерей Сиона и Иерусалима, но отзовется в каждой верующей душе-христианке, потому что сказано: «воцарится Господь посреди тебе», то есть будет Господь царствовать среди близких Ему и никто не причинит им никакого зла.
В следующей, восьмой паремии мы слышим о чуде воскресения мальчика, сына вдовицы, жившей в Сарепте Сидонской. К ней послан был пророк Илия, у нее он прожил время сильного голода, силой Божией умножая горсть муки и немного масла. Пережили трудное время, выжили. И вот мальчик внезапно заболел и умер. Мать его приняла эту смерть как наказание за прежние грехи. Пророк жалел вдову, молился над умершим, и он ожил.
Вспоминая это чудо перед Пасхой, мы понимаем, что ветхозаветные воскрешения, как и новозаветные (сыны наинской вдовы и дочери Иаира) только оттеняют, под­черкивают силу совершенно исключительного чуда — Воскресения Христова, которое по своим последствиям выше всех сравнений и чудес.
Девятая паремия словами пророка Исайи говорит о радости: «Да возрадуется душа моя о Господе». Обычно мы слышим эти слова, обращенные к архиереям, но сейчас они — для всех! И в конце: «Якоже радуется жених о невесте, тако возрадуется Господь о тебе!» Самый извест­ный и большинству близкий образ горячей любви -— юной, чистой, всего ждущей и надеющейся, любви юноши и девы — лишь слегка может напомнить ту любовь, которая душу христианскую делает Невестой Христу. Свою любовь Он доказал смертью и воскресением. А душа? Если душа каж­дого может недоумевать и смущаться, то Церковь как Невеста не сомневается в любви Жениха Христа и сви­детельствует свою любовь верностью и терпением. Путь ее, как и каждого, входящего в нее, — через испытания к радости, полнота которой возможна лишь в Царствии Божием.
Сменяется чтец, и мы слышим в десятой паремии об испытании Авраама. Простые спокойные строки Бытия повествуют лишь о сборах и путешествии к месту жерт­воприношения. О них стоило бы подумать заранее, по­пробовать найти для себя уроки, но ведь всегда некогда. Сейчас же, слушая об Исааке, приносимом в жертву и чудом оставшемся жить, мы знаем, что он — прообраз Христа.
Но к этому моменту мне кажется, самая подходящая мысль выражена апостолом Павлом в его посланиях (Рим. 4, 17 и Евр. 11, 19). Он говорил, что вера Авраама предпо­лагала и возможность воскресения из мертвых. Бог может все, и потому можно решиться на все, не задавая себе ненужных вопросов и не терзая душу сомнениями.
И снова —в одиннадцатой паремии — пророк Исайя, «ветхозаветный евангелист», который пророчествует о Христе и слова его пророчества повторяет Господь в Евангелии (Лк. 4, 21) «Дух Господень на Мне» и силою этого Духа провозглашается «лето Господне приятно». Иудеи имели в виду внешние блага, которыми отмечался всякий 50-й год, когда по закону Моисея рабов отпускали на волю, должникам прощали долги. Господь же говорил этими словами о Своем Царстве. Мы знаем, что через смерть Спасителя исполняется пророчество о радости верующих в Евангелие.
Строки «Царств Четвертых» —паремия двенадцатая — уводят нас к неведомому городу Соман, где жила на редкость внимательная и заботливая женщина. Она про­сила мужа сделать пристройку к дому, чтобы в ней было для пророка Елисея удобное помещение, где он мог бы
молиться и отдыхать, никем не стесняемый. Пророк был удивлен и хотел чем-то отблагодарить ее. Слуга подсказал: у нее нет сына. Пророк помолился и сказал соманитянке, что через год у нее родится сын. Так и было. И здесь, как и в Сарепте Сидонской, мальчик умирает и возвращается к жизни по молитве пророка.
И опять мы слышим о силе Божией, подготавливаю­щей сознание к возможности чуда, хотя оно ни в коей мере не сравнимо с чудом Воскресения Господа.
В тринадцатой паремии звучит скорбь плененных иудеев. Скорбь о своем храме, о тех, кто оставил веру отцов. Эта скорбь повторяется в веках и прообразует скорбь верных Христу в самый горестный для них момент
— Его погребения, и, в то же время, она указывает на то, что все тучи порвутся и мгла рассеется в лучах Воскре­сения.
В четырнадцатой паремии пророк Иеремия говорит об установлении Нового Завета. Старый разрушен. Народ, отвергший своего Спасителя и Господа, отделился, выбрал себе участь оставленных. Новый народ Божий, христиане, от Бога получат дух новый, сердце новое. А мы — с каким живем? Несем ли мы миру дух Божий — дух мира, любви, благоволения? Святится ли нами Имя Божие?
И наконец последняя, пятнадцатая паремия, кон­чающаяся победной песнью трех отроков. И здесь плен, насилие. Вечные темы. Здесь такое понятное нам требо­вание подчиниться «единственно верному» указанию и кланяться, не раздумывая, истукану. И те же «достоин­ства» доносчиков — зависть, ревность, хитрость, притвор­ство, злоба. В противовес всей мерзости человеческой — верность трех юношей. Верность бескорыстная, самоот­верженная, жертвенная. Знали, что шли на смерть — и шли, не желая изменить вере отцов. Опять мы встречаем образ-символ: молитва в огне. Молитва не о себе, не о спасении, молитва — славословие Бога. Эта молитва об­нимает всю вселенную, которую юноши как бы пригла­шают убедиться в чуде: нестерпимое пекло не жжет их. Так может быть лишь в одном случае — если Бог рядом. И вот Он тут. Новозаветная Церковь подхватила восторг юношей, включив этот образ в канон. Все службы обра­щаются к этому образу, но наиболее полно он предстает в Великую Субботу. Очень жаль, что мы не приучены улав­ливать логическую последовательность и радоваться смыс­ловой красоте в строе нашего богослужения. «Господа пой­те и превозносите во вся веки».
Чтец «велиим гласом» возглашает: «Благословите вся дела Господня...» Хор священнослужителей вторит: «Гос­пода пойте и превозносите Его во веки». Клирос повторяет, усиливая ту же мелодию и те же слова. Величественная картина создается обращением к ангелам, небесам, силам Господним, водам, солнцу, луне, звездам, дождю, росе, ветру, зною, снегу, молнии, облакам... «Да благословит земля!..» Кажется, все перечислили, но вот снова мыс­ленно мы возвращаемся к горам и холмам, траве, и ис­точникам, морям и рекам, китам и всем тварям, в воде движущимся, к птицам, зверям, скоту...
Окончив это перечисление, чтец обращается к «сынам человеческим». Среди них выделяются перси Господни, те, кто признает себя рабами Господа. Обращение это объединяет живых и почивших, праведных, преподобных, смиренных сердцем и обычных «рабов Божиих», включая сюда апостолов, пророков и мучеников. Всем звучит: «Благословим Отца, и Сына, и Святаго Духа...» Отец Глеб, весь красный от усердия, кончает один: «Поюще и превозносяще во вся веки».
Малая ектения снимает напряжение, и вскоре вместо трисвятого поют: «Елицы во Христа креститеся». Напо­минает ли это (а должно напоминать, для того и уцелело в чине) о том, как усердно готовились весь Великий пост оглашенные к «просвещению», то есть к таинству креще­ния, как следил за этим местный епископ, или все ушло в прошлое?
Об этом читают Апостол, а в алтаре все служащие переоблачаются в белые ризы.
К Плащанице идут петь трио: «Воскресни Боже». Вы­ходит наместник с иконой Воскресения Христова и, стоя лицом к народу, всех благословляет этой иконой.
Икона эта (точнее — «Сошествие во ад») сияет новым золотом фона. Киноварь одежд вместе с охрами на фоне блестящего серебряного люрекса наместнического обла­чения как яркая вспышка жизни. Свет Христов проникает всюду, где о нем и не думают, он живит все, что тянется к жизни. Только бы не противиться ему собственным равнодушием.
Ушли певцы за наместником, вышел о. Владимир чи­тать Евангелие. «В вечер субботний...» И почти тут же как вздох: «Да молчит всякая плоть человеча...» Есть такие песнопения, которые навсегда связаны в памяти с един­ственной мелодией, другой не хочется. И вот теперь эта медленная, тихая и очень сосредоточенная мелодия ведет к Тому, Кто пришел «заклатися и датися в снедь верным».
Молчанию, даже самому обыкновенному, надо еще учиться, а тем более — глубинному безмолвию, о котором мы почти не имеем понятия. В этот день надо особенно стараться молчать. Длинная вереница служащих медленно выходит на амвон, спускается и опять поднимается на ступеньки, чтобы безмолвно поклониться Плащанице,
Хочется в этот момент вспомнить всех, кто рад был бы стоять здесь, но не может по болезни или другим обстоятельствам. Литургия Василия Великого кончается. Честно говоря, хотелось бы совсем никаких «слов» не слушать, но не получается. Жаль, что не организована у нас подготовка к Пасхе. Не к розговению, а к празднику. В быту внимание рассеивается на пустяки, и потому из-за суетности многое — и часто самое существенное — теряется. В храме об этом, как правило, не говорят. Инте­ресно: в древности в этот день уже не выходили из храма. Келарь давал каждому по куску хлеба, 6 шт. фиников или смокв (теперь мы это знаем как инжир) и кружке кисловатого вина, по крепости равного нашему квасу.
Если всю Страстную Неделю бывать в храме, стараясь внимательно вслушиваться во все службы, то вместе с ночной пасхальной заутреней и литургией можно ощутить полноту торжества. Если что-то пропустить, Пасха так не воспринимается. Конечно, может Бог дать радость ве­ликого праздника и вне зависимости от усердия, как чаще в детстве бывало, но это скорее исключение, чем правило. Правило — труд постоянный, усердный, внимательный. Труд и понуждение себя на молитву. А пасхальное тор­жество — награда за труд. В какой мере проникнет в душу эта радость — это как Бог даст. Хоть в какой-то мере да даст по милости Своей.
Немного передохнув, идем опять в Лавру. Странной пустотой встречает она. Этот очень беспокоит. Может быть, электрички мудрят?
В трапезной чернеют отдельные фигуры, в Успенском кто-то читает «Деяния» так, что сомневаешься: сам-то он слышит ли, что читает? Ни слова не понять.
Идем в Покровский храм. Странно, но факт: читают не «Деяния», а послания. Храм почти пуст. Усаживаемся поближе к окошку. В углах копошатся старушки. Еще стоят аналои. Несколько священников терпеливо слушают каждого, кто подошел. Говори, сколько надо. Слава Богу, здесь прича­щение в Святую Ночь не рассматривается как чуждое восприятию праздника. Пробило 10 час. Ушли священни­ки. В храме почти так же пусто. Около 11-ти часов в Лавру повалил народ. В окно было видно, как черные ру­чейки разливаются по всей территории, люди спешат туда, кому где по душе.
Да, отменили несколько электричек.
Храм сразу заполнился. В такой праздник храмы, со­боры, обители должны быть полными. Мы миром Господу молимся. И пусть мы не знаем друг друга, но важно чувст­вовать, что сейчас нас собрала Пасха и объединила любовь к Лавре Преподобного Сергия. Не раз замечено, что ос­новная масса богомольцев — приезжие. Вот и ребята за­сверкали белыми рубашками: это пробирается хор наверх. Выходят на амвон священники, читают канон. Такие здесь ирмосы, тропари...
Неподготовленному вниманию трудно все охватить. Не случайно сказал поэт: «Мы в небе скоро устаем и не дано ничтожной пыли дышать божественным огнем». Ус­таем больше от того, что живем другим. А дано или нет? Или кому как? Дано как возможность, и иногда этот огонь касается души, и она это знает, только не все о том говорят.
Ирмосы повторяют в конце каждой песни канона. Наверное, от регента зависит усиление некоторых слов, подводящих черту, и тогда особенно убедительно звучит: «Воскреснут мертвии и восстанут сущий во гробех и вси земнороднии возра-а-дуются!» И особенно любимое: «Не рыдай Мене, Мати...»
В этот миг, кажется, оживают и объединяются усилия всех, кто участвовал в создании этого торжества — строил храмы, писал музыку, текст, служил, украшал, берег, передавал в род и потомство свою любовь к храмовому богослужению. Всех не перечислить. Конечно, все эти усилия соединил Господь и Он создал Церковь всемирную и каждую в отдельности — тоже. Мы как-то мало об этом думаем, мало ценим, благодарим, а потому и мало радуемся.
Кончили канон, унесли в алтарь маленькую Плаща­ницу. Стали собираться на крестный ход. Ждем звона. Очень люблю это весеннее время, уже темно, прохладно. От земли поднимается особый запах пробуждающейся жизни. Первый полуночный пасхальный звон, в который вливается и гомон разбуженных грачей. Звон поплыл над темными коробками дальних новостроек, над полями, ре­чушками, перелесками. Около всех храмов движение. Бе­леет Успенский собор мощными своими стенами. Сейчас двинутся крестные ходы из всех храмов, замелькают ма­ленькие огоньки свечечек, поплывут над толпой цветные огоньки в высоких фонарях. Мы все сейчас смотрим в окна. Внизу виден крестный ход Покровского храма. Вы­шло духовенство, хор. Совсем скоро у дверей услышим: «Воскресение Твое, Христе Спасе...» В этот момент святое не только святым. И нам, грешным, даже без особых чудесных переживаний, дорого и то, что доступно зрению, слуху, памяти. Слава Богу, что все это есть на земле, на нашей земле, в наше время, и мы можем стоять и хотя бы просто слушать первую пасхальную заутреню и литургию. Вспыхивает в храме X и В, зажигается все, что есть, крестный ход в притворе, и вот уже около ажурных закрытых створок: «Слава Святей и единосущ-ней и животворящей и нераздельней Троице...» После «Аминь» хор грянул: «Христос Воскресе...» Поют все. «Да воскреснет Бог...» Поют громко, бодро, весело, быстро. В народе вздыхают старушки: «Слава Богу, дожили, дож­дались...» Все в храме, все вместе, все рядом — духовен­ство, народ, хор.
Ектения и сразу канон Пасхи. Особенно люблю, когда поют: «Предварившия утро яже о Марии...» и усиливают «яко восста Господь, умертвивый смерть». Все так быстро, думать некогда. Уже поют «Воскресение Христово ви-девше...» Нельзя не вспомнить тут пр. Симеона Н. Б., спрашивающего каждого: правду ли мы говорим, что ви­дели воскресение Христа духом своим. И тут же такое утешительное: «Се бо прииде крестом радость всему миру...»
Хочется всем радости, без креста она не бывает — настоящая, способная исцелить все раны. И это общий закон для всех, тем более, что первым здесь был Господь!
Кончается канон обращением Архангела к Богомате­ри: «Чистая Дево, радуйся». Ее радость не отделена от радости всей Церкви, ведь мы слышим и для себя: «Людие, веселитеся!»
Ексапостиларий в общее мажорное звучание вклю­чает минор, который удивительно смысловым акцентом подчеркивает неизбежно бодрое уверение: «Пасха не­тления, мира Спасение». Стихиры Пасхи с громоглас­ным «Да воскреснет Бог» отгоняют дремоту, которая несколько туманит сознание. В храме душновато. Скоро будут читать огласительное слово св. Златоуста. Если вспомнить, что его слова шли к нам шестнадцать веков, то раздвигается мир и понятие, всех единящее — Цер­ковь! Для себя отмечаю: «Никто да не плачет прегре­шений...» и еще мне очень нравится: «Вси насладитеся пира веры». Вроде бы — где этот пир и кто нас звал на него? Но пир веры — не пир-разговенье. Пример тому — рассказ о древнем старце, пришедшем с послушником в обитель на празднование Пасхи. После службы пу­стынник направился в свое уединение, благословив по­слушнику братское утешение на трапезе. Послушник напомнил, что в их келье ничего нет, только сухари, а ведь Пасха. На это авва сказал: «Поверь мне, чадо, что они ничего не отнимут у меня», — то есть отсутствие разговенья для него ничего не значит. Пропели «Славу», тропарь Златоусту и веселые пасхальные часы.
В алтаре все переоблачились и начали первую пасхальную ли­тургию. Кажется, что вся она из бесконечного повторе­ния «Христос Воскресе» состоит, но нет, все по чину: и стихи, и антифоны, только вместо Трисвятого — «Елицы во Христа...»
Прокимен 8-го гласа: «Сей день...» звучит у ребят так, будто нет у храма стен и сводов, будто весь мир должен услышать и возрадоваться. Прочитали Апостол, вышли читать Евангелие. Раньше читали на нескольких языках. Не все понятно, но интересно. Напоминало о том, что всему миру (на всех языках, разумеется) про­поведуется весть о Воскресении Христовом. Сейчас ста­ли читать только фрагменты 1-й главы Евангелия от Иоанна на греческом, славянском и русском.
Медленно и спокойно в притихшем храме звучит «Херувимская». Совсем скоро все пропоют «Символ ве­ры», «Тебе поем» и вместо «Достойно» — «Ангел вопи-яше». «Отче наш» — и все в алтаре причащаются. На­роду вышли читать патриаршее послание. «Со страхом Божиим» — и всем исповедавшимся дозволено причас­титься. Слава Богу, что не препятствуют сознавать при­чащение центром, смыслом и главной ценностью бого­служения. Слава Богу, что большее число молящихся при сознании своего недостоинства видят в таинстве Евхаристии Источник Жизни. Причастников много, причащают из трех чаш под пение «Христос Воскресе». Окончив, владыка Филарет на солее окропляет артос, говорит очень краткое слово приветствия, благословляет всех крестом. Священники дают крест, хор поет стихиры Пасхи, народ движется к выходу. Не хочется ни разго­венья, ни разговоров. Прилечь бы... и побыть в тишине, помолчать. Не получается ни того, ни другого. Слава Богу за то, что главное было — мы встретили Пасху в Лавре.
существу нераздельны. И жизнь — тоже пост с искор­ками пасхальной радости или хотя бы предощущением ее. И за все — Слава Богу!

0

9

Борис Пастернак.

Дурные дни.

http://s55.radikal.ru/i149/1005/07/4517c5744607.jpg

Когда на последней неделе
Входил Он в Иерусалим,
Осанны навстречу гремели,
Бежали с ветвями за Ним.

А дни все грозней и суровей.
Любовью не тронуть сердец.
Презрительно сдвинуты брови,
И вот послесловье, конец.

Свинцовою тяжестью всею
Легли на дворы небеса.
Искали улик фарисеи,
Юля перед Ним, как лиса.

И темными силами храма
Он отдан подонкам на суд,
И с пылкою тою же самой,
Как славили прежде клянут.

Толпа на соседнем участке
Заглядывала из-за ворот,
Толклись в ожиданье развязки
И тыкались взад и вперед.

И полз шепоток по соседству.
И слухи со многих сторон.
И бегство в Египет и детство
Уже вспоминались как сон.

Припомнился скат величавый
В пустыне, и та крутизна,
С которой всемирной державой
Его соблазнял сатана.

И брачное пиршество в Кане,
И чуду дивящийся стол.
И море, которым в тумане
Он к лодке, как по суху, шел.

И сборище бедных в лачуге,
И спуск со свечою в подвал,
Где вдруг она гасла в испуге,
Когда Воскрешенный вставал.

0

10

Оль спасибо пребольшое ..я свое сообщение потом удалю ..не хочется нарушать сокровенной тишины в читальном зале  :D

0

11

Во славу Божью  :)

Лилия Кулешова

http://i082.radikal.ru/1005/b7/f9bb5fd34da4.jpg

Пасхальным небом
Освещен мой дом,
И солнце, словно жаркая пекарня,
Одарит благодатью и теплом,
Когда ты одинок и неприкаян.
Мир целен, как пасхальное яйцо;
Тружусь ли я,
Работница ли Богу,
Когда Он в ночь выходит на крыльцо
И освещает тесную дорогу...

Архимандрит Исаакий (Виноградов)

На Пасхе 1962 года

http://i064.radikal.ru/1005/8b/511200afd43c.jpg

Исполнить я сердечно рад
Желание духовных чад:
Отверзу я свои уста,
Хваля Воскресшего Христа.

Ему хвалу весь мир поет
-Земли простор, и неба свод,
Зазеленевшая листва,
Людские песни и слова,

И звонкий хор весенних птиц,
Сиянье праздничное лиц,
Произносящих, как привет:
«ХРИСТОС ВОСКРЕС» — и тот ответ.

Что в церкви из согласных уст
Подобен грому - мощно густ
И проникает до небес:
«ВОИСТИНУ ХРИСТОС ВОСКРЕС!»

А раньше радость в том была,
Что целый день колокола
Звонили с высоты церквей
И радость делали полней.
Но пусть не колокол сейчас
Или не радио-разглас,
Не объявления газет
И не зазыв афиш ( их нет )

Нас собирают в Божий храм,
Да так, что тесно, тесно там,
Нас вера праотцев зовет,
Которая в сердцах живет,

Неугасимая горит
И нас собою всех живит.
Особо ж в Воскресенья день,
Когда уходит мрака тень
И неземной сияет свет.
Христос Воскрес - и смерти нет.
И нашей радости никто
Отнять не может, и ничто!

Я от души жалею тех,
Кто на себя взял тяжкий грех
От веры истинной свернуть
На темный и безверный путь
И за собой других увлечь,
Подняв на Божью церковь меч.
«Бог с ними» - лишь сказать я мог.
Зато - да будет «С НАМИ БОГ!»

0

12

С. Надсон

Иуда.

http://s003.radikal.ru/i202/1005/f8/f8f05639a766.jpg

I

Христос молился... Пот кровавый
С чела поникшего бежал...
За род людской, за род лукавый
Христос моленья воссылал;
Огонь святого вдохновенья
Сверкал в чертах его лица,
И он с улыбкой сожаленья
Сносил последние мученья
И боль тернового венца.
Вокруг креста толпа стояла,
И грубый смех звучал порой...
Слепая чернь не понимала,
Кого насмешливо пятнала
Своей бессильною враждой.
Что сделал он? За что на муку
Он осужден, как раб, как тать,
И кто дерзнул безумно руку
На Бога своего поднять?
Он в мир вошел с святой любовью,
Учил, молился и страдал -
И мир его невинной кровью
Себя навеки запятнал!..
Свершилось!..

II

Полночь голубая
Горела кротко над землей;
В лазури ласково сияя,
Поднялся месяц золотой.
Он то задумчивым мерцаньем
За дымкой облака сверкал,
То снова трепетным сияньем
Голгофу ярко озарял.
Внизу, окутанный туманом,
Виднелся город с высоты.
Над ним, подобно великанам,
Чернели грозные кресты.
На двух из них еще висели
Казненные; лучи луны
В их лица бледные глядели
С своей безбрежной вышины.
Но третий крест был пуст. Друзьями
Христос был снят и погребен,
И их прощальными слезами
Гранит надгробный орошен.

III

Чье затаенное рыданье
Звучит у среднего креста?
Кто этот человек? Страданье
Горит в чертах его лица.
Быть может, с жаждой исцеленья
Он из далеких стран спешил,
Чтоб Иисус его мученья
Всесильным словом облегчил?
Уж он готовился с мольбою
Упасть к ногам Христа - и вот
Вдруг отовсюду узнает,
Что тот, кого народ толпою
Недавно как царя встречал,
Что тот, кто свет зажег над миром,
Кто не кадил земным кумирам
И зло открыто обличал,-
Погиб, забросанный презреньем,
Измятый пыткой и мученьем!..
Быть может, тайный ученик,
Склонясь усталой головою,
К кресту Учителя приник
С тоской и страстною мольбою?
Быть может, грешник непрощенный
Сюда, измученный, спешил,
И здесь, коленопреклоненный,
Свое раскаянье излил?-
Нет, то Иуда!.. Не с мольбой
Пришел он - он не смел молиться
Своей порочною душой;
Не с телом Господа проститься
Хотел он - он и сам не знал,
Зачем и как сюда попал.

V

Когда на муку обреченный,
Толпой народа окруженный
На место казни шел Христос
И крест, изнемогая, нес,
Иуда, притаившись, видел
Его страданья и сознал,
Кого безумно ненавидел,
Чью жизнь на деньги променял.
Он понял, что ему прощенья
Нет в беспристрастных небесах,-
И страх, бессильный рабский страх,
Угрюмый спутник преступленья,
Вселился в грудь его. Всю ночь
В его больном воображеньи
Вставал Христос. Напрасно прочь
Он гнал докучное виденье;
Напрасно думал он уснуть,
Чтоб всё забыть и отдохнуть
Под кровом молчаливой ночи:
Пред ним, едва сомкнет он очи,
Всё тот же призрак роковой
Встает во мраке, как живой!-

V

Вот Он, истерзанный мученьем,
Апостол истины святой,
Измятый пыткой и презреньем,
Распятый буйною толпой;
Бог, осужденный приговором
Слепых, подкупленных судей!
Вот он!.. Горит немым укором
Небесный взор его очей.
Венец любви, венец терновый
Чело Спасителя язвит,
И, мнится, приговор суровый
В устах разгневанных звучит...
"Прочь, непорочное виденье,
Уйди, не мучь больную грудь!..
Дай хоть на час, хоть на мгновенье
Не жить... не помнить... отдохнуть...
Смотри: предатель твой рыдает
У ног твоих... О, пощади!
Твой взор мне душу разрывает...
Уйди... исчезни... не гляди!..
Ты видишь: я готов слезами
Мой поцелуй коварный смыть...
О, дай минувшее забыть,
Дай душу облегчить мольбами...
Ты Бог... Ты можешь всё простить!
. . . . . . . . . . . . . . . . .
А я? я знал ли сожаленье?
Мне нет пощады, нет прощенья!"

VI

Куда уйти от черных дум?
Куда бежать от наказанья?
Устала грудь, истерзан ум,
В душе - мятежные страданья.
Безмолвно в тишине ночной,
Как изваянье, без движенья,
Всё тот же призрак роковой
Стоит залогом осужденья...
И здесь, вокруг, горя луной,
Дыша весенним обаяньем,
Ночь разметалась над землей
Своим задумчивым сияньем.
И спит серебряный Кедрон,
В туман прозрачный погружен...

VII

Беги, предатель, от людей
И знай: нигде душе твоей
Ты не найдешь успокоенья:
Где б ни был ты, везде с тобой
Пойдет твой призрак роковой
Залогом мук и осужденья.
Беги от этого креста,
Не оскверняй его лобзаньем:
Он свят, он освящен страданьем
На нем распятого Христа!
. . . . . . . . . . . . . . .
И он бежал!..
. . . . . . . . . . . . . . .

VIII

Полнебосклона
Заря пожаром обняла
И горы дальнего Кедрона
Волнами блеска залила.
Проснулось солнце за холмами
В венце сверкающих лучей.
Всё ожило... шумит ветвями
Лес, гордый великан полей,
И в глубине его струями
Гремит серебряный ручей...
В лесу, где вечно мгла царит,
Куда заря не проникает,
Качаясь, мрачный труп висит;
Над ним безмолвно расстилает
Осина свой покров живой
И изумрудною листвой
Его, как друга, обнимает.
Погиб Иуда... Он не снес
Огня глухих своих страданий,
Погиб без примиренных слез,
Без сожалений и желаний.
Но до последнего мгновенья
Все тот же призрак роковой
Живым упреком преступленья
Пред ним вставал во тьме ночной.
Всё тот же приговор суровый,
Казалось, с уст Его звучал,
И на челе венец терновый,
Венец страдания лежал!

0

13

Лев Рыжов.

Плач Борородицы у Креста.

http://i030.radikal.ru/1005/67/f8f5abfe3d80.jpg

Ты, Распятый, висишь пред врагами,
Я, рыдая, стою у Креста,
Словно ада подземное пламя
Жжет мне сердце и сушит уста,
Сыне Мой, Мое Сладкое Чадо,
Ты угас на Кресте предо Мной,
Ненаглядный Мой Свет и Отрада,
Умереть Я желаю с Тобой.
Как глядеть на Тебя, бездыханна!
В ад сведи Свою скорбную Мать,
Лишь бы Мне быть с Тобой непрестанно,
Твои очи, Мой Сын, целовать.
Сник главой Ты под иглами терний
И не видишь, не слышишь угроз,
Всюду толпы безумные черни
Твое Имя клянут, Мой Христос.
Не оставь Меня, Слово Господне,
Стая стрел Мою душу прошла,
Мое сердце, как огнь преисподней,
Величайшая скорбь обожгла.

0

14

Архимандрит Борис (Холчев). Пастырь Ерм

http://i076.radikal.ru/1005/bc/d7eee25700d0.jpg

Есть книга, написанная в I веке по Рождестве Христовом, - «Пастырь Ерм». Ерм был одним из учеников Апостола Павла.
В первые века христианства эта книга читалась за богослужением. Каково же содер­жание этой книги? Что было открыто Ерму?
Он видел равнину, большую равнину, она была окружена множеством гор различной высоты, а посреди равнины была вода. Здесь строили башню. Во все обширное ее основание был положен Один великолепный Белый Камень. Множество людей носили камни с гор, а огнезрачные юноши принимали их. Не­которые камни были так белы, так отшлифо­ваны, что создавалось впечатление какой-то целости, монолитности. Другие камни не годились для постройки, их откладывали в сторону и употребляли только после отшли­фовки. А некоторые камни были так шерохо­ваты, что вовсе не годились, и их отбрасыва­ли в сторону.
Вот что было открыто Ерму. И он спросил, что все это значит? Что значит строительство башни? Что такое Белый Камень основания?
Кто подносит строителям камни? Кто такие огнезрачные юноши? .
И ему было открыто, что строительство башни - это Церковь Христова.
Белый Камень основания - Сам Господь Иисус Христос, потому что Он и есть Камень Краеугольный.
Малые камни - это души человеческие, оглашенные словом проповеди Христовой. Огнезрачные юноши - Ангелы Божии. Подносят камни пастыри. А горы - это все люди. А вода - это вода крещения, так как войти в Церковь можно только через крещение.
Оттачивание камней - отзывчивость человека на проповедь: одни исправляют свою жизнь бодро не откладывая это на конец своей жизни, - и быстро подготавливают себя, с помощью Божией, для Царства Небесного.
Другие люди начинают и останавливаются на пути, некоторые же вообще не хотят расстаться со своими страстями.
Нужны страдания, чтобы человек стал выше и чище, - нужна обработка души страданием.
Те же камни, которые почернели и с трещинами - негодные для этой башни - это те, кто слышал благовестие и отверг его.
Вот что было сказано Ерму.
А до каких пор будет строиться башня? Го­ры - народы земли. Башня будет строиться до тех пор, пока горы будут давать достойные камни для ее строительства.
Когда же пригодных камней больше не будет - окончится земная жизнь Церкви.
Вот в чем тайна истории человечества. Пос­ле Голгофских страданий стала строиться Церковь.
Земная Церковь, к которой мы принадле­жим, существует, чтобы благовествовать и приготовлять нас к жизни в Церкви Небесной.
Церковь Небесная - Вечная Жизнь. А зем­ля и земная Церковь существуют, чтобы давать материал для строительства Церкви Небесной. Когда земля прекратит давать мате­риал - наступит последняя страница мировой истории. Когда люди будут не­пригодны для строительства Церкви земной -они окончат свое существование. Но это не бу­дет уничтожением земли, а лишь ее преобра­жением. Преобразятся не только достойные Господа люди, но и вся природа. Весь мир станет прекрасным храмом Божиим. И вся история после Голгофы - вся направлена и полна содержанием этого великого строи­тельства. Это дело не механическое, это дело нашей воли.
Если мы преобразим свои души - станем годными для строительства Церкви.
А если отвергнем свое преображение - Господь признает нас негодными.
Когда наступят великие дни Страданий Спасителя, вспомним, для чего пострадал Господь. Он пострадал для того, - чтобы всех нас призвать к Себе и сделать участниками Жизни Вечной. Господь ждет нашего самопожертвования - нашего подвига!
И да избавит нас от неверия, грехов и всего, что удаляет нас от общения с Ним в Жизни Вечной.

0

15

Из биографии греческого иконописца Фотия Контоглу, 1965 год.

В пасхальный понедельник.

http://s57.radikal.ru/i156/1005/46/1b358c47f9dd.jpg

Пасхальный понедельник после полуночи я вышел перед сном в садик позади моего дома. Небо было темное и усыпанное звездами. Казалось, что я вижу его в первый раз и что от него несется далекое песнопение. Мои губы тихо шептали: «Возносите Господа Бога нашего и поклоняйтеся подножию ног Его» (Пс. 98, 5). Один человек святой жизни сказал мне, что Небеса отверзаются в такие часы. Воздух был напоен ароматом посаженных мною цветов и трав. «Исполнь небо и земля славы Твоея.» Я мог вполне оставаться там до рассвета. Я был как бы без тела и без каких-либо земных привя­занностей. Но боясь, что мое отсутствие встревожит находившихся в доме, я вернулся и лег.
Сон еще не овладел мною. Не знаю, бодрствовал ли я или заснул, как вдруг передо мною возник странный че­ловек. Он был мертвенно бледен. Глаза его как бы от­крыты, и он смотрел на меня с ужасом. Его лицо было как маска или мумия. Блестящая темно-желтая кожа туго обтягивала его мертвую голову со всеми ее впадинами. Он как бы тяжело дышал. В одной руке он держал какой-то странный предмет, который я не мог рассмотреть, а другой держался за грудь, как будто испытывая страда­ния. Это существо наполнило меня ужасом. Я молча смот­рел на него, а он на меня, как бы ожидая, что я узнаю его, несмотря на всю странность его облика.
Голос сказал мне: «Этот тот-то...» Я немедленно узнал его. Тогда я открыл рот и вздохнул. Его голос донесся откуда-то издалека, как из глубокого колодца.
Он испытывал тяжкие муки, и я страдал за него. Его руки, ноги, глаза — все показывало, что он страдает. В отчаянии я хотел помочь ему, но он дал мне знак рукой остановиться. Он начал так стонать, что я похолодел. За­тем он сказал: «Я не пришел, меня прислали. Я безоста­новочно трясусь, у меня кружится голова. Моли Бога сжа­литься надо мной. Я хочу умереть и не могу. Увы, все, что ты мне говорил раньше, верно. Помнишь ли, как за несколько дней до моей смерти ты пришел навестить меня и говорил о религии? Со мной было двое других, неверу­ющих, как и я, друзей. Ты говорил, а они посмеивались. Когда ты ушел, они сказали: «Какая жалость! Интелли­гентный человек, а верит в глупости, в которые верят старухи!» Другой раз, да и не один раз, я говорил тебе: «Дорогой Фотий, копи деньги или ты умрешь нищим. По­смотри на богатства мои, а мне ведь хочется еще больше». Ты мне тогда сказал: «Разве ты подписал договор со смертью, что можешь жить сколько хочешь и иметь счастливую старость?»
Я ответил: «Ты увидишь, до каких лет я доживу! Те­перь мне 75, я проживу больше ста. У моих детей нет нуж­ды. Мой сын зарабатывает денег больше, чем надо. Я не такой, как вы, слушающие попов: «христианский конец жиз­ни...» и прочее. Что вам пользы от христианского конца. Лучше полный карман денег и никаких забот... Давать ми­лостыню? Зачем ваш такой милосердный Бог создал бед­ных? Почему я должен кормить их? И тебя просят кормить бездельников, чтобы попасть в рай. Хочешь поговорить о рае? Ты знаешь, что я сын священника и хорошо знаю все эти фокусы. То, что безмозглые верят им — это хорошо, но ты умный человек, ты сбился с толку. Как врач, я говорю тебе и утверждаю, что буду жить 110 лет...»
Сказав это, он стал поворачиваться то туда, то сюда, как будто он был на жаровне. Я слышал его стоны: «Ох, ах, ух!» Он помолчал немного, потом сказал: «Вот что я сказал, а через несколько дней был мертв. Я был мертв и проиграл спор! В каком я был смятении, ужас! Потерянный я спустился в бездну. Как я страдал до сих пор, какое мученье! Все, что ты сказал мне, истина! Когда я жил в том мире, где ты сейчас находишься, я был интеллектуа­лом, я был врачом. Я научился говорить и умел заставить себя слушать, научился высмеивать религию, обсуждать все, что попадается на глаза. А теперь я вижу, что все то, что я называл сказками, мифами, бумажными фонарика­ми — правда. Мучения, которые я переношу сейчас — вот что правда, это червь неусыпающий, это скрежет зу­бовный».
Сказав это, он исчез. Я все еще слышал его стоны, которые затихали вдали. Сон начал овладевать мною, ког­да я почувствовал прикосновение ледяной руки. Я открыл глаза и снова увидел его перед собою. На этот раз он был еще ужаснее и меньше телом.
«Скоро наступит день и пославшие меня придут за мной». — «Кто они?» Он сказал несколько неясных слов, которые не мог я различить, а затем добавил: «Там, где я нахожусь, есть много смеявшихся над тобой и над твоей верой. Теперь они понимают, что их духовные стрелы не долетели дальше кладбища. Там есть и те, кому ты сделал добро, и те, кто клеветал на тебя. Чем больше ты им про­щаешь, тем больше они ненавидят тебя. Человек зол. Вме­сто того, чтобы радоваться, он от доброты делается злее, потому что она заставляет его чувствовать свое поражение. Их состояние хуже моего. Они не могут покинуть свою тем­ную тюрьму, чтобы найти тебя, как я. Их жестоко мучают. Мир совсем не таков, каким мы видим его! Наш разум по­казывает нам его наоборот. Теперь мы понимаем, что наш интеллект был глупостью, наши разговоры — презренная наивность, а наши радости — ложь и обольщение.
Вы, носящие в своих сердцах Бога, Слово Которого Истина, единственная Истина — вы выиграли спор между верующими и неверующими. Я проиграл его. Я трепещу, вздыхаю и не имею покоя. Поистине, в аду нет покаяния! Горе живущим на земле так, как жил я. Теперь я вижу, как огорчало вас поведение дурных людей. Как вы могли : таким терпением сносить ядовитые стрелы, которые зылетали из наших уст, когда вас называли лицемерами, эбманщиками людей. Если бы те из них, кто еще находится на земле, видели, где я нахожусь, если бы они побывали там, они дрожали бы за всякое свое деяние. Я хотел бы явиться им и сказать, чтобы они изменили свой путь, но я не имею на это позволения, как не имел его богач, про­сивший Авраама прислать нищего Лазаря.»
«Неправедный пусть еще делает неправду, нечистый пусть еще сквернится, праведный да творит правду еще : святой да освящается еще» (Апок. 22, 11).
С этими словами он исчез.

0

16

Елена Горчакова. Воскресение Христово.

http://s53.radikal.ru/i141/1006/3a/31cb38dda953.jpg

В день Пасхи, радостно играя,
Высоко жаворонок взлетел
И, в небе синем исчезая,
Песнь воскресения запел.
И песнь ту громко повторяли
И степь, и холм, и темный лес.
«Проснись, земля, - они вещали, -
проснись: твой Царь, твой Бог воскрес.
Проснитесь, горы, долы, реки.
Хвалите Господа с небес.
Побеждена им смерть вовеки.
Проснись и ты, зеленый лес.
Подснежник, ландыш серебристый,
Фиалка - зацветите вновь,
И воссылайте гимн душистый
Тому, Чья заповедь - любовь».

М. Кузьмин

http://s14.radikal.ru/i187/1006/12/e42e9a22aeff.jpg

Еще нежней, еще прелестней
Пропел Апрель: проснись, воскресни
От сонной, косной суеты!
Сегодня снова вспомнишь ты
Забытые зимою песни.
Горе сердца! – гудят, как пчелы,
Колокола, и звон веселый
Звучит для всех: «Христос воскрес!»
- Воистину! – весенний лес
Вздохнет, а с ним поля и села.
Родник забил в душе смущенной, -
И радостный, и обновленный,
Тебе, Господь, Твое отдам!
И внове созданный Адам,
Смотрю я в солнце умиленный.

О. Осипов Христос Воскрес!

http://s48.radikal.ru/i120/1006/c9/66b4fc8c2dba.jpg

Христос Воскрес и ад Им побежден.
Христос Воскрес и мир Им искуплен.
Христос Воскрес и ангелы ликуют.
Христос Воскрес и люди торжествуют.
Христос Воскрес и рай открыт для нас.
Христос Воскрес и сила ада пала.
Христос Воскрес и стерто смерти жало.
Христос Воскрес и мир от муки спас.

0

17

Святитель Николай Сербский. Земля недостижимая ( современная сказка для взрослых ).

http://s08.radikal.ru/i181/1006/68/e90de128e0dc.jpg

Пролог.
Опасное веселье в бараке № 99

Хотелось бы начать это повествование, как начинали древние летописцы: «Ле­та Господнего такого-то...», но не могу, ибо время, когда случилось то, о чем я буду рассказывать, никак нельзя назы­вать летом Господним, разве что Господь Бог, как и всегда, дозволял Солнцу светить добрым и злым и давал дождь пра­ведным и неправедным. Другими слова­ми, это было лето человеческое, а не Бо­жье. Ибо Господом попущено было грешным людям творить волю свою, а не волю Божью. Напрасно миллионы христиан утром и вечером читали Отче наш и говорили Богу: Да будет воля Твоя, яко на небеси (между ангелами) и на земли (между людьми). Воплощалась лишь во­ля человеческая, творились только дела человеческие, осуществлялись лишь планы людские, прославлялись только люди, которые уничтожали, убивали, разрушали, грабили, ненавидели — все ради счастья человеческого, помимо Бога и против воли Божьей.
Поэтому стыдно начинать, как на­чинали древние летописцы: «Лета Гос­поднего...», чтобы не сваливать на праведного Господа ответственность за все несправедливости дел и рук человеческих, совершенных в то лето. Будет луч­ше начать так:
Лета человеческого 1944-го, месяца июля, на вождя немецкого народа Адоль­фа Гитлера было совершено покушение со стороны немецких генералов, среди которых было несколько знаменитых полководцев. В первом сообщении об этом покушении говорилось, что Гитлер убит. Это вызвало великую радость по всему свету, кроме стран Оси Берлин-Рим-Токио. Достигли эти вести и концент­рационных лагерей в Германии, в кото­рых томились в рабстве миллионы узни­ков, представителей всех наций на свете, надеясь на скорое освобождение и возвра­щение домой. Гитлер намеренно взращи­вал высокомерное презрение немцев ко всем народам, чем, естественно, вызвал в ответ ненависть всех народов к немцам.
Весть о смерти Гитлера достигла и концлагеря, который в сербском пере­воде назывался Еловый лес, и радость уз­ников, томящихся по баракам, была так велика, что ее не удалось скрыть. Ра­дость эта выразилась бурным ликовани­ем заключенных в бараке №99.
Однако Гитлер остался жив, и пронес­шиеся слухи были опровергнуты. Вско­ре поступило указание ликвидировать всех, кто хоть каким-то образом выра­жал свою радость по поводу будто бы ус­пешного покушения на жизнь Фюрера. Комендантам всех концлагерей было приказано умертвить, как «мятежни­ков», всех тех, кто одобрил покушение на всемогущего вождя Рейха. И приказ этот был выполнен, то есть по всем ла­герям была проведена кровавая «чист­ка». В течение нескольких дней после полуночи ночную тишину разрывали прощальные пулеметные очереди, кото­рыми люди вершили жуткую волю свою, а не благую волю Божью.
В бараке №99 были, в основном, сер­бы, но вместе с ними временно находи­лись несколько американцев, индийцев, негров, русских, норвежцев и поляков. Старшим по бараку был серб, капитан запаса Спас Спасович, до войны учи­тель истории в какой-то гимназии.
А начальником лагеря был доктор Иоган Адлер, полковник запаса и препода­ватель истории в университете. Доктор Адлер очень ценил Спаса Спасовича за его знания, а еще больше за его редкост­ную порядочность и скромность.
Однако приказ есть приказ. Комен­дант лагеря должен был ликвидировать многих «бунтовщиков», и прежде всего узников из барака №99.
Доктор Адлер был лютеранин и пури­тански ценил истину и порядочность выше всех схоластических полуистин и этических адвокатур. Зная Спаса как че­ловека настоящего и порядочного, он хотел его во что бы то ни стало спасти и не допустить, чтобы кровь этого правед­ника пала на него и на его детей.
Однако Адлер был в то же время убеж­денный национал-социалист и верный сторонник Гитлера, когда дело касалось внутренних социальных реформ. Его мучил вопрос: как же все-таки спасти Спаса, старшего по самому мятежному бараку?
После бессонной ночи комендант об­ратился в соответствующие органы с просьбой дать ему срок семь дней, что­бы провести расследование. Разреше­ние было получено. Однако в дивизии было несколько завистников, которые недолюбливали Адлера из-за симпатий к нему Гитлера. Поэтому к нему направи­ли одного сурового гестаповца, обер-штурмбанфюрера, чтобы контролировать, как он ведет суд над «бунтовщика­ми», и в дальнейшем осудить за мяг­кость и снисходительность.
И вот началось судебное расследование мятежа узников из барака №99, и в пер­вую очередь предстал перед судом стар­ший по бараку капитан Спас Спасович.

Первая ночь суда.
Ночь с воскресенья на понедельник

Доктор Адлер созвал лагерный военный суд, пригласил представителя Тайной государственной полиции (который, по правде говоря, сам напросился) и открыл судебное заседание по делу старшего по бараку №99.
— Как тебя зовут?
— Спас Спасович.
— Что значит это имя?
— Оно означает Иисус Иисусович.
— А не еврейское ли это имя?
— Когда-то было еврейское, а теперь
христианское.
— Кто ты по национальности и какой веры?
— Я серб православного вероисповедания.
— Образование у тебя университетское?
— Да.
— В какой области науки ты специалист?
— Я богослов и историк.
— Почему же в двух, а не в одной?
— Я считаю, что эти две науки неразделимы, одна без другой не имеет смысла.
— Членом какой политической партии являешься?
— Никакой.
— Почему?
— Потому, что убежден: любая политическая партия обещает больше, чем может дать, и поэтому ведет народ в Землю недостижимую.
— Что это за страна такая?
— Земля недостижимая — это своего рода рай земной для избранного народа, призрачная страна счастья, которую политические вожди всегда обещают народу, но, покуда не умрут, никогда не увидят.
— Думаешь ли ты так же и о политических партиях и теориях всей Европы?
— Да, во всей Европе все партии сейчас такие же.
— И о коммунистах?
— Конечно.
— И о национал-социализме?
— Да.
— Еще раз: ты считаешь, что наша немецкая национал-социалистическая партия ведетнемецкий народ в призрачную Землю недостижимую, откуда нет возврата?
— Совершенно верно.
— Может, это в тебе говорит ненависть к немцам?
— Если бы я судил немцев по их преступлениям против моего народа, моя ненависть была бы оправданна. Однако я знал и других немцев, поэтому у меня нет ненависти к немецкому народу вообще.
Услышав это, гестаповец стукнул кула­ком по столу и воскликнул:
— Господин председатель, расстреляйте его немедленно и не теряйте время!
Доктор Адлер дотронулся до его руки и спокойно сказал:
— Будьте терпеливы, у нас в распоряжении целых семь дней. Он, как старший по бараку, должен отвечать больше всех, поэтому мы должны задержаться на нем дольше других. — Потом он повернулся к узнику и довольно резко сказал: — Полегче, Спасович, думай, что говоришь. Голова твоя на ниточке висит.
— Нет, господин полковник. Я вижу, что моя голова не на ниточке висит, а я держу ее, отсеченную, в своих руках, как святой Иоанн на иконе.
Перекрестный допрос был продолжен.

Первый судья: Для Сербии война закончилась в 1941 году, почему же ты сразу же не сдался, но, как бунтовщик, подался в горы?

Спас: Война и сегодня не закончена. А я и в регулярной армии, как офицер, и в горах, как «бунтовщик», как вы меня называете, был одним и тем же — сербским солдатом против немецких солдат.

Первый судья: Кто заставил тебя уйти в горы?

Спас: Немцы.

Гестаповец: Как это?

Спас: А вот как. В сорок первом я видел, как немцы расстреляли три тысячи невинных сербов за 30 немцев, которых патриоты генерала Драже Михайловича убили в стычке на дороге Крагуевац — Горни Милановац. Я содрогнулся от такой бесчеловечности и ушел в горы, чтобы, живя со зверями, защищать свой народ и погибнуть в честной борьбе за Честной Крест. Я поступил по примеру моих крестоносных предков, из которых один говорил княгине Милице: «Мы идем с братьями на поле Косово за крест честной погибнуть».

Второй судья: А разве наш Вождь не пошел на Россию в крестовый поход против безбожников?

Спас: Да, пошел, но не во имя Честного Креста, а во имя свастики — сломанного нехристианского креста, который этически стоит даже ниже, чем полумесяц. Из-за этого никто в Европе не отозвался на его призыв отправиться в так называемый «крестовый поход».

— Это неправда! — крикнул гестаповец и со всей силы грохнул кулаком по столу. — Это ложь, что никто не отозвался. Многие отозвались.

Спас: Никто не отозвался по совести и доброй воле, но присоединились или из страха, или с расчетом на материальную выгоду. Поэтому те, что отозвались, были скорее обузой для немецкой армии, чем помощниками. Разве не так?

— Правильно! — решился воскликнуть один из нижних чинов.
Гестаповец посмотрел на него убийст­венным взглядом, и тот испуганно опустил голову и проглотил язык.
Последовало много других вопросов, после чего явился один из следователей, который делал обыск в бараке №99, и показал связку листов бумаги.
— Эту рукопись, господа, я нашел в соломенном тюфяке капитана Спасовича. Кладу ее на всеобщее обозрение. Написана сербской кириллицей, но так непонятно и сокращенно, что никто из наших переводчиков не смог прочитать. Будто зашифровано.

Председатель: Это твой дневник, Спасович?

Спас: Нет, не дневник, господин полковник, а так, некоторые мои мысли и наблюдения общей природы.

Председатель: Ты должен переписать его начисто, чтобы мы смогли понять, что это. Даю тебе два дня, понял?

Спас: Понял.

Затем Спаса отвели в одиночку. А когда дверь за Спасом закрылась, гестаповец крикнул:
— Расстрелять его сегодня же ночью!
— Его нетрудно расстрелять, — ответил полковник Адлер, — он в наших руках. Приговор ему и всем остальным будет вынесен в следующую субботу.
Однако без ведома доктора Адлера в ту ночь было расстреляно 25 узников из барака №99

Земля недостижимая.
Рукопись Спаса Спасовича

Глава первая
Путники, странники и гости

В Священном Писании Божием много раз говорится, что мы странники и гос­ти на этом свете. Но даже если об этом и не было бы сказано в Священном Пи­сании, каждый разумный человек вско­ре понимает это. Размышляя о жизни на этом свете и посещая кладбища, и ста­рые и новые, каждый разумный чело­век неминуемо доходит до осознания этого.
А как только он дойдет до осознания этого очевидного факта, разумный че­ловек мучительно ищет ответы на три вопроса:
Если мы путники, то где цель нашего путешествия?
Если мы чужие на этом свете, то где наше отечество?
Если мы гости, то у кого мы в гостях?
На Балканах, всегда и всюду, можно ус­лышать ответы на эти три главных воп­роса жизни. Причем ответы дают про­стые люди, самые простые мужчины и женщины, ибо привилегия простого христианского народа в том, что, не зная многого, он знает главное.
И поэтому на первый вопрос: «Если мы путники, то где цель нашего путеше­ствия?», народ отвечает: Мы не от мира сего, но с того света. Или отвечает так: Мы от неба, а не от земли.
А на второй вопрос: «Если мы чужие на этом свете, то где наше отечество?», народ отвечает: Отечество наше там, где Отец наш. Или отвечает иначе: На этом свете мы чужаки, а на том мы дома.
И на третий вопрос: «Если мы гости, то у кого мы в гостях?», народ отвечает: Слава Богу, мы Его гости на земле.
Многомиллионные массы народные на наших святых Балканах на протяжении веков и из поколения в поколение давали именно такие типичные ответы. Итак,
Мы не от мира сего, но с того света.
Отечество наше там, где Отец наш. На этом свете мы чужаки, а на том мы дома.
Слава Богу, мы Его гости на земле.
В этих простых недвусмысленных от­ветах выражено наше позитивное пони­мание жизни. В этом целиком вся жиз­ненная философия, которая никого не довела до разочарования и самоубийст­ва. В ней из века в век легко сочетались и упорядочивались личная жизнь чело­века и общественная жизнь людей.
Разочарование постоянно сопровож­дает тех, кто, стремясь возвыситься над людьми, попадают в тень людскую.
В первую очередь это материалисты и агностики, два типа людей, рассадник которых в Европе.
Материалисты отвечают на эти три вопроса по-своему.
На первый вопрос они дают такой ответ: Мы не согласны, что все мы на зем­ле лишь путники, но считаем, что мы продукт земли, подобно личинкам и моллюскам. Земля нас создает и прини­мает. На земле все человеческое начина­ется и все заканчивается.
На второй вопрос они отвечают так: Мы не странники на земле, но хозяева и повелители.
Земля наша единственная родина.
На третий вопрос они категорически заявляют: Мы не гости на этом свете, но хозяева. Если мы и гостим, то гостим са­ми у себя, на земле.
Материалисты, на основе своей тео­рии, полагают, что душа человека — то же, что и ногти на руках. Куда идут от­стриженные ногти, туда же и душа.
Агностики на эти вопросы отвечают по-своему:
На первый вопрос они отвечают так: Мы чувствуем, что мы путники, но не знаем ни начала нашего пути, ни цели нашего путешествия.
На второй вопрос они в сомнении отвечают: Мы замечаем, что мы странни­ки на этом свете, но не знаем, где наше настоящее отечество.
На третий вопрос: Мы догадываемся, что мы чьи-то гости на земле, но не зна­ем, у кого мы в гостях.
Более тысячи лет назад христианская Европа знала, как ясно и правильно от­вечать на эти вопросы. Поистине она отвечала яснее и логичнее, чем язычес­кие Эллада, Египет, Персия или Индия, ибо она руководствовалась Логосом Бо­жественным, который сошел с неба, что­бы правильной логикой небесной заме­нить ошибочную логику земную. И кро­ме того:
чтобы явиться на земле и объявить людям истину Своей Сущностью и в Сво­ей Сущности; чтобы дать отдохнуть че­ловечеству, уставшему от поисков исти­ны в вещах и от поклонения вещам, ибо в чем люди видели истину, тому они и по­клонялись, будь то вещи или личности;чтобы вывести разум человеческий из тени природы и направить его на покло­нение истине в Сущности единого Бога;чтобы помочь людям отличать истину от символов истины, которыми являют­ся вещи и факты; чтобы научить людей ценить и любить личность человека из-за Личности Творца, Который над ми­ром и над всем в мире.
Так было в старой христианской Евро­пе, где философы, ученые и властители были единодушны с массами простого крещеного народа в ответах на эти три вопроса и не обособлялись от народа.
Однако за последние несколько столе­тий народы Западной Европы вовлек­лись в ярые споры и лютую борьбу со своей Церковью или, вернее, со своей церковной иерархией. И в этой борьбе народы захлебнулись кровью больше, чем в войнах с гуннами и сарацинами. Ужасы братской крови затмили дотоле ясные духовные горизонты европейцев и отвратили многих умных, но озлоб­ленных сынов Церкви от Божественного Логоса и от небесной правильной ло­гики, вернув их к ошибочной земной ло­гике языческих времен. И было все именно так, как в сильных выражениях описывал апостол Петр (2 Пет. 1 — 22). То есть, познав истину в едином лично­стном Боге, они повернулись к немощ­ным стихиям мира и бессловесным предметам природы, чтобы спрашивать у них об истине, и, наконец, собрание всех вещей в природе провозгласили божеством. Ибо в чем они видели истину, тому и поклонялись.
Жесткие церковные иерархи и озлоб­ленная интеллигенция превратили хри­стианскую Европу в «жилище, разделен­ное в самом себе». Как можно жить в та­ком доме? Кровля и стены духовной Ев­ропы рухнули еще во времена ранних поколений, раскидав дрова в очаге. А на глазах нашего поколения, во время Пер­вой мировой и Второй мировой войны (фактически, не мировой, а европей­ской) и фундамент лопнул.
Как страшно слово апостольское, сказанное о древних язычниках: когда помыс­лили, что мудры, обезумели. Еще страшнее пророчество одного святого и прозорли­вого человека о нео-язычниках: «Насту­пят времена, — предсказал Антоний Ве­ликий. — когда миром овладеет такое бе­зумие, что сумасшедшие будут считать ра­зумных безумными, а себя разумными».
Если бы европейские материалисты и идеалисты скрывали свое безумие в себе и держали бы свою беду при себе, они были бы малыми вредителями. Однако характерная особенность сумасшедших, охваченных манией величия, учить дру­гих, поэтому беда разрастается. Гони­мые духом беспокойства, они навязыва­ются обществу в учители и вожди, при­нося народам большой вред.
Обычно искусные на перо и пламен­ные в речах, они очаровывают простой народ видениями некой земли обетован­ной, или рая на земле, которая манит их, как фата-Моргана в пустыне. Когда лже­учители достигают власти, волшебные видения призрачной страны счастья отдаляются, бледнеют и исчезают. И тогда грубая реальность пустыни еще страш­нее печет и ранит. А разочарованные люди и народы проклинают болезнен­ную мечту своих вождей, которая приве­ла их не в землю обетованную, не в земной рай, но туда, откуда нет возврата, — в Зе­млю недостижимую.
Вторая ночь суда.
Ночь с понедельника на вторник.

Два вооруженных охранника ввели Спаса в зал суда. Спас слегка кивнул судьям.

Председатель: Спас Спасович?

Спас: Я, господин полковник.

Председатель: Скажи-ка, есть ли у тебя храбрость говорить правду и тогда, когда это было бы опасно для твоей жизни?

Спас: Правда никогда не представляет опасности для жизни, лишь ложь опасна.

Председатель: Ты так думаешь?

Спас: Истина и жизнь неотделимы друг от друга, как глаза и зрение, по слову Того, Кто сказал: Я есть истина и жизнъ.
— Ты имеешь в виду того Иисуса, еврея? — вскинулся гестаповец.

Спас: Я имею в виду, господин оберштурмбанфюрер, Господа Иисуса Христа, который был столько же евреем, сколько и немцем, и испанцем, и сербом, и американцем, и азиатом, и африканцем. Он называл себя «сыном человеческим», а не сыном еврейским.
— Ха-ха-ха! — злобно рассмеялся гестаповец. — Скажи еще и негром, и папуасом!

Спас: Да, и негром, и папуасом, и всеми остальными, чтобы всех спасти, как Мессия и Человеколюбец.

Гестаповец: Я считаю, что ты наносишь вред немецкой расе, когда называешь этого мечтателя немцем.

Спас: А я уверен, что большинство немецкого народа считают это не вредом, а великой честью.

Гестаповец: Мы, во главе с нашим гениальным Вождем, идем по пути излечения всего немецкого народа от этого векового заблуждения, и мы отвратим наш народ от мягкотелого Иисуса и вернем его к вере наших тевтонских предков в богов силы и стойкости, мужества и победы. Мы высшая раса, которая слишком долго была обманута сладостными мечтами этого еврейского Помазанника. Он отбросил нас назад и уравнял со слабаками и рабами. Сейчас мы нашли своего настоящего мессию и, вырвав свою судьбу из немощных рук еврейского пророка, отдали ее в железные руки нашего национального мессии, Адольфа Гитлера. Наша задача владеть мечом Зигфрида, а не рабски плакать перед крестом или с крестом. Понял?

Спас: Слова понимаю, но боюсь, не понимаю их смысл. Зачастую, не меч, но именно слезы поворачивали судьбы людей к добру.

Гестаповец: Мы оставим вам, славянам, незавидную роль плакать вместе с плачевным Христом, прислуживая нам, более сильному народу, и батрача на нас. Всегда высшие расы господствовали над низшими. Это азбука мировой истории, которую ты, жалкий учителишка истории, еще не понял.

Спас: Я могу только удивляться вашему красноречию, господин оберштурмбанфюрер, но и огорчаться из-за такого вашего толкования истории. Не хотите ли вы сказать, что если какая-то жестокая банда, не связанная моральными законами, неожиданно нападет на один мирный культурный город, ограбит и разрушит его, а жителей перебьет или отведет в рабство, то это означает, что некая высшая раса стала полноправным властителем некой низшей расы?

Гестаповец: Например?

Спас: Например, когда дикие хикси или разнузданные мамелюки опустошили культурный Египет. Или когда кровожадный Тамерлан разорил христианскую Армению и цивилизованную Персию. Или когда свирепые сельджуки и османы погубили Малую Азию и Византию. Или например...
— Или например, — закричал разъяренный гестаповец, — когда «дикие германцы» поработили «высокообразованных» свинопасов-сербов, это ты хотел сказать, а?

Спас: Это вы сказали.

Гестаповец: А ты что говоришь, раб?

Спас: А я говорю, что мы, сербы, не сердимся, когда вы называете нас свинопасами, как и немцы не должны сердиться, когда мы называем их медниками или точильщиками. Мы выращивали свиней и отдавали их немцам за котлы и колеса. Ни то, ни другое занятие не имеют ничего общего с образованностью. И свинопасы, и медники могут быть или образованными, или необразованными.

Гестаповец: Так кто же, по-твоему, образованный человек?

Спас: Тот, кто носит образ Божий, лик Божий в своей душе и стыд на своем лице. О таком мы, сербы, говорим, что он образованный, порядочный человек.

Гестаповец: А кто, по-твоему, необразованный и непорядочный?
(Гестаповец задал этот вопрос, но, не слушая Спаса, повернулся к сидевшему рядом офицеру и что-то стал говорить ему).

Спас: Необразованный — это такой человек, который изгнал образ, то есть лик Божий из своей души и румянец стыда с лица своего. Как например, когда медники нападут на землю свинопасов и, ценя свиней выше людей, отнимут у народа всех свиней, да еще и все котлы и все колеса, и отправят в свою страну.

Председатель (резко): Следи за своими словами, Сиасович! Скажи по-другому, что ты хотел сказать.

Спас: Я хотел сказать, что Ранке и Гёте лучше думали о сербах, чем господин оберштурмбанфюрер.

Гестаповец: Не важно, что древние немцы думали о вас и обо всех остальных. Они жили в зачарованном кругу ложной и унижающей религии. Важно, что наш победоносный Вождь совершил переворот в истории немецкого народа и в истории мира- Он переоценил все ценности и, отбросив грязь, выбрал золото. Он есть начало новой истории немцев. Он возвел немецкий народ на пьедестал господствующей нации, как и должно быть. Ты понял?

Спас: Любой вождь любого крещеного народа, который, отвергая Христа, хочет осчастливить свой народ, приведет свой народ не в счастливую землю обетованную, но в призрачную Землю недостижимую, откуда нет возврата. Это неминуемо и неизбежно.

Гестаповец побледнел от гнева и нацелил валътер в грудь Спаса Спасовича, крича:
— Эта скотина оскорбляет нашего Фюрера! Его надо судить вот как...
Тут доктор Адлер схватил его за руку, но пистолет выстрелил, пуля попала в окно, и стекло разлетелось вдребезги.

Председатель: Коллега, я не могу не удивляться, зачем вы задаете обвиняемому такие общие вопросы, по которым он имеет право думать что угодно? Зачем вы отдаляетесь от нашей темы? А тебе, Спасович, еще раз строго напоминаю, чтобы ты пе смел больше оскорблять национальные чувства немцев. Давайте, господа следователи, вернемся к делу.

Следователь: Все заключенные из барака №99 признают, что радовались в ту ночь, когда услышали о гибели Гитлера. Они утверждают, что старший по бараку Спасович радовался вместе с ними.

Председатель: Что ты можешь ответить на это, Спасович?

Спас: Действительно, все мы в ту ночь радовались, но не смерти Гитлера, а предчувствуя скорое возвращение па родину.

Следователь: Это просто казуистика.

Спас: Ничуть не бывало, господин следователь. Радость всех моих людей была естественна и незлобна. Тоска по родине и по своим семьям мучила их и иссушила больше, чем все беды лагерной жизни. Они радовались той самой радостью, какой радовались бы, если бы пришел сам Гитлер и сказал: «Вы свободны, идите!» Они были бы одинаково благодарны и мертвому, и живому Гитлеру, только бы их отпустили на свободу.

Председатель: Это ты, Спасович, по своему обыкновению, хочешь оправдать своих людей, которых, знаю, любишь. Однако на судебном языке это называется ложью.

Спас: Говоря неправду, я лишь повредил бы самому себе, как если бы я украл или убил.
Следователь: Двадцать пять человек из барака №99 попытались бежать сегодня ночью, но были схвачены и расстреляны. Если бы они считали себя такими невинными, как их представляет обвиняемый, они не убегали бы от праведного суда. Однако они бежали, потому что знали, что виноваты. Скорее всего и обвиняемый Спасович сделал бы попытку к бегству, если бы получил такую возможность.

Председатель (взволнованно): Я не верю, что Спасович попытался бы бежать, даже если бы со всех ворот был бы снят караул.
Следователь испытующе и недоумевающе взглянул на доктора Адлера.

Спас: Благодарю вас, господин полковник, что сказали обо мне правду. От судьбы не уйдешь. И мои друзья, если они и вправду пытались бежать, в чем я... поступили глупо. Но их поступок можно объяснить страхом за свою жизнь. Узнав, что старший по бараку схвачен и предан суду, они, естественно, испугались за себя.

Первый судья: Почему ты не воспрепятствовал дикому веселью в твоем бараке или не заявил об этом немецкому начальнику охраны?

Спас: Я не помешал общей радости и не заявил о веселье в бараке потому, что это было выражение тоски по Родине, а не мстительность. Веселье моих людей ни на политическую ситуацию не повлияло, ни судьбу немецкого народа не изменило, и не нанесло никому ни малейшего вреда. Поэтому я беру на себя смелость просить вас, господа судьи, как людей просвещенных, не придавать большого значения этому стихийному веселью и пощадить моих людей. Расстреляйте одного меня, но не потому, что я и вправду виноват, а чтобы вы освободились от своих сомнений. Для меня будет радость умереть ради друзей своих, а им будет радость остаться в живых. Своей смертью я ничего не теряю, а они и вы что-то приобретете — хотя бы иллюзию пользы.

Первый судья: Ты фантазируешь и плетешь чепуху. Если ты намеренно фантазируешь, мы тебя расстреляем, если ненамеренно, отправим в сумасшедший дом.

Спас: Поступайте со мной так, как считаете нужным. А что касается фантазий и реальности, подумайте и решите, кто больший реалист: тот, кто видит Луну за триста тысяч километров над Землей, или тот, кто смотрит на ее отражение в луже у себя под ногами и видит, как она из воды смеется над тем, кто хочет ее рукой схватить?
И в эту ночь с понедельника на вторник было расстреляно 25 узников барака №99.

Глава вторая
Этика и техника

Первоначально религия была матерью и этики, и техники.
Первоначально религия была родником, бьющим ключом из потаенных глубин, этика — живоносной рекой, а техника — вспомогательными каналами, по которым вода из той реки подводилась ко всем местам жизни человеческой.
Господь даровал людям закон верования, закон обладания и знание техники.
По непосредственному наставлению Божьему Ной соорудил ковчег, который совершил одно из самых длительных путешествий в истории мореходства.
По непосредственному вдохновению Божьему Веселеил был исполнен Духом Божиим, мудростью, разумением, ведением и всяким искусством, работать из золота, серебра и меди, резать камни для вставливания и резать дерево для всякого дела (Исх. 31,2-5).
Точно так же и храм Соломона, одно из древнейших чудес света, воздвигли люди, вдохновленные Духом Божьим и наученные рукой Господней (3 Цар. 6). Так свидетельствует Священное Писание.
Итак, Причиной истинной веры, доброго обладания и технического знания у людей был Господь. Покуда люди непрестанно ощущали присутствие Господа над собой, перед собой и рядом с собой, как они чувствуют воздух и свет, до тех пор они приписывали и посвящали все свои технические свершения и дела рук своих Господу, Творцу и Вдохновителю.
А когда ощущение присутствия Божьего притупилось и духовное зрение помутилось, тогда у мастеров и специалистов появилась гордыня, и они начали дела рук своих (и здания, и изделия кустарей, и изобретения) приписывать исключитель самим себе и — злоупотреблять этим. Так на технику надвинулась тень проклятия.
Многие жалуются на технику.
Многие обвиняют современную технику во всех несчастьях на свете.
А виновата ли техника? Или виноваты те, которые создают технику и управляют ею?
Разве виноват деревянный крест, если кого-то распинают на нем? Или молоток, если им сосед соседу разобьет голову?
Техника бесчувственна к добру и злу.
Одни и те же трубы можно использовать и для подведения родниковой воды, и для
отведения нечистот из туалета.
Зло происходит не от мертвой техники, но от мертвых сердец людских.
При полном осознании присутствия Господа и без гордости соорудил Ной чудесный ковчег во спасение свое и нового человечества.
При помрачении сознания о Божьем присутствии горделивые люди договорились: «Давайте соорудим город и башню до небес и прославим свои имена». Однако Господь посрамил их смешением языков и рассеял их оттуда по всей земле; и они перестали строить город и башню. Посему дано ему имя Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле (Быт. 11, 8 — 9). Так строилась Вавилонская башня.
Когда Соломон завершил строительство величественного храма, он поднял руки к небу и смиренно взмолился: Поистине, Богу ли жить на земле? Небо и небо небес не вмещают Тебя, тем менее сей храм, который я построил имени Твоему (3 Цар. 7, 27). И это чудесное здание простояло одиннадцать веков, но было разрушено и превратилось в прах и пепел тогда, когда безбожные потомки Соломона сделали дом молитвы домом торговли.
Следовательно, тот храм держался многие века не заслугой техники, и исчез с лица земли не из-за технических ошибок. Техника глуха, нема и не несет ответственности. Она полностью зависит от этики, а этика — от веры.
Всем известна повесть о царе Навуходоносоре. Он построил Вавилон с огромными дворцами и висящими садами, водопроводами и каналами, со всем техническим искусством и красотами, каких мир дотоле не видывал. Посмотрел царь с крыши своего дворца на город, распростершийся внизу и сказал: это ли не величественный Вавилон, который построил я в доме царства силою моего могущества и в славу моего величия. Еще речь сия была в устах его, как с неба раздался голос: тебе говорят, царь Навуходоносор: царство отошло от тебя! (Дан. 4, 27 — 28). И как только он произнес эти кичливые слова, Господь поразил его помешательством, и он сошел с ума и провел в безумии семь лет, как зверь среди зверей лесных. А от его великого Вавилона осталась груда развалин, и стал он жилищем шакалов, ужасом и посмеянием, без жителей (Иер. 51, 37), точно, как предрекал пророк Иеремия. Всюду, где бы люди ни потеряли страх Божий и ни нарушили моральный закон Божий, тут же достижения человеческой техники превращаются в прах, из которого и были созданы.
Точно так же и Эйфелева башня, и немецкие готические соборы, и американские небоскребы — вершины человеческого мастерства в строительстве — обрушатся и превратятся в бесформенную кучу праха, если гордость людская (к тому же еще и христианская) и противление людей Богу превысит меру и надоест долготерпеливому Творцу.
Отчего погибли столь блистательные цивилизации и ушли глубоко под землю, так что поверх них пахарь пашет ниву, не подозревая о существовании их башен и скелетов под своим плугом?
Почему от всего несравненного мраморного зодчества эллинов не осталось ничего, кроме вампирски щербатого Акрополя?
И как могла дерзнуть земля скрыть от Солнца и от взгляда людского титанические храмы в Балбеке и Египте, а также блистательные города Эгбатан, Персеполис, Тир, Сидон и Трою, где по ним теперь мирно пасутся коровы и роются свиньи, а чабаны сооружают из разбросанных мраморных колонн загоны для скота?
Почему исчезли без следа гордые города и храмы и крепости Монтесумы, и царей мексиканских, и весьма культурных инков и перуанцев?
Чья немилосердная рука навалила горы грязи на все эти сооружения, которые по красоте, искусству и технике могли бы соревноваться с самыми выдающимися достижениями зодчества современности?
Почему прерываются, а не продолжаются цивилизации человечества?
Все это потому, что не было угодно Святейшему Господу Богу. Все пропавшие цивилизации разрушило не время, не несовершенство техники, но грех против святой веры и святой этики. Несовершенство этическое, а не техническое похоронило их в бездонном мраке.
И ты Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься (Мф. 9, 23). Это пророчество Христа в те дни, когда Капернаум блистал своей технической культурой и был известен как величественный город на берегу Тивериадского озера, исполнилось. И так страшно исполнилось, что сегодня путешественник оказывается в пустынном месте, покрытом густым репейником, кишащим змеями, и испуганно вопрошает: «Неужели это возможно, чтобы это гнусное место некогда было обиталищем людей, и здесь высился богатый и гордый город Капернаум?»
Наша Евангельская этика постоянна и неизменна, а техника изменяется. Этика — госпожа, а техника ее служанка. Поэтому этика должна контролировать технику. Непреходящие ценности находятся в области этики, а не в технике. Тяжко народу, который видит цель человеческой жизни в технике и весь свой труд до пота жертвует ради усовершенствования техники, волоча за собой этику, как Ахилл мертвого Гектора, привязанного к колеснице. Такой народ может суметь все спои города украсить слоновой костью и золотом, подобно царским палатам народа Израильского. Однако в их городах будут жить Ахавы и Иезавели, а последнее слово будет за псами — за псами, а не за людьми (3 Цар. 22, 38).
Выбор между порядочностью и мастерством легок. Человек порядочный, но без мастерства ценится и в наше время выше, чем умелый, но не порядочный. Это справедливо и на Востоке, и на Западе, и на севере, и на юге и сегодня так же, как и во времена пророка Исаии.
Техника изменяет отношение человека к природе, но никак не к человеку и не к Богу. Кто думает по-другому, тот ценит вещи выше личности, а прах — выше, чем дух.
Жуткая трагедия нашего времени состоит в войне между людьми и Богом. Бог хочет
возвысить личность человека над бессловесными тварями, а люди хотят утопить и свою, и Божью личность, фактически, приравняв их к вещам.
Многие люди, не имеющие духовного и морального опыта, создают из современной техники идола, которому поклоняются, и призывают все другие народы приносить жертвы этому идолу, что несчастные народы вынуждены делать. Сколько здесь жертв, сколько крови!
Кто глух, тот не слышит, как этика, заглушая пушки, взывает к нашему поколению: Не тем путем идете, люди! Этот путь ведет в призрачную Землю недостижимую, откуда нет возврата.

Третья ночь суда.
Ночь со вторника на среду

В эту ночь Спас Спасович выглядел очень изнуренным, лицо его потемнело, волосы растрепались, в беспорядке падали на лоб и застилали глаза.

Председатель: Спас Спасович?

Спас: Здесь, господии полковник.

Председатель: Почему ты такой лохматый?

Спас: Причесываюсь пятерней, господин полковник.

Общий смех.

Председатель: Перед нами протокол твоего допроса в Белграде. Припоминаешь, что ты тогда говорил?

Спас: Отлично помню.

Председатель: Берегись противоречий. В какой части ты тогда служил?

Спас: В отряде майора Кесеровича.

Председатель: В горах Рудника?

Спас: Нет, близ Капаоника.

Председатель: Правда ли, что ты спас жизнь одного немецкого капитана и двадцати наших солдат, которых твои люди схватили и хотели расстрелять?

Спас: Правда, господин полковник.

Председатель: Такой поступок делает тебе честь.

Спас: Это не моя заслуга, но моих сербских предков, которые пленных врагов не убивали. Я поступил так же, как они, и это все.

Председатель: Как кто, например?

Спас: Как, например, князь Милош, который взял в плен Али-пашу под Дублей. Князь не только сохранил ему жизнь, но и вернул оружие и отнятую было одежду, накормил его воинов и под охраной конвоя переправил всех их через Дрину в Боснию.

Председатель: Когда это было?

Спас: В 1815 году. Это лишь один из бесчисленных примеров. Так поступали и король Стефан Дечанский, и царь Душан шестьсот лет назад. Мы поступаем так и сегодня, хотя никто их наших противников этого рыцарского правила не придерживается.

Гестаповец скрипнул зубами.

Председатель: Правда ли, что ты помог поручику Недичу бежать из лагеря в Банице?

Спас: Я был очевидцем, как Недич перелезал через проволочное ограждение, но ничем ему не помогал, да этому исполину и не нужна была ничья помощь.

Председатель: Когда в том же самом лагере немецкие охранники били одного коммуниста, ты кричал и на охранников, и ругал коммуниста. Как же ты, как патриот, мог ругать коммуниста?

Спас: Я, как человек, а не как патриот, ругал человека, а не коммуниста. А что касается охранников, то в свободной стране строго наказывают даже тех, кто бьет и мучает собак.

Гестаповец (в ярости): И мы, немцы, наказываем тех, кто мучает невинных животных. Однако и ты, и тот коммунист — скоты и хуже собак. Понял?

Спас: Не понял, господин оберштурмбанфюрер.

Гестаповец (грозя кулаком): Поймешь!

Председатель: В этом протоколе написано и о другой твоей дерзости. Когда комендант лагеря в Саймиште... Да, но сначала уточним. Ты из лагеря в Банице был переведен в лагерь в Саймиште, так?

Спас: Так.

Председатель: Значит, когда комендант лагеря в Саймиште приказал сербам часами, без остановки, ползать по грязи, ты подошел к нему, выразительно посмотрел в глаза и крикнул: «Вы, господин, не только враг Господа Бога и сербского народа, но враг и своего немецкого народа, если так бесчеловечно поступаете с людьми. Знайте, — сказал ты, — что из-за ваших преступлений будет жестоко страдать весь немецкий народ».
Спас: Все так и было, господин полковник. Упрек жестокий, но заслуженный.

Тут разъяренный гестаповец подскочил к Спасу и влепил ему пощечину. Спас отшатнулся, но устоял на ногах и подставил ему другую щеку. Гестаповец ударил его и по другой щеке. Спас опять пошатнулся.

Спас (выпрямляясь): Так, теперь мы квиты!

Председатель (сердито гестаповцу): Оставьте свои методы! Я не могу больше. Допрашивайте вы, господин судья.

Первый судья: Продолжим. Когда тебя выпустили из лагеря в Саймиште, почему ты не отправился в родные края, но снова ушел в лес?

Спас: Потому что в моем родном крае было то же самое, что и в Саймиште.

Первый судья: Ты отправился в Боснию, не так ли?

Спас: Точно.

Первый судья: Там в одном селе близ Бьелине ты созвал мусульман и призывал их не помогать немцам и их приспешникам хорватам, ибо, по твоим словам, их сила временна, а сербы вскоре снова обретут былую силу. Так ты говорил?

Спас: Так говорил тогда, так и сейчас думаю и говорю.

Первый судья: Почему же боснийские мусульмане так близки сербам?

Спас: По многим причинам. Они не национальное меньшинство, но религиозное. Но и по вере они нам ближе, чем некие христианские сектанты, и несравненно ближе всех крещеных агностиков, материалистов и атеистов.

Первый судья: В Боснии ты напал со своими людьми на немецкий военный склад и захватил продовольствие?

Спас: Однако никто не может утверждать, что бил кого-то и, тем более, убил. А продовольствие я захватил у захватчиков и вернул его хозяевам — голодным крестьянам.

Первый судья: В некоторых городах оккупированной Сербии немецкое командование приказало местным властям открыть публичные дома для немецких солдат. Ты, не имея на то никакого права, вмешался в это дело и разбросал повсюду листовки с угрозой, что убьешь каждую сербскую женщину, которая пойдет в эти бордели. Этим ты воспрепятствовал проведению санитарно-медицинских мероприятий Верховного командования. Как ты на это ответишь?

Спас: Я поступил так, как следовало поступить сербскому воину и христианину. Я придерживаюсь принципа, что никто не может продавать свое тело людям, не продав при этом свою душу дьяволу.

Первый судья: А почему это тебя так задело?

Спас: Меня это задело потому, что я свято берегу образ и честь прославленой сербской женщины — матери, сестры, девушки. Именно потому я и ушел в горы, чтобы защитить и жизнь, и правду, и образ своего народа. Окажись вы на моем месте, вы бы тоже так поступили, господин подполковник?

Первый судья: Не знаю, что бы я сделал... Однако здесь тебя допрашивают, а не меня. Ты обвиняешься еще и в том, что вместе со своими бандитами останавливал на дорогах немецкие грузовики, набитые сербскими парнями. По приказу Верховного командования всех безработных молодых людей следовало хватать и отправлять на работы в Рейх. Ты разоружал наших охранников и отпускал парней по домам. Кроме того, ты везде по селам советовал чабанам держаться подальше от дорог, чтобы не угодить в плен к немцам. Так это было?

Спас: Совершенно верно. Я поступал так и по совести, и по приказу своего начальства. Но за это меня следует благодарить, а не судить.

Первый судья: Как это?

Спас: Тем самым я спасал честь немцев. Точно так же прежде поступали турки, которые отнимали у сербских матерей их детей и воспитывали из них янычар, веками наводящих ужас на Европу. Мне тяжело представить, что один из ведущих народов христианского мира в двадцатом веке повторяет преступление прошлых времен.

Гестаповец: Ты сравниваешь немцев с турками и думаешь, что этим ты нас унизишь. Между тем, я не считаю это унижением, потому что турки тоже господствующая раса, как и мы, немцы. Различие только в том, что сейчас турки, как господствующая раса, отступают, а немцы, как господствующая раса, наступают.
Спас: Именно поэтому некоторые наблюдатели указывали, что ваша национал-социалистическая партия, отбросив христианство, подхватила знамя Магомета, выпущенное из слабеющих турецких рук. Может быть, ваша партия провозгласит в Германии ислам государственной религией?

Гестаповец: А что ты об этом думаешь?

Спас: Я думаю, что турецкое господство принадлежит прошлому, немецкое — мигу современности, а Христово господство — будущему и вечности.

Гестаповец (гневно): С ним ты отправишься на виселицу или в сумасшедший дом!
В ту ночь со вторника на среду было расстреляно еще 25 узников из барака №99.

0

18

Глава третья

Я и мы

От начала мира людей мучит одна проблема. Это проблема отношений «я» и «мы» и ценности того и другого. Почти все проблемы человечества сводятся к этой теме.
В начале Господь сотворил одного человека, одну личность в тварном мире. И ценность той единственной личности Творец определил словами Да будет господин всего, поставив человека над всем сотворенным миром. Другими словами, пусть все будет под человеком, а человек — под Богом. Этим с самого начала было определено отношение человека к Богу. От этого отношения зависели все остальные отношения человека, такие, как отношение к самому себе, к природе, к ангелам. Как отражение Личности Триединого Божества, человек имел право с достоинством называть себя «Я». Какое счастье!
И все-таки Господь решил: нехорошо, что человек будет один и сотворил ему жену из его ребра с тем, чтобы двое были одна плоть. Таким образом, рядом с именем «Я» появилось имя «Мы». Две личности, но одно тело. И одно, и двое — одновременно.
Здесь начало и личности, и общества. При сотворении человеческого рода Господь навсегда решил мучительную проблему отношений «Я» и «Мы» без конфликта. «Я» Господь признал за образ и подобие Божие, а «Мы» было велено быть одной плотью. Этим было ясно подчеркнуто значение личности и значение общества.
Но как только грех нарушил отношения между человеком и Богом, сразу же нарушились и отношения людей между собой.
Да, нарушились отношения между братьями, и хотя их было тогда всего двое на всем земном шаре, одному из них стало тесно, и напал Каин на Авеля, брата своего, и убил его, чтобы освободиться от уз общества, чтобы лишь его личность действовала на свете, то есть быть без «Мы». И остался он без брата, но и без Бога и без истинной личности — скорее демон, нежели человек. Ибо истинную полноценную личность человека невозможно представить без Бога, своего Первообраза, и без связи с Богом.
Этот случай из первого столетия человеческой истории страшным эхом отозвался в восемнадцатом столетии в двух противоположных теориях, у Ницше и Маркса. Обе эти теории появились в Германии на немецком языке. Ницше стоял на позициях «Я» без «Мы», а Маркс на позициях «Мы» без «Я». Оба они были яростными безбожниками. В наше время корабль человечества пытается пройти между этими двумя острыми голыми скалами.
Своеволие личности и безволие личности — вот две крайности нашего времени. И та, и другая крайность марширует, стиснув знамена. Против кого они выступают? Против человеколюбия и боголюбия, против любви. Обе эти крайности имеют одну общую отправную точку — отрицание Бога. Отвергая Бога, они тем самым отвергают и любовь, ибо исток любви в Боге. А отвергая и Бога, и любовь, они создают в душах страшный вакуум, пустоту, которая быстро заполняется адским дымом ненависти. Ненависть разлагает и индивидуума, и общество и весьма запутывает отношения между «Я» и «Мы».
Если бы ненависть могла правильно выстроить эти отношения, тогда было бы логично считать: чем больше ненависть, тем легче решение проблемы. Согласно этому, нужно было бы стараться увеличивать ненависть в мире. А это все же противно и разуму, и сердцу, и опыту людей, и, думаю, и опыту животных.

* * *
Остается, следовательно, любовь. Даже под властью ненависти люди мечтают о любви. Ибо любовь и во тьме светит, и тьма не объяла ее. И под темной властью ненависти любовь имеет множество сторонников. Победа любви есть и Божья победа. Ибо любовь — это не прилагательное к слову Бог, но имя Бога. Разве не сказано: Бог есть любовь? Поэтому любовь в вечности с победой венчана, а во времени она прежде всего победительница в стычке с ненавистью.
Ненависть в состоянии ставить вопросы и отражать проблемы, но никогда не решает их. Под ненавистью мы подразумеваем злорадство, зависть, мстительность, эгоизм и все остальные отравы душевные, которые, если бы превратились в микробов, заразили бы все воды в мире.
Любовь уже решила проблему «Я» и «Мы». Бог Любовь поднял единственно человека, хотя и грешного, до заоблачных высот неба, а душу человеческую превознес выше ценностей всего материального мира.
Как пастырь добрый, Он оставил 99 овец и пошел искать одну заблудшую овцу.
Как лекарь милостивый, Он лечил прокаженных, и слепых, и расслабленых. и увечных, очищал их и мыл, кормил и украшал, и ставил их в ряд найденных и спасенных. Отвергнутых и презираемых Он призывал к Себе и сажал среди первых за трапезой Своей.
Как царь могущественный, Он и мертвых считал Своими гражданами, как и живых. Давно умерших и списанных со всех человеческих счетов Он заносил в Свою Книгу живых.
Как добрый садовник, Он каждое отдельное дерево окапывал, подрезал, поливал и выпрямлял.
Как добрый зодчий, Он каждый камень отдельно тесал и шлифовал до тех пор, пока под Его рукой Мастера этот самый нестоящий и всеми другими строителями отброшенный камень не получал правильного облика к светлой окраски.
Не обращая внимания ни на благодарность, ни на неблагодарность человеческую, Он заботливо спешил каждого обратить и поправить. Он страстно желал, чтобы никто из людей не пропал в хаосе безличности. Так Бог Любовь решил проблему «Я».
А общество?
Общество, которое Он создал, является скорее организмом, чем организацией. Какая организация на свете тождественна организму тела человеческого? Он сотворил общество, которое представляет единое тело: Да будут двое едина плоть. Это семья Божья, составленная из малых богов с целью быть совершенными, как Отец Небесный.
Мы говорим о христианском обществе, об обществе Христовом, которое имеет истинную картину жизни и точную карту пути к своей цели. Это есть Церковь Божия, единственное рациональное общество на земле, которое постоянно говорит о рае, но и не ищет, и не обещает рая на земле.
Только в обществе-семье, а не в обществе компаньонов, в семье, где и умерших считают своими активными членами, ясно определены отношения между «Я» и «Мы». Все члены этого общества помогают друг другу только для того, чтобы их сообщество обрело большую силу и помогало бы каждому в отдельности и давало бы ему возможность возвысить свою личность до наивысших высот и красот, чтобы любой индивидуум был достойным членом бессмертной семьи Божьей в Небесном царстве.
В этом новом, всегда новом, обществе не теряется и не уменьшается ценность личности, как в обычном обществе людей, по как раз увеличивается. Общество — Церковь дает возможность каждому индивидууму развивать свои заповеданные добродетели, которые составляют ценность личности. Ибо, где еще человек может показать добродетели, если не в обществе? Где проявятся милосердие, терпение, жертвенность и, превыше всего, человеколюбие, если не в обществе своих ближних? И как еще человек дошел бы до познания самого себя в других и других в себе?

Четвертая ночь суда.
Ночь со среды на четверг.

В эту ночь Спас Спасович появился в полосатой как зебра арестанской робе. И щеки его были располосованы синяками и кровоподтеками, а на лбу красовались две шишки, как два почетных рога. Правая рука отекла и онемела, высовываясь из рукава, она была протянута к судьям.
Доктор Адлер взглянул на него и, устыдившись, склонил голову и спросил:

Председатель: Ты ли это, Спасович?

Спас: Да, я, господин полковник.

Председатель: Ты плохо выгладишь. Как ты себя чувствуешь?

Спас: Очень хорошо, господин полковник, благодарю. Подтверждаю слова Священного Писания, что дух бодр, плоть же немощна.

Председатель: Отчего ты не опускаешь руку?

Спас: Теперь она меня не слушается.

Председатель: Может, тебя нужно отправить в больницу?

Спас: Благодарю, господин полковник, но я уже вроде как в больнице. Сейчас весь мир больница, а я единственный здоровый в этой больнице.

Гестаповец: Он или сумасшедший, или симулянт. Скорее, второе.

Обвинитель: Господа судьи, капитан Спасович обвиняется е том, что активно старался объединить все сербские группы в борьбе против немцев. Много раз он пробирался в Черногорию и Македонию, чтобы напомнить черногорцам и македонцам, что и они принадлежат к сербскому народу, и агитировал черногорцев и македонцев выступать вместе с сербами. Своей агитацией ему удалось превратить горы Македонии и Черногории в военные лагеря, что принесло и приносит нашим войскам большой урон. Из этого следует логичный вывод, что именно он и есть главный зачинщик бурного веселья и бараке №99 по поводу покушения на великого вождя Рейха.

Первый судья: Что ты можешь ответить на это, Спасович?

Спас: Я могу повторить то же самое, что уже говорил на слушании дела в Белграде. Я не отрицаю, что создавал в Черногории и Македонии партизанские отряды по заданию Сербского Верховного командования, но...

Гестаповец (перебивает с ненавистью): Какое еще Сербское Верховное командование?! Банда разбойников и авантюристов — вот твое «верховное командование»!

Спас: ...но никакой агитацией я не занимался и не учил черногорцев и македонцев становиться сербами. Наоборот, это мы в Сербии учились у черногорских поэтов и витязей вести себя, как истинные сербы. А македонцы — это те же сербы с верой, обычаями и диалектом наших древних единых сербских предков.

Первый судья: Однако вы все же три разных народа.

Спас: Мы гораздо больше единый народ, чем пруссаки и баварцы, которые назваются одним именем — немцы. Ибо пруссаки и баварцы отличаются и по вере, и по языку, и по судьбе, и по мученичеству. Поэтому для нас естественно работать вместе в мирные времена и воевать вместе в военные годы. Поэтому я считаю своим долгом всех их призвать к борьбе против немцев, но не против Канта, Лессинга, Гёте и Шиллера, но против немецких преступников и их союзников, которые убивали наших людей, жгли села, грабили города, рушили церкви, бомбардировали больницы и родильные дома, насильно сгоняли на работы сербскую молодежь.
Гестаповец подал знак одному из конвоиров, и тот кулаком ударил Спаса по лицу так, что потекла кровь. Спас медленно поднял левую руку и попытался стереть кровь.

Спас (конвоиру): Если я лгу, докажи, что это ложь, а если говорю правду, то за что бьешь?

Председатель раздраженно приказал конвоиру покинуть зал суда, а Спасу велел сесть. Потом, повернувшись к гестаповцу, воскликнул: Я не понимаю, коллега, как можно наказывать кого-либо, не вынеся приговор. Немецкий Закон это запрещает.

Гестаповец: Да это не наказание, а лишь намеки на лютую смерть, которая ждет этого сербского разбойника.

Председатель: Но мы не можем знать, не доведя судебное расследование до конца, будет ли обвиняемый осужден на смерть.
Гестаповец: В этом-то вся наша беда, что вы не знаете. Между тем каждый немец должен знать закон о спасении отечества. Поэтому долг каждого немецкого патриота уничтожать на месте преступления любого, кто препятствует спасению нашей родины. И тот, кто этого не делает, — предатель.

Председатель (побледнел и резко поднялся): Предатель тот, кто не подчиняется приказу Вождя. Я получил от Фюрера разрешение провести это расследование до конца недели. Вы поняли, господин оберштурмбанфюрер?

В этот момент раздался вой сирены, оповещающей об атаке американских бомбардировщиков. Свет погас. Все судьи бросились в бомбоубежище. Перепуганный конвоир на цыпочках последовал за старшими офицерами в спасительный бункер. Спас остался один в мрачном зале суда, сидя на скамье подсудимых. Поврежденная рука сильно ныла, голова трещала от боли, но он умел гасить боль таинственным духовным деланием.

* * *
Темнота не мешала Спасу. С тех пор, как он оказался в неволе, капитан полюбил мрак и едва мог дождаться ночи, чтобы остаться в темноте и тишине наедине со своими мыслями. Он часами сидел на своей узкой койке, предаваясь молитве и размышлениям. Своим самым близким друзьям он признавался, что ночь ему мила, как любовь матери. Мрак приносил свободу, невозможную днем, возносил над временем и пространством. Темнота скрывала тюремные стены, поглощала границы между странами и народами, границы между прошлым и будущим, прятала его тело от глаз и оставляла ему только душу, и он мог беседовать сам с собой без свидетелей. Тьма возносила его в небесные дали, откуда люди казались ему лучше, чем днем, вызывали жалость и соучастие, а соучастие украшает и людей, и всякую живую тварь под небесами. О блаженство ночи! О благословенная тишина! Не спеши, заря, на занимайся, день! Во мраке он был среди наилучших собеседников и без людей. Его самым лучшим и самым великим собеседником был Господь...

* * *
Внезапно посреди комнаты возник какой-то сгусток света. Он стал разрастаться в букет бенгальских огней, рассыпающийся искрами. Спас смотрел на это диво во все глаза. Постепенно вихрь искр стал принимать человеческий облик и превратился в элегантного господина во фраке с цилиндром на голове и сверкающей тростью в руках. Он сильно хромал на одну ногу, а лицо его было неопределенное и взгляд тупой. «Узнаешь меня, враг? — пролаял незнакомец хриплым голосом старого пса. — Я тот, от которого трепещет небесный престол, а ты пытаешься мне противиться? Я доктор над всеми докторами, я избавляю людей от здоровья, от истины, от согласия, от милосердия, от набожности и от всех других так называемых добродетелей. Я доктор всех известных наук и употребляю во зло все человеческие знания. Я управляю миром с помощью шести злоупотреблений: злоупотребление властью, злоупотребление богатством, злоупотребление красотой тела, злоупотребление искусством и злоупотребление едой и питием. С помощью этих злоупотреблений я показываю людям в своем магическом зеркале Землю недостижимую, и они мчатся туда, как безумные. Но когда они думают, что уже подбежали к воротам рая, я поворачиваю зеркало обратной стороной, и они, разочаровавшись, отправляются обратно. Я делаю это, чтобы потешить мое подземное царство и подорвать авторитет небесного престола. Кто ты такой, чтобы иметь дерзновение открывать людям глаза и разглашать тайну Земли недостижимой?! Не раб ли ты Того, Кто висел на Дереве и Который тем Деревом меня искалечил? О-ой! — взвизгнул элегантный господин и стал испуганно озираться и отмахиваться тростью, словно обороняясь. — Кто это бьет меня? Кто еще здесь? Ты удивляешься, откуда у меня столько докторских степеней? Да они всегда были моими. Я их не получаю, а, наоборот, награждаю ими всех тех, кто пишет диссертации и книги против Того, чей ты раб. Я подсказываю им идею и неслышно диктую, что им следует писать против Него, чтобы отомстить Ему за мое увечье и мой стыд. Это моя главная цель, а мои методы —
О, если бы ты, раб Истины, знал, как сладко лгать, интриговать, оговаривать невинных, совращать девственниц, а еще слаще наблюдать насилие человека над человеком! Если бы ты, раб Милости, знал это, ты поклонился бы мне как всемогущему богу. Поклонись мне, сожги рукопись о Земле недостижимой, и я сделаю тебя счастливым! Я превращу тебя в султана Марокко или, если хочешь, всей Африки. Кто здесь? Что это шуршит? Знаю, тебя интересует, почему я сейчас не так часто появляюсь на людях, как бывало в старые времена, разве нет? Ха, это и есть моя хитрость. Покуда я сам открыто являлся людям, все люди знали меня, боялись и избегали меня. Теперь я придумал нечто поинтереснее. Я больше не являюсь, чтобы люди подумали, что меня нет. И действительно, в этом веке все уверены, что меня нет, что я не существую. Пока люди знали, что я существую, они любое зло мне приписывали, меня ругали и осуждали. Поэтому все были милосердны к тем, которые согрешили, и многое прощали друг другу, обвиняя во всем зле одного меня. Теперь все по-другому. Я все модернизировал. Теперь я скрыт от глаз людских, и поэтому теперь человек человека обвиняет за всякое зло, люди разучились быть милосердными и не умеют прощать. С тех пор, как я перестал являться людям, они стали ограниченными и недальновидными, теперь они не считают меня источником зла, а обвиняют во всем один другого. И они бьются друг с другом, пытаясь искоренить зло, а я, царь зла, наблюдаю за этим и наслаждаюсь. И я все глубже ухожу в подземелье, чтобы люди совсем забыли о моем существовании. Таким образом мои дела идут все успешнее мне во славу. Мои агенты действуют в Азии и Африке, а я ударяю по Его главной твердыне — по Европе. И вот, видишь, Его главная крепость, Его Европа в огне пожарищ, рушится и пропадает. Списки Его, так называемых, спасенных становятся все короче, а мое царство зла переполнено. Кто это заглядывает в окно? Кто это входит в двери? Это заговор против меня? А ты все еще веришь, что Европа выстоит? Говоришь, что в Европе народные массы идут за Ним? Знаю, но я приведу их всех в свой загон, как глупую скотину. Именно так мои верные ученые мужи называют народные массы, которых они воспитывают и перевоспитывают в духе зла по моим рецептам. По правде говоря, есть еще одна причина, по которой я должен скрываться. Те люди, что следуют за Ним, носят одно оружие, которое разит меня наповал. Это... ну ты знаешь... Его знак. О-ой! — взвигнул опять элегантный господин и завертелся вокруг себя, отмахиваясь тростью вправо и влево, вверх и вниз. Приблизившись к Спасу на несколько шагов, он внезапно обернулся здоровенным козлом с рогами до потолка. — Посмотри на меня сейчас! — взвизгнул он. — Сейчас я козел. Я могу превратиться в любого и во что угодно — такова моя сила, не то, что Он, Который мог явиться лишь как человек, причем не как богатый господин, а как жалкий бедняк, что воняет рыбой. У Него не было ни одного диплома. Он изгнал моих младших из людей и послал их к свиньям, но за это Он должен сделать мне одну уступку. Обещал Он отдать мне всех грешников, что на Страшном суде будут с левой стороны. Он назвал их баранами. Поэтому я царь над баранами. Да я и сам больше люблю гордых козлов, чем глупых овец. Я уверен, что на Страшном Суде большинство будет на моей стороне. Предлагаю тебе выйти из числа Его овец и перейти на мою сторону. И сожги свою рукопись. Сожжешь или нет? Если нет, тогда... — В этот момент козел превратился в огромную змею и прошипел: — Тогда я тебя сейчас проглочу». — Сказав это, змея обвилась вокруг Спаса и разинула пасть.
Но тут Спас поспешил сделать знак Креста в воздухе — и змея пискнула, кольца ее ослабли, и она лопнула с громким хлопком. И все исчезло во мраке, а помещение суда наполнилось смрадом. Повисла зловещая тишина. Спаса прошиб холодный пот. Он перекрестился и стал молиться Богу, и молился долго...
Наконец пришли два конвоира и отвели его в камеру.
В ту ночь расстреляли еще 25 заключенных из барака №99.

Глава четвертая.

Свобода и еще два понятия

В древности о свободе не рассуждали. Люди считали, что быть свободными так же естественно, как и дышать.
В наши дни ни о чем так много не говорят, как о свободе.
И о здоровье люди не говорили бы, если бы не видели угрозы болезней.
Свобода под угрозой, поэтому о ней так много говорят. Угроза для свободы возникла не сегодня, она была всегда и издавна, но в наши дни она наибольшая.
Каким образом можно покушаться на свободу? Точно так же, как можно покушаться на чужой хлеб, на чужое имущество, на достоинство человека или народа.
Человек покушается на хлеб своего соседа, когда, отнимая у него хлеб, приумножает свой, и тогда он сыт по горло, а сосед голоден.
Так же обстоит дело и с имуществом. Когда один присваивает себе с избытком, другой остается без крова и очага.
Точно так же обстоит дело и с честью, достоинством и властью.
И так же со свободой. Потеря свободы означает передачу свободы многих одному. Насколько тирания неограниченнее, настолько лично у тирана свободы больше, чем у остального народа. А когда тиран полностью неограничен, тогда он имеет полную свободу, а народ свободы не имеет вообще. Точно так же было во времена фараонов, когда фараон имел в своей личной собственности всю землю египетскую, а народ не имел ничего. А кто имеет всю собственность, тот имеет и всю свободу, и наоборот.
Такое состояние, было ли оно создано легально, было ли достигнуто произволом, народы не могли долго терпеть. Отсюда — убийства султанов и царей, диктаторов любого наименования. Отсюда бесчисленные мятежи, революции и кровавые войны на протяжении всей истории человечества.
Демократии, как древние, так и современные, возникли как лекарство от тирании. Власть одного заменялась властью многих или всех. Исходной точкой любой демократии было желание распространить свободу на многих или на всех.
Однако и при демократии свобода для всех не гарантируется. Как стул не может устоять на одной ножке, так и свобода в одиночку не может устоять. Чтобы удержаться, нужны еще две вещи, а именно, истина и милость (собственно говоря, любовь, если бы мы смели употребить это слово нынче).
Вот эти три нераздельные понятия гарантируют стабильность, возрождают мир, увеличивают силу и умножают здоровье и радость. О, как бы я хотел, чтобы на таком устойчивом стуле смогли отдохнуть и усталые измученные люди, и настрадавшиеся народы!

* * *
От чего погибла афинская демократия? Ложь и эгоизм — вот две подруги, которые всегда покушаются на свободу и от которых свобода всегда бежит в страхе.
Что постоянно угрожает свободе в наше время? Одиночество — без истины и милости. В современном демократическом обществе свобода защищена законом и записана в демократических уставах. Свобода стала понятием государственным и национальным, в то время как истина и милость остались понятиями частными, понятиями личных убеждений и личной доброй воли.
Поэтому современная демократия христианских народов, как и демократия языческая, напоминает стул с одной ножкой. Единственная разница, что, благодаря христианской вере и развитой частной инициативе, в современной демократии имеются две другие «ножки», но в этом мало толку, потому что они коротки и болтаются в воздухе.
Свобода одинока. Сама она не может защитить себя ни от лжи, ни от эгоизма. Она может только на миг защититься от тирании. Но ее постоянное существование возможно лишь при отсутствии лжи и эгоизма. Ей нужны истина и милость, чтобы с помощью них обороняться от лжи и эгоизма, чтобы ее осветить и облагородить. И тогда свобода, освещенная истиной и облагороженная милостью, будет вечно мила людям и останется с людьми до тех пор, пока будет существовать человечество.
Свободу люди должны выращивать, как садовое дерево. Лишь невежды отождествляют свободу с неограниченным своеволием и безнаказанной дерзостью. Это происходит потому, что они не знают света истины и славы милости.
Свобода подобна шелку, который легко грязнится, или молоку, которое быстро киснет в нечистой посуде.
Афинская свобода была нераздельно связана с почитанием богов, хотя и ложных. Свобода христианских народов не связана с почитанием Бога, хотя и истинного. Ложная вера эллинская считалась исключительной защитницей демократии эллинской. За это Сократ поплатился головой. Истинная вера христианская не признается защитницей демократии. Перикл должен был приносить жертвы фантастическим божествам Олимпа. Все же многие представители современной демократии не чувствуют обязательств по отношению к вере большинства своего народа, а иногда даже считается передовым как можно больше презирать эти обязательства. Народная вера, вера истины и милости в христианских демократиях, пользуется только той защитой, которую имеют и многие суеверия и ложные теории.
Таким образом, Бог оскорблен, а современная свобода обеднена и повреждена без поддержки истины. Но свобода, не освещенная истиной и необлагороженная милостью, грязна и груба. Такая свобода, как и всякая святыня, мстит за себя. Свобода мстит таким образом, что бежит от общества людей, которые лишают ее истины и милости, а ее место занимает ненавистная диктатура и тирания.
Познайте истину, и истина вас освободит. От чего освободит? Освободит от всякой лжи, лицемерия, грубости и вульгарности.
Я есть истина. Без меня ничего не можете.
Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.
Я Отец ваш, Который на небесах, а вы братья между собой.
Если бы это Откровение дошло до Демосфена, он бы по-другому защищал демократию афинскую. И если бы это дошло до эллинского философа Платона, он написал бы мудрые книги о человеческом обществе.

* * *
Без веры в Бога ни рабство невозможно вынести, ни свободу удержать.
На вратах любой христианской страны следовало бы написать крупными буквами слова апостола Павла: К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти, но любовью служите друг другу (Гал. 5, 13).
Следовательно, согласно христианскому учению цель свободы есть добровольное служение Богу и своим ближним, служение по любви. И рабство есть служение хозяину, но не добровольное, а по принуждению, без личного достоинства и ответственности.
Чем больше свободы, тем должно быть больше личное служение и личная ответственность. При этом душа человеческая усовершенствуется и обожается. И Сын человеческий пришел не для того, чтобы Ему служили, но чтобы Он служил.
К несчастью, до сегодняшнего дня свобода главным образом используется для удовлетворения желаний плоти. Но так не может долго длиться, иначе не останется свободы.
На смену нам должно прийти более интеллектуальное, сознательное и совестливое поколение, чем наше, которое будет понимать свободу как святыню, немыслимую без истины и милости. Святая истина, святая свобода и святая милость — триединое целое.
Истина не ограничивает свободу, но придает ей смысл, показывает цель и хранит от порчи, а милость облагораживает для добрых дел.
Поистине, такой свободе людей будут радоваться Небеса и все будущие поколения.

Пятая ночь суда.
Ночь с четверга на пятницу

В эту ночь Спаса Спасовича не ввели, но внесли в зал суда. От тяжких побоев руки и ноги отказывались ему служить. Поэтому конвоиры внесли его в гробу. Гроб был мелкий из-за экономии дерева, в соответствии с приказом Командования. Отекшие неподвижные руки Спаса были раскинуты в стороны, и он выглядел, как распятый.

Председатель (изумленно спрашивает конвоиров): Почему вы принесли его в гробу?

Конвоир: Господин полковник, мы принесли его в гробу, потому что не нашли никаких носилок, а сам он не может идти. А гроб случайно оказался свободен, вот мы и...

Председатель (в смятении повернувшись к судьям): Господа, здесь самовольно хозяйничает какая-то таинственная рука и, используя недозволенные грубые способы, препятствует законному ходу судебного расследования. Я не могу так. Прошу вас, господа судьи, задавайте вопросы обвиняемому.

Первый судья: Жив ли ты, Спас Спасович?

Спас: И жив, и мертв, как посмотреть, господин подполковник.

Первый судья: Как это?

Спас: Просто. Я мертв как ваш раб, но жив как слуга Христа. Скоро я перешагну через смерть, как через кротовый холмик, и перейду в царство, где не знают ни о рабстве, ни о смерти.

Первый судья: Ты бредишь, капитан Спасович?

Спас: Может быть, но мой бред умнее и полезнее для всего вашего народа, чем немецкая философия Фейербаха, Маркса, Гегеля и Ницше.

Первый судья: Что же ты думаешь о нас?

Спас: Поскольку вы придерживаетесь упомянутых философов, я думаю, что вы тоже мертвецы, которых зароют в землю чуть позже меня. Только моя душа перескочит через могильный холм, а ваши души, без крыльев Господних, сорвутся с могильного холма в глубины царства сатаны.

Председатель: Довольно об этом. Разве вы не видите, что Спасович лучше вас разбирается в вопросах философии? Пусть обвинитель зачитает обвинение и свои предложения.

Обвинитель: Господа судьи, обвиняемый Спасович своими словами и действиями показал себя непримиримым врагом немецкого национал-социализма. Об этом свидетельствуют откровенные высказывания в Белграде и здесь, в лагере, и, наконец, его рукопись, которую мы частично заслушали и в которой наш немецкий военный идеал в войне за территории назван Землей Недостижимой. Кроме того, узники барака №99 называют его главным зачинщиком мятежа во время покушения на Вождя немецкого народа. Поэтому обвиняемый заслуживает смертной казни. Смягчить наказание могло бы только покаяние обвиняемого и его согласие на деле доказать готовность сотрудничать с немецкими военными и полицейскими властями в Сербии.

Первый судья: Ты слышал, Спасович?

Спас: Так же, как и вы, господин подполковник.

Первый судья: Ты все понял?

Спас: Как и мой обвинитель.
Второй судья: Ты понял, Спасович, что будешь неизбежно приговорен к смерти, если не раскаешься и не станешь сотрудничать с нами?

Спас: Все люди приговорены к смерти, и я, да и вы, господин майор. Мы называем смерть естественной, когда человека убивают микробы, и неестественной, когда роль микробов выполняют какие-то люди.

Гестаповец: Всякая наглость имеет предел! Чего вы ждете, почему не расстреляете его?

Председатель: Да разве вы не видите, что он как раз хочет, чтобы мы, немцы, взяли на себя роль микробов? А я бы не спешил это его желание исполнить.

Второй судья: Спасович, будь реалистом и не фантазируй больше. Пустыми словами ты не сможешь оправдяться и избежать смерти, но только делами можешь спасти свою жизнь. Поэтому...

Спас: Так говорится в Священном Писании, что человек спасет жизнь свою делами. Но каких дел вы ждете от меня?

Второй судья: Мы ждем, что ты покоришься нам и поможешь усмирить Сербию, подобно вашим лидерам в Белграде. Тем самым ты облегчил бы нам дальнейшее осуществление наших мировых целей. А мы достойно наградим тебя.

Спас: Я искренне уважаю тех сербских патриотов, которых вы упомянули. Я считаю, что они покорились вам не ради наживы или наслаждения изменой Родине — они подневольные рабы, как и я, — но по принуждению, пытаясь спасти хотя бы часть сербского народа, который вы и ваши союзники обрекли на верную смерть. Но это их судьба, их путь, а не мой.

Второй судья: Не будь дураком, Спасович. Люди меняются в соответствии с ситуацией. Не упрямься. Вспомни, что речь идет о твоей жизни. Мы от тебя многого не требуем, а предлагаем многое. Прежде всего заяви через белградские газеты, что твоя борьба с немцами — безумие, а затем призови сербов сложить оружие и покориться законным немецким властям. В этом случае мы отпустим тебя на свободу и поможем занять высокое положение на твоей родине, соответствующее твоему уму и характеру.

Спас: Другими словами, вы требуете от меня, чтобы я погубил душу, спасая тело.

Кто-то из присутствующих: Браво!
Всех охватило какое-то беспокойство. Председатель приказал нарушителю покинуть зал суда.

Второй судья: Видишь, Спасович, ты ослеп от ненависти к немцам.

Спас: Бог отцов моих и ваших Свидетель, что у меня нет ненависти к немецкому народу. Я не знаю, как это доказать на деле, но я могу отдать свою кровь любому больному немцу, которому это нужно.

Снова кто-то из присутствующих: Браво!

И снова по рядам пробежало какое-то волнение, но понять, кто это крикнул, было невозможно.

Гестаповец (сердито): Ты, ничтожество, не стоящее и тридцати грошей, отдай свою мерзкую славянскую кровь больным псам, а не немцам!
Спас: Вы дали мне высокую цену, господин оберштурмбанфюрер, по сравнению с ценой, которую дали евреи Господу моему. Вы меня переоценили, но благодарю вас...

Председатель: Вернемся к делу, господа!

Обвинитель: Господа судьи, если обвиняемый отвергает наше благородное предложение спасти его жизнь, тогда необходимо устроить очную ставку с остальными узниками барака №99, чтобы смертный приговор имел полностью законную форму.

Председатель: Хорошо. Предлагаю завтра допросить здесь всех свидетелей. После очной ставки зачитаем последние страницы его рукописи, а потом вынесем приговор.

Гестаповец: На основе Закона о военных преступниках выражаю протест. Очная ставка ни к чему. Требую закончить судебное расследование, вынести приговор и привести его в исполнение.

Председатель: К сожалению, я должен отклонить ваше предложение. Если бы мы собирались так поступить, мы не стали бы терять столько времени на судебное расследование проступков этого человека. Приказываю завтра вечером устроить очную ставку обвиняемого со свидетелями из того же барака.

Гестаповец: Но эта очная ставка невозможна!

Председатель: Почему невозможна?

Гестаповец: Я повторяю, что это невозможно.

Председатель: Заседание закрыто.

В ту ночь было расстреляно еще 25 узников из барака №99.

0

19

Глава пятая.
Новое состязание

Что нового, — спрашиваю себя. — Что нового на этом старом свете, Спас Спасович?
Только Христос.
Все другое устарело и из-за частого обновления истерлось, как старый ремень на колесе. Еще немного, и ремень оборвался бы, и колесо мира остановилось бы, когда явился Христос.
Что появилось на свете вместе с Христом?
Новая логика, новая сила, новые горизонты, да и новые состязания.
Но насколько важно, что от основания все обновилось, настолько важно, что от основания все стало добрым — все, что пришло в мир с Ним и через Него. Ибо многое из того, что люди называют новым, не доброе. К тому же оно и не новое, а перекрашенное или перелатанное старое. Спаситель сошел с небес, чтобы обновить ветхого человека, чтобы переродить его изнутри, чтобы претворить его в нечто совсем новое, подобно тому, как Он претворил хлеб и вино в тело и кровь Свою. И еще, чтобы старое состязание в зле заменить новым состязанием в добре.
Новый человек есть начало нового человечества, и новое состязание есть начало нового общества. Ибо пока люди остаются прежними, все старо; и калейдоскоп истории показывает только новые отблески старого испорченного содержания. А именно старое испорченное содержание души человеческой принуждает людей состязаться в зле. Дирижером этого древнего состязания в зле является тот имярек, отец всякой лжи, который манит людей ложным счастьем, обещая им земной рай, а это есть не что иное как Земля Недостижимая. Обманутые им завоеватели мира умирали, как преступники; богачи, как нищие; тираны, как презренные рабы; гордые сулители счастья, как несчастные; презирающие святыни, как самоубийцы, обольстители и обольстительницы, как сумасшедшие.
В чем состоит новое состязание?
Если кто-то набожен и весь отдается молитве, а ты стараешься быть еще праведнее и порядочнее него, вот это и называется новым состязанием.
Или если есть кто-то смиренный и кроткий, и миролюбивый, и чист сердцем, а ты стремишься во всем этом быть ему равным или его превзойти, то разве это не состязание в добре?
Если ты милосерден и помогаешь, великодушен и прощаешь, храбр и защищаешь, тогда ты участник этого состязания святых людей.
Если ты поступаешь с людьми так, как бы ты хотел, чтобы они поступали с тобой, тогда ты среди самых достойных. Если ты воспылал любовью ко Христу, распятому за тебя, и волен жизнь свою принести Ему в дар, как ответный подарок, и готов умереть за Него, тогда ты превзошел самого себя во времени и пространстве и обеспечил себе место среди апостолов и мучеников в безcмертном царстве небесном.

Если ты праведностью, молитвой и подражанием лучшим христианам уничтожишь в себе всякое зло, а увеличишь всякое добро в мыслях, чувствах и делах, тогда ты станешь примером нового человека и учителем новоначальных.
Если назвать дело Христово революцией, тогда это совершенно выдающаяся революция в истории мира. Ибо Вождь этой революции желал пролить Свою кровь, а не чужую, за воплощение в жизнь Своего идеала, Своего царства. Это и было засвидетельствовано на Голгофе. Тогда двенадцать миллионов ангелов были готовы избавить Его от смерти и победить Его врагов, видимых и невидимых. Это все ново для старого мира.
Александр Македонский и Цезарь, Байязит и Тамерлан, и, к сожалению, крещеные Филипп II, и Елизавета, и Фридрих, и Бонапарт, как и многие другие, создавали свои царства на чужой крови, стараясь не пролить своей. Так же пытаются поступать и некоторые нынешние диктаторы, которые, не усвоив уроков истории, стараются переиграть других в зле... Поэтому их зло и находит, и они будут записаны в синодик врагов Христа. А созданные ими царства будут вскоре опрокинуты одним мизинцем Господним. И будут они сметены с пути, по которому Христос ведет человечество, и будут превращены в развалины, как и все прежние царства, основанные на силе.

Революция Христа создала братское общество: братство новых людей, ради которых умер Христос. Идея христианского братства включает в себя и свободу, и равенство.

***
Давайте перевернем две-три страницы современной истории. За последних триста лет в Европе произошли две кровавые революции: французская и русская. Французская революция свою программу выразила тремя словами: свобода, равенство и братство. Следовательно, братство у нее было на последнем месте. С тех пор французская революция мучается, пытаясь осуществить лишь идею свободы, а идеи равенства и братства и не стоят еще на повестке дня.
Русская революция преуспела в осуществлении другой идеи французской революции, в равенстве, а идеи свободы и братства замолчала.
Революция равенства не только не добилась до сегодняшнего дня равенства, но поделила русский народ на три касты: пресытых, несытых и голодных, или: полноправных, малоправных и бесправных.
Почему обе эти революции, свершившиеся в христианском мире, ставили идею братства на последнее место или совсем ее презирали, как некую Золушку среди идей?
Ответ ясен. Потому, что обе эти революции были атеистические, обе отрицали существование Бога. А когда отвергается Бог, тогда нелогично говорить и о братстве людей. Где нет общего Отца, там нет и братства. Смешно было говорить людям: мы все братья, хотя не имеем единого отца!
Следовательно, где не признается единый Отец всех людей, там нет и братства. Где нет братства, там непрерывная злоба, неудовлетворенность и древнее роковое состязание в зле. Поэтому я считаю, что обе эти европейские революции начались не с того края, ставя то, что должно быть в начале, на последнее место. И когда революционеры-атеисты время от времени произносили слово братство, они имели в виду не истинное братство, но братство утилитарное, подразумевая под братством объединение людей на паях, организованное по их методу. А если бы вожди революционеров обеих европейских революций поставили бы идею истинного братства на первое место, они не опозорили бы свои имена столькими злодеяниями.

Что же делать?

Нужно переставить слова и говорить так: братство, свобода и равенство. Или просто — братство, и достаточно. Ибо где есть братство, там будут и свобода, и равенство.
Но изменить последовательность этих слов нелегко. Это могло бы быть целью некой третьей революции.
Эта третья революция, по правде говоря, начата гораздо раньше двух этих европейских революций, она началась задолго до двадцатого столетия. И она еще идет и будет идти. Логика этой революции такова: Единый Отец на небесах, единое братство людей на земле, одно лишь состязание между людьми — состязание в добре.

Шестая ночь суда.
Ночь с пятницы на субботу

Спаса Спасовича опять внесли в зал суда в том же гробу. Тело его было покрыто белым полотном, лицо рушником, а обе руки силой засунуты в гроб.

Председатель (кричит): Опять?!

Конвоиры вытянулись как по команде смирно, щелкнули каблуками, но ничего не ответили.

Председатель: Снимите с его лица полотенце.

Появилось лицо осужденного, однако оно выглядело не как лицо человека, а напоминало огромный баклажан.

Председатель (покраснев от гнева и стыда): Спасович, кто тебя так избил?

Спас (едва слышным голосом): Тот, кто презирает свою душу, но кого я не презираю, господин полковник.

Тут гестаповец сильно закашлялся.

Председатель: Поставьте перед ним микрофон, чтобы мы могли его слышать и приведите всех свидетелей из барака по списку подследственного.

Гестаповец: Да я же вам еще вчера говорил, что это невозможно.

Председатель: Почему невозможно? Или барак №99 переселился в Белград?

Адъютант гестаповца (вполголоса, иронично): Если не барак, то те, кто был в бараке, переселились туда, откуда их не выведут на очную ставку.

Гестаповец: Я повторяю, что это невозможно. Заканчивайте следствие и выносите приговор.

Председатель: Вот это как раз нельзя. Рядовой, пригласи ко мне начальника караула того сектора, где находится барак №99.

Когда явился начальник караула, председатель дал ему список почти из пятидесяти узников, которых необходимо было представить на очную ставку со Спасовичем. Он мельком взглянул на список и с изумлением воскликнул:

Начальник караула: Это невозможно, господин полковник. Все люди из барака №99 расстреляны, кроме троих, а четвертый Спасович. Вот этих троих могу привести. Это азиат, индиец и один американец.

Председатель побледнел, как смерть, поднялся и начал ходить из угла в угол.

Первый судья (начальнику караула): Кто приказал расстрелять их до суда и вынесения приговора?

Начальник караула: Странно, что Вы этого не знаете. Расстреляли по приказу господина обер...

Гестаповец (в ярости грохнув кулаком по столу): Оставьте свое ханжество в минуту, когда немецкий народ находится между жизнью и смертью!

Спас: Не бойтесь, немецкий народ не погибнет. Умрут лишь те, которые уже умерли духовно.

Возглас из зала: Правильно!

Второй судья: Пусть приведут этих троих.

Вошли трое, как призраки.

Первый судья: Как тебя зовут?

Первый узник: Меджид Искандер.

Первый судья: Откуда ты родом?

Искандер: Из Кашмира.

Первый судья: Искандер, посмотри на этого человека в гробу. Знаешь его?

Искандер: Нет, никогда его не видел.

Спас: Что, брат Меджид, не узнаешь меня?

Искандер: Ты, брат Спас!? А я думал, что ты раньше всех оказался в раю!
Первый судья: Искандер, ты заявил следователю, что именно капитан Спасович подстрекал вас к мятежу, призывал поджечь барак и, перебив карульных, бежать. Повтори сейчас свои слова перед Спасовичем.

Искандер: Господин судья, мои уста умолкли бы навек, если бы я решился так оклеветать этого праведника. Великий Аллах, дай мне силы умереть прежде, чем такое сказать. В ту ночь нашего невеселого веселья именно Спас урезонивал некоторых горластых и говорил тогда, как и всегда, что нельзя радоваться чужому горю. Так нас учит и Коран.

Первый судья: Достаточно. Выслушаем второго.

Второй узник: Мое имя Параклана Халдар, из города Реджтаун, брахман, поручик британской армии.

Первый судья: Знаешь ли ты, Халдар, этого человека в гробу?

Халдар: Едва узнал его по голосу, но все-таки зто капитан Спас Спасович, старшина нашего барака.

Первый судья: Халдар, ты перед следователем заявил, что в ту ночь Спасович приказал тебе отслужить парастас Адольфу Гитлеру, но ты это с негодованием отверг, что делает тебе честь, но за это Спасович ударил тебя стулом. Повтори свои слова перед Спасовичем.

Халдар: Господин судья, тот, кто эти слова записал, по всей видимости, принадлежит к низшей касте. Я уверен, что его ждет смерть на виселице. А за то, что он враг истины, он должен будет реинкарнировать еще тысячу раз в телах разных зверей, пока снова не превратится в человека, но опять из низшей касты.

Это заявление вызвало усмешку у некоторых присутствующих. Многие искоса поглядывали на гестаповца и следователя.

Первый судья: Значит, Халдар, ты не будешь свидетельствовать против Спасовича?

Халдар: Если кто-нибудь решится сказать хоть одно злое слово об этом святом человеке, его душа никогда не вырвется на свободу из мирового круговорота. Мы в Индии поставили бы Спасовича в ряд великих Учителей Гуру.

Первый судья: Халдар, сколько вас сейчас в бараке №99?

Халдар: Нас столько, сколько вы видите. С капитаном Спасовичем четверо. На прошлой неделе нас было 129.

Первый судья: А где остальные?

Халдар: Зачем вы смеетесь надо мной, господин судья? Одни с Христом, другие с Магометом, третьи с Брахмой, четвертые с Буддой.

Первый судья: Достаточно, Халдар.

Второй судья: А ты кто?

Американец: Джон Петерсон, сержант-пехотинец.

Второй судья: Ты заявил следователю, что в ту ночь Спасович приказал тебе петь американский гимн, а потом вместе с двумя товарищами пойти и убить полковника Адлера. Повтори свои показания перед Спасовичем.

Петерсон: Никакой следователь меня ни о чем не спрашивал, и я не давал никаких показаний, а тем более таких. Это подлая ложь! Однако в этом нет ничего странного, ибо здесь весь воздух отравлен ложью, как и запахом человеческой крови.

Гестаповец: Полегче, янки, ты не в Америке!

Петерсон: Поистине, не в Америке, но в темнице, а лучше сказать, в аду.

Второй судья: Значит, Петерсон, тебя никто не допрашивал о Спасовиче?

Петерсон: Никто и никогда. Только по дороге в зал суда к нам троим подошел какой-то лощеный немецкий офицер и сказал, что нас расстреляют, если мы не признаем своими те слова, что нам будут прочитаны.

Кто-то из зала: Неужели так и было?!

Второй судья: А что ты думаешь о Спасовиче?

Петерсон: Спасович — самый лучший христианин из тех, кого я знаю.

Гестаповец (иронически): Для него это не очень-то лестная рекомендация!

Петерсон: Для вас, может, и нет, но для меня хорошая.

Гестаповец: Заткнись, раб!

Петерсон: Заткнись сам! Я американец и свободен даже в оковах, а ты раб, хоть имеешь силу и власть. Если бы ты сидел у ног Спасовича, как и я, и учился бы у него быть человеком, ты не навлек бы на себя кровь сотен невинных людей.

Гестаповец бросился к Петерсону, но председатель оттолкнул его. Искандер поспешил к Спасу в гробу и поцеловал его распухшую посиневшую щеку. Двое других хотели сделать то же самое, но конвоиры не пустили их.
Спас: Благодарю вас, братья. Меджид, Паракрана и Джон, до свидания в мире света и свободы.

Глаза всех троих узников наполнились слезами, а Паракрана запричитал в голос.

Председатель: Спасович, как ты себя чувствуешь?

Спас: Как Господь Бог в Великую Субботу.

Председатель: По немецким законам тебе нужно было бы предоставить сейчас последнее слово. Лучше завтра вечером. Ты будешь в состоянии говорить, Спасович?

Спас: Буду, господии полковник. Верую, что меня воскресит Тот, Кому радость воскрешать мертвых, как Его врагам убивать живых.

Глава шестая.
Великая догма

Неразумность погубит нас, Господи Боже наш. От неразумности нашей нива Твоя зарастает сорняками, и семена Твои в опасности удушения. Поспеши, Господи, и спаси посев Свой, пока не возобладали сорняки.
Чем больше знают сыны человеческие, тем меньше они разумеют. Они переполнены знаниями о глубинах морских и высотах небесных, однако наряду с увеличением количества знания растет и непонимание. Еще немного, и они будут все знать, но ничего не понимать. И меньше всего будут понимать Тебя и себя.
Отрекшись от Тебя, Верховного Разума, они с гордостью и злобой двинулись на познание дел Твоих.
Из-за их надменности и злобы Ты устранился с их пути, так что нигде во вселенной они не могут Тебя встретить. Но если они не встречают Тебя, они сталкиваются с архиврагом Твоим, ловко занявшим место, которое Ты оставил.
«Вкусите, люди, с древа добра и зла! — шепчет им архипротивник Твой. — Мешайте добро со злом. Ни одна еда не вкусна, пока со злом не смешана. Помешайте добро со злом и станете богами!» — Так учит их архипротивник Твой.
Развелись они с Твоим разумом и не понимают, что ложка зла отравляет бочку добра. Ибо отрава есть отрава, не важно, принимают ли ее всухую или выпив бочку отравленной воды. В обоих случаях они отравятся и умрут. И кто вернет их к жизни кроме Тебя, Господина жизни?
Дух обмана вселился в сынов царства, и они, как пьяные, валятся направо и налево. Все — однорукие!
Они богаты знаниями о вещах и фактах, но от них ускользнуло познание истины. Из-за этого они ткут без основы, как плетет паук свою паутину на ветру.
А духу обмана это доставляет радость, как и всякая глупость, беспорядок и хаос. Приблизься, Господи, и настигни тех, что бегут от Тебя. Вразуми их, пока они не сотворили хаос в себе и вне себя, во всем мире.
Обессилевшие души христианские ищут религию без догмы. Они предпочитают мелководье у своих ног, где легко видится дно, и мелкие рыбешки, и жабы и змеи на дне. Они страшатся глубин озерных, а еще больше глубин Божьих. Они забыли слово Господне рыбакам: Идите в глубины!
Как это случилось, что материалисты и безбожники предписывают свои догмы, что крепче стали, а псевдохристиане не придерживаются божественных догм своей веры?
Они говорят: догмы эти тяжелы, непонятны и непрактичны! Как будто Бог должен управлять по разуму человеческому, мелочному и огрубевшему, а нелюди — по разуму Божьему, согласно Логосу, Логике Небесной.
Они жалуются: какое практическое значение имеет, например, догмат о Триединстве Святой Троицы?
В христианстве нет ни одного догмата, который не имел бы практического значения и не применялся бы в жизни. Без догмата о Триединстве Святой Троицы все человеческие теории в области психологии, педагогики и социологии ошибочны. Все эти науки Христос обновил явлением догмата о Пресвятой Троице.
О Триединстве Бога свидетельствует и небо, и земля, утверждал евангелист Иоанн Богослов.
На небесах: Отец, Сын и Дух Святый — единый Бог; на земле, в душе человеческой: разум, сердце и воля — единый человек.
Три этих силы, или способности душевные, содержат в себе суть души человека: силу мысли, силу чувства и силу деятельную. Если все эти три силы одинаково и гармонично развиты, тогда душа человека троична и едина, подобно Триединому Богу на небесах. В этом случае человек действительно будет образом Божиим, живой микроскопической картиной Бога на земле. И в таком человеке пребывает мир, сила и радость.
Но если одна из сил душевных развита несоразмерно с двумя другими, тогда душа троична, но не едина, а поделена на части, дисгармонична, не имеет в себе мира, силы и радости. Она ищет нечто, но не знает, чего ищет. Фактически, она ищет себя, свою цельность, свою полноту. Поэтому души первого рода цельные, а второго — фрагментарные. Первые души есть образ и подобие Триединой Святой Троицы, а вторые — образ и подобие Троичного Божества без единства, вроде индийского божества Тримурти, где Брахма — созидатель мира, Вишну — хранитель, а Шива — разрушитель, или египетской Троицы, где Осирис, Изис и Хорус пребывают в вечной кровавой распре. Если боги таковы, то каковы же тогда люди?! Это Троица, но не Триединая. Это Троица, но не Святая. Война в душе гонит на войну с людьми. Это разбитое зеркало, в котором Святой и Троичный Бог не может увидеть отражение Своего лика. Это музыка, но не симфония, а джаз.

***
Кто разрушает Святую Троицу своей души?
Это интеллектуал, который весь в напряженных мыслях, но с притупленными чувствами и захиревшей волей. Однако и мысли его ошибочны, потому что не орошены любовью и не оправданы стремлением к добрым делам.
Кто разрушает Святую Троицу в себе?
Это сентиментальный человек, который целиком охвачен чувствами, но люди о нем говорят, что он чувствителен без меры, но не имеет ни разума, ни воли.
Кто еще разрушает Святую Троицу в себе?
Это человек сверхактивный, по характеру боксер, гладиатор, который охвачен целиком сильно развитой волей, но без чувств, без сострадания, без ясного света разума.
В Святой Троице все свято: Святой Отец, Святой Сын и Святой Дух. Следовательно, и в троичной душе человеческой все должно быть свято: святой ум, святое сердце и святая воля. Отсюда следует, что в человеческом обществе должна быть святая любовь, святой брак, святая семья, святая дружба, святой народ.
Когда сыны человеческие начнут воспитывать свои души и строить свое общество на примере верховного догмата о Триединстве Святой Троицы? Смотрите, воспитывать на древнем языке своего народа означает хранить и питать. Когда же они начнут питать души свои Святой Троицей?
Эту милую и сокровенную тайну Божественного бытия открыл своим верным последователям Сын Божий. Он разметал бисер перед — людьми, чтобы откровением этой тайны объяснить людям сущность истинного Бога и нормального человека.
Когда же и мы начнем принимать образ Божий? Но ведь уже многие начали. Это все Святители Божии. Это те, которые Святым Духом очистились, святой любовью окадились, святыми делами украсились и стали живыми храмами Бога и обиталищами Святой Троицы. Не называют ли их так в древних книгах? И не таким ли обещано вечное Царство, но не в Земле Недостижимой, а в Небесном Царстве Христовом.
Люди-звери, в душах которых нет единства Троицы, цари «ни по милости Божией, ни по воле народной», ведут и всегда будут вести войну против Святой Троицы. Однако сказано в пророчестве, что потом примут царство святые Всевышнего и будут владеть царствам вовек и вовеки веков. И еще раз повторено: царство, и власть, и величие царственное во всей поднебесной дано будет народу святых Всевышнего, Которого царство - царство вечное, и все властители будут служить и повиноваться Ему (Дан. 7, 18,27).
Вопреки всем бурям и шквалам это царство невидимое растет и только растет, и во время мира, и во время войн. И силу этого царства не могут одолеть ни люди, ни ад. Ибо существует только Его царство, а Земля Недостижимая — лишь призрак.

Молитвы капитана Спаса Спасовича

I

Огради нас, Господи, от безбожников.
Сотвори стены из ангелов Твоих между ними и нами, как некогда Ты сотворил стены из вод Красного моря.
Отовсюду окружили нас и хотят потопить нас в смерти, ибо желают, чтобы нас не стало.
Они смеются над Тобой, разве Ты не слышишь? Они издеваются над нами из-за Тебя, разве Ты не видишь?
Они пьяны от запаха крови человеческой и радуются слезам сирот.
Вопли мучеников звучат песнями для них, а писк раздавленных детей — сладкая музыка.
Они отнимают хлеб у сынов Твоих и бросают его своим псам.
Когда они выкалывают глаза людям, гиены в ужасе разбегаются, бормоча про себя: мы этого не знаем.
Когда они сдирают кожу с живых, волки воют: мы этого не умеем.
Когда они отрывают груди у матерей, псы лают: мы этому только теперь у людей учимся.
Когда они священников осыпают горящими угольями, змеи шипят: мы просто невежды в науке о мучениях.
Когда они попирают Твой крещеный народ, дикие вепри хрюкают: ничьи посевы мы так не топчем.
Когда они поливают смолой девственниц и сжигают их, Нерон им сквозь смех кричит из ада: идите ко мне, побратимы!
Из их глаз брызжет огонь, уста изрыгают мерзость, ноздри извергают пакость.
Смерть проросла сквозь их сердце и охватила их души, а жизнь отвратила свои живительные воды от них.
Спаси нас, Господи, от безбожников, а от диких зверей мы сами спасемся.
Избавь нас от людей бездушных, а от бездушных каменьев мы сами легко уклонимся.
Душа безбожника мертва, как гнилой плод в материнской утробе.
Огради нас от врагов Твоих и наших, закрой нас высокими стенами от земли до неба из крыльев ангелов Твоих.
Мы скрываем свои слезы от людей, чтобы они не смеялись над нами, и таим свои вздохи, чтобы они не издевались над нами.
Однако мы плачем и воздыхаем пред Тобой, ведь Ты все видишь и праведно судишь.
Господи, защити нас, спаси люди Твоя ради имени Твоего и славы Твоей. Аминь.

II

Склонитесь, звезды, отворись небо, вселенная поднебесная, поклонись Творцу.
Воссияйте светом, серафимы блистающие, и громыхните громом, херувимы грозные.
Пусть восстанет в своем величии все ангельское воинство, и все силы ангельские пусть повернутся ликами ко Престолу славы, любви и силы и воспоют песню Творцу:
О Всемогущий и Всеславный Боже, Господь всех святых, плотских и бесплотных сил! Над Тобой нет никого, на кого Ты мог бы смотреть, так посмотри на тех, что стоят под Тобой, в прахе земном, в бренном теле, посмотри, услышь, смилуйся и спаси их.
Укрепи их, Боже, чтобы они вытерпели муки, чтобы выдержали муки и удержали веру.
Да будут достойные воспевать с нами хором Трисвятое и Тебя величать. Аминь.

Седьмая ночь суда.
Ночь с субботы на воскресенье

Около полуночи, после долгих препирательств, доктор Адлер приказал внести Спаса Спасовича в зал суда.
Вскоре появились конвойные и ввели его, а не внесли, ибо Спас Спасович больше не напоминал непогребенную мумию в гробу, но совершенно изменился. Был он прям, как копье, на просветленном лице сияли глаза. От синяков и отеков не осталось и следа за исключением нескольких шрамов, как у студентов, которые увлекаются фехтованием. Он вошел широким шагом, полный собственного достоинства и, когда остановился посреди зала, больше напоминал судью, чем подсудимого.
Все присутствующие изумленно и недоверчиво взирали на пего. Одни шептали: «Это он!», а другие: «Не он!». Один капитан, до тех пор скрывавший свои христианские убеждения страха ради перед нацистами, отвернулся в сторону, перекрестился и воскликнул: «Это и в самом деле он, и это чудо Божие!»

Председатель первым пришел в себя и открыл заседание суда.

Председатель: Ты ли это, Спасович?

Спас: Конечно я, господин полковник.

Председатель: Ты больше не болен?

Спас: Ничуть. Я сейчас здоров более, чем когда-либо.

Председатель: Что же произошло, если ты так быстро преобразился?

Спас: Я воскрес, господин полковник. Я был мертв, а теперь ожил. Спаситель вернул мне жизнь. Сегодня утром, на рассвете, Он пришел к моему гробу, коснулся моего лба и воззвал: «Спас, встань и иди здоров и весел!»

Услышав это, двое офицеров, старше других по возрасту, подскочили от страха и бросились к выходу. Кто-то вскрикнул: «Это призрак, а не человек!»

Наступила мертвая тишина.

Председатель: По законам Рейха тебе предоставляется последнее слово. Можешь приводить любые доводы в свою защиту.

Спас: Я никогда не защищал сам себя, но только защищал истину, а истина защищала меня.

Председатель (дрожащим голосом): И все-таки ты можешь говорить все, что хочешь, в свой последний час, капитан Спасович.

Последнее слово Спаса Спасовича

Господа судьи,
Если меня вызвали, чтобы я защищал самого себя, я буду молчать, но если меня позвали защищать истину, тогда я буду говорить.
Господин полковник позволил мне сказать все, что я посчитаю нужным, и я буду защищать истину, ибо самое большое достоинство человека в момент жизни на земле состоит в познании истины, свидетельстве об истине и в защите истины.
Познать истину означает то же самое, что и познать Бога, Который и есть живая истина. Славянское слово истина — это не только имя, но и выражение существенной особенности истины, состоящей в том, что истина всегда истинна, всегда отражает действительность, всегда подлинна и неизменна. Согласно этому, Истина и Бог есть два имени одной и той же сущности. Именно поэтому Тот, Который объявил истину, мог сказать о себе: Я есмъ истина, или, говоря другими словами, Я есть Бог.
Кроме того, Тот, Который объявил истину, заявил людям, что они ничего не смогут делать без Него, то есть без истины, сказав: Без Меня не сможете ничего сделать.
Наконец, Он напомнил людям, чтобы они не погрешили против живой истины, то есть против Него самого, чтобы не споткнулись бы о Камень, который сделался главою угла, говоря со страшной угрозой: Тот, кто упадет на этот камень, разобьется, а на кого он упадет, того раздавит (Мф. 21, 44).
Ваши германские предки, как и наши славянские, приняли эти слова истины с радостью и страхом подобно строителям, которые долго и напрасно строили на песке и вдруг нашли живой камень и начали радостно возводить здания на нем. Я сказал строить радостно, но и осторожно, и со страхом, чтобы не упасть на тот Камень или чтобы Он не упал на них, ибо Он страшно велик и могуч, и превозмогает любую силу человеческую.
Однако вы, ваше поколение, смеясь над «наивностью» ваших крестоносных предков, отвергли этот Камень, как и евреи отвергли его в начале. И хотя вы евреев теперь изгоняете, в отношении того великого Камня вы с ними единомышленники. Отвергнув Камень, что кладут во главу угла, вы начали созидать на песке древних тевтонских басен и грубой римской культуры. Целью своего созидания вы взяли подземную Валгаллу, обиталище душ убитых в бою воинов, вместо небесного Рая, а вождем сделали Кесаря вместо Христа. Вы провозгласили реальностью сны и фантазии, а реальность Бога назвали фантазией. И с такими якобы новыми понятиями, которые фактически были извлечены из старых тевтонских гробниц и римских развалин, вы повели немецкий народ на поиски Земли Недостижимой, то есть в бой за созидание рая на земле за счет расширения своих территорий, порабощения или истребления остальных народов.
В число порабощенных народов, предназначенных к истреблению, входит и мой народ. Я не настолько обожаю свой народ, чтобы быть слепым и не видеть его грехов и недостатков. Но в тот миг, когда кто-то смертельно страдает, бесчеловечно говорить о его недостатках и грехах. А мой народ сейчас страдает смертельно. Даже римские воины, Пилат и его сотник голгофских стражников имели похвальные слова для Великого Страдальца.
Сербский народ никогда не знал много, однако всегда знал главное, то, что человека делает человеком и христианина христианином. И грамотные, и неграмотные знали главное. С тех самых пор, когда мой народ принял крещение и начертал крест на своем знамени, он видел в личности Христа истину, а отражение той истины — в личностях Святителей, витязях веры и мучениках за веру, которых народ после их смерти радостно прославлял как живых и бессмертных. Народ прославлял их как знатоков истины, свидетелей истины и защитников истины.
Именно такую Истину, в Личности и в личностях, сербский народ понял и принял как подлинную и единственную истину. Ею он жил, ею он крепился и лечился, о ней перед миром свидетельствовал словом и поведением, ее украшал дивными храмами, символичными обычаями, ее воспевал, пред ней плакал, за нее боролся, за нее умирал. Об этом свидетельствуют и ваши немецкие историки, путешественники и художники.
Благодаря такому пониманию истины, сербский народ научился ценить личность человека несравненно выше, чем вещи, то есть выше чем обладание какой-либо собственностью или какими-либо материальными ценностями. Отсюда, не богач, не ученый, не властитель, но Святой есть идеал сербского народа. Несмотря на то, что мы на Балканах застали эллинскую культуру, более значительную и прекрасную, чем римская культура, которая соблазнила вас, мы эту высокую эллинскую культуру считали ничтожной но отношению к истине Христа. Мы не хвастались и своей христианской культурой, ибо считали все дела рук человеческих преходящим прахом по сравнению с величием Божественной истины, личного достоинства человека и человеческого характера.
И вот на такой народ, господа, неожиданно напала немецкая армия со своей необузданной богиней мщения и кары, фурией Нибелунгов, рыцарей-язычников. Во имя кого и чего? Во имя ли культуры? Разве не стыдно вашему великому народу с открытыми глазами идти за слепой культурой, которая поносит Бога и ублажает желудок? Из-за чего? Только из-за того, что сербский народ не мог допустить продвижения по своей земле немецких войск против греков, своих единоверных братьев, чью землю он использовал в Первую Мировую войну, чтобы изгнать вас со своей земли и освободить отчизну.
Еще и из-за верности вашим старым противникам, которые помогли нам выстоять против вашего нападения в той Первой войне. Кое-кто из немецких следователей в Белграде спрашивал нас: «А вы, сербы, уверены, что вас ваши союзники не предадут?» На это я тогда ответил, что это не наша забота, а наших союзников. Если предадут, они предадут свою душу, а не нашу.
Вы с правом гордитесь «старой немецкой верностью» своим союзникам. И я бы первый похвалил эту черту характера вашего народа, если бы нынешний союз имел бы благородную цель, а не Землю Недостижимую.
Но если вы похваляетесь «старой немецкой преданностью», почему же осуждаете сербов за их известную всем преданность? И если вы нас так бьете за добродетели, как же бы вы нас били за пороки?
В первые дни немецкого вторжения на нашу страну весь сербский народ сокрушенно говорил: Это Бог наказывает нас за грехи наши! Однако когда вы, вскоре после оккупации страны нашей, начали проливать сербскую кровь ручьями, а союзники ваши реками, весь народ наш шептал о вас и ваших союзниках: «Пропали! Захлебнутся они сербской кровью!» Этот шепот слышен и сегодня по сербским селам, раздается в сербских лесах, и будет громче, чем больше ваши карательные отряды будут рушить, топтать и уничтожать нашу бедноту и их жалкое имущество.
К пролитой на сербской земле крови вы в эти дни добавили и кровь этих невинных людей из моего барака. Этим вы превысили всякую меру — и Божескую, и человеческую, и зверскую.
Поэтому, чего вы можете ожидать, кроме наказания Божьего? Вы напали на Истину, и Истина отомстит за Себя и за своих. Вы упали на тот страшный Камень и разобьетесь об Него, как стекло. Я говорю вам пред небом и землей: если вы немедленно не покаетесь и не перестанете уничтожать мой народ и другие народы, с вами случится самое страшное: этот грозный Камень упадет на вас и раздавит вас. И вам не поможет ни ваша физическая сила, ни культура, ни полная телега знаний о вещах, но без понимания истины.
Вы обманули сами себя и вас обманули. Обманули вас те, которые представили вам Христа как слабака и слюнтяя. Читая Евангелие о милости Христа и о Его любви, они пропустили его грозные слова об этом страшном Камне — Который есть Он Сам, — а от этих слов стынет кровь в жилах. Кто нападет на Христа, тот разобьется, а на кого Он нападет, того раздавит. Он угрожает карой за неверность в любви и презрение к милости. Он есть огонь, который греет, но может и сжечь.
Я знаю, что меня ожидает. Вы наказываете и за острые взгляды, а тем более за острые речи. Меня ожидает то, что вы называете смертью, а я — новой жизнью. Я знаю, что с места поединка за Истину я иду в объятия Истины.
Я отправляюсь в единственное вечное Царство, которое реально в отличие от призрачной Земли Недостижимой. В это царство двадцать столетий назад первым вступил раскаявшийся разбойник с Голгофы (какой дивный урок для вас!), а сегодня это царство стало многолюднее всех царств земных. В этом огромном царстве есть и Небесная Сербия, и она гораздо сильнее Германии. Там пребывают сербские святые, мученики и праведники. Население Небесной Сербии в наше время увеличилось более чем на миллион сербских жертв, которых вы с вашими незавидными союзниками преступно изгнали с этого света. Вы их гоните, а Господь и принимает, чтобы они стали вашими судьями в определенный срок.
Знаю, то, что я говорю, с точки зрения вашей философии — безумие, как и то, что ваши философии — безумие пред Богом. Господь покарал безумием вашего последнего философа (Ницше), чтобы образумить вас, а вы приняли его за своего вдохновителя и учителя в этой войне.
Вы, господа, скоро сокрушите мою телесную оболочку, что отнюдь не геройство, но душа моя отлетит к вечной радости. Однако вечная моя радость все же омрачена вашим отношением к Истине, отношением немецкого народа к Истине. Ибо немецкий народ находится в центре христианского Запада, и народ этот многочислен, силен и предприимчив. Находясь в центре, он всегда будет иметь возможность или, будучи сам отравлен, отравить весь мир, или, будучи сам излечен, излечить всех.
Когда по милости Спасителя моего предстану пред ликом Его, я буду молиться не только за свой крестоносный народ, но и за народ немецкий, чтобы Он вас преобразил, воскресил и спас.
Спаситель мой, господа судьи, воскресил меня из мертвых только для того, чтобы я вам это все сказал. А теперь пожалуйста, вершите либо волю Божью, либо волю вашу, как вам будет угодно.

* * *
Закончив свое последнее слово, Спас Спасович поклонился судьям и выпрямился, как победитель, который выиграл битву. Лицо его озарилось необычным сиянием, как некогда воссиял лик архидиакона Стефана. Его существо переполнило все помещение суда, и казалось, будто только он один здесь, а все остальное — лишь его тень. Своими ясными очами он словно прожектором высвечивал лица судей, которые, потупив взгляд, один за другим склоняли головы к земле.

Приговор.

После того, как Спаса вывели из зала, между судьями вспыхнул желчный спор о виновности обвиняемого. Председатель и двое судей считали, что Спасович не виновен в том деле, за которое его привлекли к ответственности, и его необходимо освободить. А гестаповец, судебный обвинитель и адъютанты (которые фактически не имели права голоса) тряслись от злобы и громогласно, заглушая всех, требовали смертного приговора. Спор перешел в ссору, затянувшуюся до рассвета. И уже когда рассвело, когда завыла сирена воздушного налета американской авиации, был вынесен приговор, которым обвиняемый Спас Спасович был признан невиновным, но вместе с тем был перемещен в другой концентрационный лагерь сербских узников.

Развязка.

В тот самый день доктор Адлер был вызван в Берлин. Там он внезапно умер неизвестно от чего. Перед смертью он успел передать своей жене некий бумажный сверток. В том свертке был и протокол судебного заседания по делу Спаса Спасовича. Он сказал своей супруге: «Здесь правда о самом дорогом человеке, которого я имел счастье встретить в своей жизни». Это его подлинные слова. Господин Адлер распорядился передать этот протокол после завершения войны какому-либо сербу, другу Спаса.
Дальнейшая судьба капитана Спаса Спасовича покрыта тайной. Некоторые утверждали, что его убил тот самый свирепый гестаповец; другие говорили, что он дожил до 1945 года и вернулся в горы Сербии, чтобы продолжить борьбу за свободу своего народа. Однако есть мнение, что он принял постриг и, как монах, живет в каком-то монастыре.
Но как бы то ни было, известно, что ни смерть, ни люди не имеют власти над Спасом Спасовичем.

0

20

И. Н. Бируков.

Как матушка Дионисия с лошадками христосовалась.

http://s006.radikal.ru/i214/1006/11/6a681dc4f4fb.jpg

Матушка Дионисия, монахиня из простых крестьян, была конюхом в Вологодском женском монастыре. Сестры очень любили ее за доброту и ласково называли " Денисьевна ". После революции власти закрыли монастырь, храмы были осквернены, а все монастырское имущество разграблено.
" Когда обитель раскулачивали, лошадушки плакали... - рассказывала Денисьевна. - Сестры были осуждены на мучения и скитания. Меня сослали на север, в лагерный совхоз. Там мне тоже пришлось работать на конюшне. Лошадки стали для меня большим утешением. И вот подошла Пасха... А я в конюшне дежурю. Вспомнила я храм в праздничном убранстве, теплую и радостную пасхальную службу, светлые лица сестер. И так - то мне горько стало, похристосоваться - то не с кем! Обратилась я в сторону стойла, где лошадки стояли и сказала : " Христос воскресе, лошадушки !" И вдруг - " И - го - го - о - о - о! " - понеслось по конюшне: все лошадки в один голос отозвались на тихий мой возглас. И поняла я,что не одинока в своей радости: вся земля, все Божие творение прославляет своего Творца и в эту таинственную ночь ликует о Воскресшем Спасителе ".

0

21

Е. Поселянин. Таинственная ночь.

http://s52.radikal.ru/i135/1006/5c/582171ec0dcf.jpg

Москва успокаивается, готовясь к светлой заутрене. Заперты лавки,
вышел и спрятался в домах весь народ. Кое-где редко-редко слышен звук колеса, и на притихающий город, на его «семь холмов» спускается та невыразимая таинственная ночь, которая принесла миру обновление. Тихо-тихо все над Москвой под надвигающимися крылами этой ночи. Заперты еще церкви, не горят вокруг них огни. И прежде чем встрепенется живая земная Москва, раньше ее навстречу Воскресающему Христу поднимается другая, вековечная Москва.
Из запертых соборов, из окрестных монастырей поднимаются нетленные создатели Москвы.
И прежде всех из своей раки в Даниловском монастыре поднимается святой благоверный князь Даниил Александрович Московский.
Тихо проходит он, покрытый схимой, смиренной поступью инока по пустынным улицам Замоскворечья, переходит мосты и вступает в Кремль. Молится на золоченные им соборы Спас на Бору и Архангельский, и широко невидимою рукою отворяются перед храмосоздателем двери этого собора.
«Здравствуйте вы, — говорит он, вступая в усыпальницу потомков, — благоверные великие князья Московские, здравствуйте вы, цари великие, Большая и Малая Россия царств Казанского, Сибирского, Астраханского и иных земель обладатели».
И на зов князя-схимника отверзаются древние гробы. Встает со светлым лицом его сын, Иоанн Даниил Калита. Встает тем же милостивым, нищелюбивым.
Встает сын Калиты Иоанн Иоаннович Кроткий и внук высокопарящий Димитрий Иоаннович Донской и иные князья: Василий, и державные суровые Иоанны, и благочестивый Феодор, и восьмилетний мученик царевич Димитрий.
Все они встают из гробов под схимами, покрывающими их светлые великокняжеские и царские золотые одежды и венцы, и молча приветствуют друг друга поклонами, собираясь вокруг своего прародителя и первоначальника Москвы — Даниила.
И когда все они соберутся, выступает их сонм из северных, открывающихся пред ними настежь дверей и идет к южным вратам собора Успенского.
«Повели, княже», — тихо говорят они, дойдя до врат.
Святой Даниил делает на дверях широкое крестное знамение, и тогда сами собой отверзаются врата святилища русского народа.
Медленно вступают князья под высокие своды. Тихо-тихо все там. безстрастные огни лампад озаряют лики чудотворных икон: Владимирской, столько раз спасавшей Москву в час конечной гибели; Всемилостивого Спаса из Византии; Благовещения, источившей когда-то миро и сохранившей Устюг; храмовой Успенской; Смоленской...
Горят огни над раками великих святителей, и тихо-тихо все в воздухе, где раздавалось столько молитв, вместилось столько событий...
И стоят безмолвно князья, уйдя в прошлое, переживая вновь все то, что видели здесь сами, о чем слышали рассказы.
Вспоминает святой Даниил, как шумел при нем густой бор и на зеленой стене его весело белели срубы двух первых воздвигнутых им церквей, и как у подошвы Кремлевского холма под шепот многоводной тогда Московской волны он молился о селении Москве, прося Творца благословить и взыскать любимое им место. «Велик еси, Господи, — шепчут губы схимника, а слезы падают на каменные плиты пола. — Велик еси, Господи, и чудны дела Твоя!»
А рядом с ним ушел в думы Калита. Он видит себя коленопреклоненным пред святителем Петром и вновь слышит его вещее слово: «Если ты, чадо, воздвигнешь здесь храм достойный Богоматери, то прославишься больше всех иных князей и род твой возвеличится, кости мои останутся в сем граде, святители захотят обитать в нем, и руки его взыдут на плеща врагов наших».
Видит он день закладки собора и прозорливым взором, которому не мешают высокие каменные стены, оглянув Русское царство на север и на юг, восток и запад, шепчет Калита за отцом: «Велик еси, Господи, и чудны дела Твоя».
А Дмитрий видит себя малым отроком.
Идет служба, за молебном над гробом святителя Петра сама собой загорается свеча. Его пестун, митрополит Алексий, отправляется в Орду к Тайдуле... Потом видит себя взрослым. Там, на площади, теснится за ратью рать.
Слышатся приветственные клики ратников всех городов, ополчившихся на татар, и князь повторяет себе имена городов: Ростов, Белозерск, Ярославль, Владимир, Суздаль, Переяславль, Кострома, Муром, Дмитров, Можайск, Углич, Серпухов, Москва. Он молится опять Богу сил, Богу правды, и опять сердце сжимается надеждой и тревогой... А солнце ласково светит над безчисленным ополчением, первым ополчением объединенной земли Русской...
Вспоминает Василий, как отверг он здесь громогласно, всенародно братанье с Римской ересью, когда изменник Исидор помянул Римского папу, и снова разгорается грудь князя святой ревностью за родную веру...
Иоанн III торжествует опять падение ига, видит свой двуглавый орел-герб, а внук его вновь переживает все великие и грозные тяжкие дни, когда торжествовала и изнемогала здесь его душа, страдающая и бурная.
В страхе не смеет Иоанн взглянуть на близкую раку Филиппа: «Помилуй мя, Боже, — шепчет он... — не вниди в суд с рабом Твоим!» — но твердо, как и прежде, повторяет он пред боярами: «Мы, Царь и Великий Князь всея Руси, по Божьему изволению, а не по многомятежному хотению и как Царь Самодержец назовется, аще сам строит землю. Не боярами и вельможами, а Царем должна правиться земля, а жаловать своих холопов вольны Мы и казнить их вольны же. Все Божественные Писания заповедуют, яко не подобает противиться чадам отцу и подданным Царю, кроме веры...»
Стоят князья и цари, ушедши в свои мысли, и сонм их оживших теней не нарушает торжественного молчания собора. Долго, долго стоят они, погрузясь каждый в свое прошлое... И наконец говорит благоверный Даниил, обращаясь лицом к образу Всемилостивого Спаса: «Господу помолимся!» — «Господи, помилуй!» — откликаются все князья и цари и тихо делают земной поклон.
— Пресвятая Богородица, спаси нас! — произносит еще Даниил.
— Владычице, спаси землю Русскую! — откликаются князья и цари и опять неслышно творят земной поклон пред чудотворной иконой Владимирской. «Святители Московские, молите Бога спастися земле православных!» — повторяют они.
И в эту минуту начинается тихая, колыхающаяся под сводами собора неземная песнь. То ангелы поют хвалу дивным чудотворцам, первопрестольникам Руси.
Льются сладкие звуки в тишине собора: «Истиннии хранители Апостольских преданий, столпи непоколебимии, православия наставницы...»
И вот отверзаются раки.
Встает с пророческим взором утрудившийся подвигами Петр, встают учительные Феогност, Фотий и Киприан, встают строгий Иона, и безстрашный Филипп, и непреклонный Гермоген.
И встав во всей красе святительских облачений, они, отдав друг другу поклон, тихо проходят к иконе Владимирской и лобызают ее; опираясь на посохи, они сходят с солеи к ожидающим князьям.
С усердием кланяются им князья и цари, а они, воздев руки, осеняют их святительским благословением.
«Здравствуйте вы, — говорит святый Даниил, — великие святители Московские, здравствуйте, печальники Русского народа, верные ходатаи за Русскую землю пред престолом Божиим!»
И принимают государи благословение святителей.
«Время пению и молитве час!» — говорит Калита Петру Митрополиту, и святитель осеняет воздух благословением. Тогда начинается призывный звон.
И на этот звон со всех сторон поднимается подспудная прошлая Москва.
Встает весь до одного прежде почивший люд московский. Митрополиты и чернецы, бояре и смерды, гости и слуги, дети и старики.
Встают сильные и убогие, праведные и грешные, поднимается вся Москва,
сколько ее было с той поры, как она стала есть.
И гудит, гудит протяжно, неслышный земным людям колокол. Встает, поднимается, собирается незримая многонародная прежде почившая Москва.
В блестящих ризах, в горящем огнями соборе, вокруг чудотворцев Московских и князей стоит сила клира: епископы, священство, иноческий чин, сладкогласные певцы.
И осенив крестным знамением обеими руками и на все четыре стороны, произносит святитель Петр: «С миром изыдем». Он идет первым, выше патриархов. Другие святители несут икону Владимирскую и прочие иконы, за ними священство в сияющих ризах с иконами, Евангелиями, крестами, пасхальными светильниками, разубранными цветами. Из кадильниц расплываются светлые струи благоуханного дыма. Тяжелые хоругви густо звенят золотыми привесками, безчисленные свечи ярко теплятся в неподвижном воздухе ночи. С весеннего неба весело мигают чистые звезды, и все в этом незримом крестном ходе еще краше, еще светлей, чем в зримых славных московских ходах.
Из Чудова монастыря навстречу выходит окруженный клиром величавый, мудрый митрополит Алексий и присоединяется к святителям.
Великий князь Димитрий спешит за благословением к своему пестуну.
Из Вознесенского монастыря выходят великие княгини, княжны, царицы и царевны Московские и впереди всех скорбная милосердная супруга Донского, преподобная инокиня Евфросиния. Она идет, и народ Московский теснится к ней, помня ее неустанную милостыню, а сейчас позади нее идет единоравная ей царица Анастасия Романовна.
Ход выступает из Спасских ворот к Лобному месту и на Лобном месте устанавливаются святители и князья.
А кто эти трое стоят в рубищах, странного вида? И отчего с таким благоволением смотрят на них святители? Это присоединились к чудотворцам Москвы Василий Блаженный и Иоанн Блаженный, вышедший из ближнего Покровского собора, и Максим юродивый, пришедший из приютившего его храма на Варварке.
Вот она вся небесная Москва!
Но кого еще ждут они? Слышен гул в народе, весь священный собор сосредоточенно готовится совершить великий поклон.
В проходе, оставленном на Красной площади, раздается быстрый топот, и у самого Лобного места появляется великий всадник на белом коне.
— «Солнце» земли Русской, «солнце» земли русской, — звучит в народе, — благоверный Александр!..
То с далекого приморья явился взглянуть на удел младшего из сыновей своих святый благоверный князь Александр Ярославич Невский.
И пока сходит с коня наземь благоверный Александр, им полны думы всех предстоящих.
Вот он, вождь безвременья, утиравший слезы народа в самые безотрадные годы, веривший в Русь униженную, полоненную, как не верили в нее другие во дни ее счастья.
Вот богатырь, в самом иге сберегший Русь от шведов и немцев. Как иссечены его шлем и латы в двадцати битвах! Как зазубрен его тяжелый меч! Но печать неисцельной скорби у него на челе. Вспоминает он мольбы свои пред ханом за народ Русский. Суровы становятся лица собравшихся строителей земли Русской, грустная дума видна в их взоре, но непомернее всех скорбь Александра, мученика за землю Русскую. Скорбно ждет он, скрестив руки на богатырской груди, и безмолвно, с великой любовью взирает на собор Московских чудотворцев, на эту красу Русской земли. Какая правда в очах, какая любовь в этой самой безпредельной скорби!..
И знают все: любо здесь князю, утешает его этот город, сломивший темную силу, и неслышно шепчут уста Александра благословения престольному граду Москве.
Медленно ступает на помост Александр. Его взор останавливается на иконе Владимирской. Поник пред знакомой святыней Александр головой, снял шлем и замер в молитве. Помолился за родную Русь.
Молча взирал собор святых на молитвы князя. И в той молитве лицо его просветилось, как солнце. Он кончил.
Трижды воздал ему поклон священный собор и в третий раз произнес: «Радуйся, святый благоверный княже Александре!» И понеслось это слово по всей многонародной Москве: «Радуйся, святый благоверный княже Александре, радуйся, Солнце земли Русской».
Князь встал в ряды чудотворцев Московских, справа от благоверного Даниила. И все ждут опять.
Но не князя, не святителя ждут они. Они ждут все верховного русского человека, и он приходит не в княжеских одеждах, не в святительских ризах.
С севера повеяла тихая прохлада, почуялось дуновение великой святыни, показался величавый старец.
Небесным огнем горят прозорливые очи, пред которыми обнажены судьбы Русского царства.
Весь образ дышит нездешней силой, но в этой силе крепость и тихость...
Он идет в убогой одежде, с обнаженной головой, а рядом другой инок со святой водой и кропилом. Народ опускается на колени пред проходящим старцем, и вслед за народом преклонились пред ним все князья и весь клир. Стоят одни святители. И он приблизился.
Низко, низко поклонились святители иноку-старцу, и раздается их привет: «Радуйся, Богоносный отче Сергие; радуйся, игумене земли Русской!»
Из ряда коленопреклоненных князей возвысился голос великого князя Димитрия.
Он говорит: «Вся Богопросвещенная Россия, твоими милостями исполненная и чудесами облагодетельствованная, исповедует тя быти своего заступника и покровителя».
Громко выговорил он это исповедание, и с горячею мольбой продолжают другие князья: «Яви древнии милости твоя и их же отцем спомоществовал еси, не остави и чад их, стопами их к тебе шествующих».
И переходит в народе из уст в уста эта мольба великому старцу.
Воздал всем поклон Преподобный Сергий и упал ниц пред иконою Владимирской: приник к ней челом и молился...
Пречистый лик озарился улыбкой, и Богоматерь склонила на Своегоизбранника взор благостыни. А старец встал и пошел с учеником своим Никоном кропить святой водой и благословлять семь Московских холмов.
Сзади него идут в тихой беседе святитель Петр с благоверным князем Иоанном Калитой, и, как радостный рокот весенней волны, как надежный призыв, перекатывается в народе и отдается по всем сторонам широкой Москвы победное имя: «Сергий, Сергий!»
Освятив всю Москву, великий собор возвратился в Кремль и стал ждать...
Святой час уже наступил, и, когда земная Москва поднялась навстречу Воскресшему Христу и ждала Его в золотых огнями храмах, над этою зримою Москвой уже незримо стояла ополченная на молитву другая — небесная, вечная Москва.

0

22

И. Бунин.

http://s49.radikal.ru/i124/1006/e6/0a4eb9a5c356.jpg

«Осанна! Осанна! Гряди
Во имя Господне!»
И с яростным хрипом в груди,
С огнем преисподней
В сверкающих гнойных глазах,
Вздувая все жилы на шее,
Вопя все грознее,
Калека кидается в прах
На колени,
Пробившись сквозь шумный народ,
Ощеривши рот,
Щербатый и в пене,
И руки раскинув с мольбой –
О мщенье, о мщенье,
О пире кровавом для всех обойденных судьбой –
И Ты, Всеблагой,
Свете тихий вечерний,
Ты грядешь посреди обманувшейся черни,
Преклоняя Свой горестный взор,
Ты вступаешь на кротком осляти
В роковые врата – на позор,
На проклятье!

О. Мандельштам.

http://s60.radikal.ru/i167/1006/c4/28a6ae1068c5.jpg

Неумолимые слова…
Окаменела Иудея,
И, с каждым мигом тяжелея,
Его поникла голова.

Стояли воины кругом
На страже стынущего тела;
Как венчик, голова висела
На стебле тонком и чужом.

И царствовал и никнул Он,
Как лилия в родимый омут,
И глубина, где стебли тонут,
Торжествовала свой закон.

А. Солодовников.

В Неделю Жен-мироносиц.

http://s09.radikal.ru/i182/1006/a0/9c8cb6c44c4a.jpg

Мужчины больше философствуют
И сомневаются с Фомою,
А Мироносицы безмолвствуют,
Стопы Христа кропя слезою.
Мужи напуганы солдатами,
Скрываются от ярой злобы,
А Жены смело с ароматами
Чуть свет торопятся ко Гробу.

0

23

Обновление иконы Воскресения Христова и 12 праздников. По рассказу последней оставшейся в живых очевидицы этого чуда.

http://s42.radikal.ru/i095/1006/ca/6a8edac753b8.jpg

Говоря об обновившейся иконе, нельзя не сказать прежде всего несколько слов об Алле Михайловне Томской, через которую эта икона была получена. А. М. давала в Париже уроки пения. Она была подругой юности матушки Мелании, вместе с ней училась в Петер­бурге на Бестужевских курсах, после 40 лет встретила ее вновь в эмиграции и снова близко с ней сошлась. В 1933 году матушка Мелания, тогда еще Екатерина Любимовна Лихачева, сняла верхний этаж церковного дома в Аньере и устроила там маленькое общежитие для старушек, за которыми ухаживала с помощью послушницы сестры Лидии. Со времени приезда матушки Мелании в Аньер Алла Михайловна стала верной прихожанкой Аньерского храма и духовной дочерью Владыки Мефодия, тогда еще иеромонаха, и часто живала в общежитии у матушки в одной комнате с ней и с сестрой Лидией. Весной 1935-го года Алла Михайловна принесла в Аньер совершенно почерневшую икону, покрытую царапинами и дырами от гвоздей, и сказала, что эту икону ей передал Николай Соломакин — ее ученик. Николай снимал комнату в одной французской семье и был там дружен с детьми. Войдя однажды в детскую, он увидал на полу какую-то доску, с которой дети играли, царапая ее и вбивая в нее гвозди. Николай понял по форме, что это была икона, и попросил ее ему отдать. Зная благочестие своей преподавательницы, Николай пришел к ней с этой иконой, говоря, что хотя нельзя узнать, что тут изображено, это, вероятно, икона, и даже старинная... Алла Михайловна принесла икону в Аньерскую церковь. Там Николай Николаевич Холодовский, художник-иконописец, долго ее рассматривал, сказал, что понять нельзя, что на ней написано, и рестав­рировать ее нельзя. Единственное, что он мог сказать, это то, что, вероятно, икона эта 17-го века, — это можно узнать по доске.
Алла Михайловна очень волновалась о судьбе этой иконы, и, чтоб ее успокоить и не соблазнять прихожан неведомым изображением, Владыка Мефодий решил по­местить икону в алтаре.
22-го декабря 1934-го года по старому стилю Екате­рина Любимовна была пострижена митрополитом Евлогием в мантию, с наречением имени Мелании, в честь преподобной Мелании Римляныни, празднуемой 31-го де­кабря. Около этого времени была закрыта обитель «Не­чаянной Радости», основанная матушкой Евгенией Митрофановой... И в Аньер приехали оттуда 3 сестры: мать Никодима, сестра Елена Кандаурова и сестра Мария Рытова. Мать Меланию тяготила жизнь на приходе, и она мечтала о создании монастыря. Осенью 1935-го года ей удалось снять в аренду усадьбу в Розэ-эн-Бри в 50 км от Парижа.
В начале октября она отправила туда Мануила Яков­левича Тихоновича, сестру Марию и сестру Лидию, чтоб привести в порядок очень запущенный дом, в котором никто не жил с 1900-го года. Следует рассказ сестры Ли­дии: «Мы втроем поселились в этом громадном доме. Там тогда не было ни электричества, ни плиты. Жили мы там совсем примитивно и приводили дом в порядок.
Надо сказать, что Мануил Яковлевич оказался бесценным че­ловеком. Ему тогда было под 60 лет, он недавно схоронил свою жену и очень по ней грустил. Я читала Псалтирь по его скончавшейся жене и с ним сдружилась в этот момент его большого горя. Когда он узнал, что мы собираемся уезжать из Аньера, то пришел ко мне и сказал: «Сестра Лидия, возьмите меня с собой, я вам буду полезен, я все умею делать». Матушка благословила взять его с собой. Человек этот оказался действительно бесценным. Он все чинил, все строил, так, например, кивот, в котором теперь находится
обновившаяся икона, он сделал. Он проводил электричество. Вся церковь в Розэ-эн-Бри им была оборудована, кадило, аналои и т. д. Матушка Мелания наезжала смотреть, как мы там справляемся, и предпо­лагалось, что старушки переедут, когда все будет обору­довано. Алла Михайловна тоже приезжала к нам время от времени и была самым близким и сочувственным дру­гом. В какой-то момент из Аньера нам прислали целый ряд икон, которые были лишними для Аньерской церкви и нужны для нашей новой обители. Между прочим, прислали и эту темную неведомую икону. Насколько у меня было сильно отталкивающее мистическое чувство к этой иконе, настолько у Аллы Михайловны было, наоборот, очень сильное мистическое преклонение перед ней. Я рассердилась, увидав эту икону, и сказала: «Ну, конечно, на Тебе Боже, что мне негоже». Думали, куда ее повесить, хотели над дверьми, но я решила, что нет, ибо не знаешь даже, на что лоб перекрестить. Тогда решили ее повесить на дальней стене, где она не особенно была видна.
Дело в том, что в этот же 1935 год, 20-го октября, Владыка Евлогий должен был освящать храм во имя Пресвятой Троицы в Озуар ля Фэриэр, на полпути между Парижем и нашим Розэ (т. е. в 25-ти км от нас), и было решено, что Владыка до обеда будет служить литургию с освящением храма в Озуар, а после обеда приедет к нам освятить и благословить нашу новоустроенную монашескую общину. Старушек тогда еще не было. Теперь жили в доме мы трое и матушка Мелания, которая тогда же приехала. Это освящение должно было быть в воскре­сенье 20-го октября в день св. муч. Сергия и Вакха. А накануне, 19-го октября, совершается память апостола Фомы. В этот день апостола Фомы все мы активно прини­мали участие в уборке дома, все приготовляли к освяще­нию и приезду Владыки. Первую комнату налево мы опре­делили как будущую церковь, а рядом с ней была комната матушки Me ланий. Никакого иконостаса еще тогда не было. Был камин, который собой представлял какой-то центр. На камин поставили лампадку и наши лучшие ико­ны. Я натирала паркет, который оказался старинным и удивительно красивым, и изнемогла от усталости. В этот день к вечеру приехала Алла Михайловна из Парижа и сразу: «А где моя икона?» — «Там, сбоку». — «Почему сбоку? Я хочу, чтобы перед ней горела лампадка». — «Как же лампадка, ведь на ней ничего не видать». — «Ты не понимаешь, это икона-мученица, на ней раны гвоздиные, как на Спасителе». — «Это очень возможно, но поскольку неизвестно, что на ней изображено, то нельзя перед ней молиться, так вот она сбоку и будет висеть, и никакой лампадки у ней не будет». Мы с ней страшно сцепились. Бедная матушка Мелания, такая мирная, между нами бегала и разнимала нас, ив конце концов обещала Алле Михайловне, чтоб ее успокоить, что «завтра утром мы все устроим, только не мучай сестру Лидию». Все пошли спать. Матушка спала одна внизу рядом с церковью, а мы все четверо на первом этаже.
Рано утром, часов в 6 или 7, Алла Михайловна спус­тилась вниз, и вдруг раздался крик, такой крик, которого я не забуду никогда: «Катя (она называла матушку так с юности и до самой смерти), Катя... икона обновилась!» Выскочила матушка. На этот крик сбежались мы все и были совершенно потрясены — икона действительно засияла!
Сразу стало понятно, что это икона двунадесятых праздников и Воскресения Христова. Это было до такой степени потрясающе, и особенно для меня, которая так сильно против этой иконы возражала. Накануне был день апостола Фомы и у меня было совершенно такое чувство: «Если не увижу, не вложу персты мои... никак не поверю». И Господь мне дал поверить тем, что я увидала. И надо сказать, что 40 лет прошло с момента этого чуда, и я никогда не могу спокойно это вспомнить. У меня было чувство своего глубокого недостоинства, такой сильной вины перед Богом, перед этой иконой, потому что я так активно с ней боролась. И вот сила иконы явилась мне в посрамление, а Алле Михайловне за ее постоянное упо­вание и веру.
Все остолбенели, смутились, и я — несчастная, по­срамленная. Икона тогда сияла, но еще не была такой, какой она стала впоследствии. Она в течение времени светлела, царапины покрывались, как сетью, золотом, и такое было ощущение, что она живет изнутри, что все постепенно заживает, как на теле. Уже тогда самый тонкий рисунок прояснился настолько, что можно было сосчитать волосики на хвосте у осла у входа Господня во Иерусалим.
Моментально мы икону сняли со своего места и по­ставили ее в центр на камин без всяких споров и сомнений. В 4 часа дня приехали из Озуар Владыка Евлогий, архи­мандрит Никон, тогда еще иеромонах Мефодий и отец Александр Чекан. Мы сначала с матушкой хотели освя­щать обитель в честь какого-нибудь праздника Пресвятой Богородицы, но когда рассказали Владыке о совершив­шемся чуде, то он решил, что явное Божие указание на то, чтоб обитель была Воскресения Христова, и указал праздновать 2 раза: частный праздник в день ее обновле­ния, т. е. 20-го октября, а храмовым праздником считать день обновления храма Воскресения в Иерусалиме, т. е. накануне Воздвижения Креста.
С тех пор икона продолжает жить, все больше сияя, просветляясь, наполняясь золотом.
Алла Михайловна скончалась первой 4-го марта 1942, Мануил Яковлевич 30-го апреля 1949 и через 3 дня, 3-го мая 1949, скончалась матушка Мелания. Сестра Мария скончалась в день Покрова 14-го октября 1961. Владыка Мефодий, который видел икону черную и потом просвет­левшую, скончался 13-го апреля 1974. Осталась я одна».
Этим заканчивается рассказ сестры Лидии, теперь монахини Феодосии в обители Покрова Пресвятой Бого­родицы в Бюси.
Дом в Розэ постепенно наполнился питомцами и был оборудован в старческий дом. Там ежедневно соверша­лись богослужения, и обновленная икона особенно чтилась. Перед ней горела неугасимая лампадка, и она постоянно была украшена свежими цветами. Как часто перед ней кто-то молится на коленях, со слезами.
В марте 1972-го года старческий дом был закрыт и обновленная икона торжественно вернулась на почетное место в Аньерскую церковь, где она хранится и чтится доселе.

0

24

Г. А. Пыльнева . Последняя заутреня

http://s47.radikal.ru/i115/1006/01/c32452df44e8.jpg

1976 год. Великая Суббота. В 10 часов вечера я пришла к своему духовному отцу, чтобы провести вместе пасхальную ночь (он болел и в храме быть не мог). Дочь его уехала в собор, а он спал. В комнате стоял кулич, блюдо с крашеными яйцами и цветы у портрета покойной матушки. Погасив свет, я прилегла на диван. Разбудил меня бодрый голос о. А. «Хочу отслужить сейчас заутреню. А Вы как, встанете?»
Я вмиг соскочила с дивана, помогла о. А. завязать по­ручи, расстелила чистое полотенце на столе. Отец А. поло­жил на него крест, Евангелие, достал «последование заут­рени», и служба началась. Сначала мы «служили» стоя, но, быстро устав, сели за стол и, забыв все на свете, читали и пели пасхальную службу. Отец А. делал возгласы, а я была и солисткой хора, и чтецом, и народом. Когда у меня пере­хватывало горло, о. А. начинал подпевать сам. Временами он смолкал и мы тихонько плакали. Не знаю, отчего плакал он, а я плакала от радости, что есть в мире Христос и я в Него верю.
Пропели все стихиры. Прочитать слово Иоанна Злато­уста о. А. не смог: «Прочитаете с дочкой, когда она вернется, а сейчас помолимся». И он стал читать ектений. Не по слу­жебнику, а свои, импровизированные. Читал, откинувшись усталым телом на спинку кресла и глядя полными слез гла­зами на ярко освещенные лампадой образа. Молился он о мире, о Церкви, о духовенстве, о тех, кто хочет стать на священнический и иноческий путь. Потом умолк и снова начал:
«Спаси и помилуй, Господи, всех к Тебе взывающих и Тебя ищущих».
«Спаси, Господи, и помоги всем женщинам, готовящимся (й) стать матерями, и тех, которые рожают в эту ночь и чад их, Я появившихся на свет».
«Благослови и пошли мир, спокойствие и тишину всем, в брак вступить собирающимся».
«Мужей, оставленных женами, и жен, оставленных мужьями — утешь и вразуми».
«Деток, без родителей оставшихся, спаси и наставь».
«Сохрани стариков в их старости, Не дай им пасть духом от болезни, печали и одиночества».
«Спаси и сохрани в бою, тонущих в морской пучине, подвергающихся насилию и нападению злых людей».
«Огради одиноких путников, идущих по дорогам и за­блудившихся в лесной чаще».
«Спаси, Господи, бездомных, дай им верный приют, на­корми голодных, огради от всякой неправды и злого навета заключенных в тюрьмах и пошли им утешение и свободу».
«Помилуй больных всеми болезнями, какие есть на свете, калек, слепых, слабоумных».
«Помилуй, дай светлую пасхальную радость живущим в инвалидных домах, всем обездоленным и одиноким».
«Приими души всех умирающих в эту ночь, дай жизнь и облегчение на операционных столах, вразуми врачей».
— Кажется, всех помянули?
Я вспомнила своего соседа, его жуткого брата и сказала: «Пьяниц забыли».
«Всех, кто в Твою святую ночь бражничает, бесчинствует — умири, вразуми и помилуй,» — устало прошептал о. А.
Светила лампада перед Нерукотворным Спасом, смот­рели на нас с неба редкие звезды, а мы сидели старые, немощные и молились Воскресшему Господу, победившему и старость, и болезнь, и самую смерть.

0

25

Сергей Есенин.

http://i080.radikal.ru/1006/d5/6a108dbcab88.jpg

Сохнет стаявшая глина,
На сугорьях гниль опенок.
Пляшет ветер по равнинам,
Рыжий ласковый осленок.

Пахнет вербой и смолою.
Синь то дремлет, то вздыхает.
У лесного аналоя
Воробей псалтырь читает.

Прошлогодний лист в овраге
Средь кустов — как ворох меди.
Кто-то в солнечной сермяге
На осленке рыжем едет.

Прядь волос нежней кудели,
Но лицо его туманно.
Никнут сосны, никнут ели
И кричат ему: «Осанна!»

Марина Цветаева.

Пасха в апреле.

http://s59.radikal.ru/i166/1006/8e/1296fb35f8e4.jpg

Звон колокольный и яйца на блюде
Радостью душу согрели.
Что лучезарней, скажите мне, люди,
Пасхи в апреле?
Травку ласкают лучи, догорая,
С улицы фраз отголоски...
Тихо брожу от крыльца до сарая,
Меряю доски.
В небе, как зарево, вешняя зорька,
Волны пасхального звона...
Вот у соседей заплакал так горько
Звук граммофона,
Вторят ему бесконечно-уныло
Взвизги гармоники с кухни...
Многое было, ах, многое было...
Прошлое, рухни!
Нет, не помогут и яйца на блюде!
Поздно... Лучи догорели...
Что безнадежней, скажите мне, люди,
Пасхи в апреле?

Сергей Есенин.

Чую радуницу Божью ...

http://s58.radikal.ru/i160/1006/9b/114c870e1708.jpg

Чую радуницу Божью —
Не напрасно я живу,
Поклоняюсь придорожью,
Припадаю на траву.

Между сосен, между елок,
Меж берез кудрявых бус,
Под венком, в кольце иголок,
Мне мерещится Исус.

Он зовет меня в дубровы,
Как во царствие небес,
И горит в парче лиловой
Облаками крытый лес.

Голубиный пух от Бога,
Словно огненный язык,
Завладел моей дорогой,
Заглушил мой слабый крик.

Льется пламя в бездну зренья,
В сердце радость детских снов,
Я поверил от рожденья
В Богородицын покров.

0

26

Пасхальный дельфин.

http://s39.radikal.ru/i083/1006/7d/d8c6b8d75392.jpg

В годы Гражданской войны епископ Феофан Полтавский ( Быстров ) с иеромонахом Иосафом выехали в Крым, чтобы поселиться в одном из малолюдных, малоизвестных монастырей. Нашли такой на берегу Черного моря, недалеко от Феодосии. Близилась Пасха. Денег нет и разговляться нечем. О. Иосаф спросил Владыку: " Что нам делать? " - " Надо помолиться ", - сказал Владыка. В самый день Великого праздника вышли они на берег моря, шли молча, поглядывая на усиливающееся волнение его, чувствуя, что шторм скоро будет. Вдруг волной выбросило прямо к ногам о.Иосафа дельфина. Он его подхватил, взвалил на плечи и тут же отправился на базар, где и продал его. На вырученные деньги купил всего для разговения, а вернувшись к Владыке сказал : " Велика Ваша вера, вот теперь у нас есть чем разговеться ".

0

27

К. П. Победоносцев. Вербная суббота.

http://s51.radikal.ru/i131/1006/a3/a9c367097778.jpg

…Приходит вечер. Давно уже мальчик осаждал мать неотступными просьбами взять его в церковь, где, по ее же словам, всем так хорошо и весело, где все стоят с вербами и свечами, откуда все возвращаются, встретив Христа, с улыбкою и песнью. Что-то неведомое и таинственное представляется в храме юному воображению: как там должно быть хорошо и светло, как должно быть весело стоять вместе со всеми, держа в руке горящую свечку на длинной ветке. И вот, наконец, мать, после нескольких годов упорного отказа, решается взять с собою в церковь дитя свое. Боже мой — какая радость! "Мама, когда же зажгут свечки?" — спрашивает ребенок, и ждет не дождется желанной минуты. Вот, наконец, пришла она! Мать сама зажгла ему свечку, налепила на вербу и дала ему в руки, и стоит он первое время в каком-то смущении, но в то же время гордый тем, что и он, так же как и все большие, стоит со свечой, и сердце прыгает от волнения. "Молись, — шепчет ему мать, — Христос идет". Таинственный трепет ожидания впервые нападает на душу, и точно кажется ребенку, что здесь Христос, о Котором так много говорила ему мать еще нынешним утром, и он видит перед собою картину из большой своей книги, как шествует Христос, сидя на осляти, посреди народа, столпившегося на улице, облепившего заборы и кровли, как стелют Ему по дороге ковры и одежды, как матери подносят Ему детей, и дети кричат Ему: "Осанна!" И долго после того чудится ребенку торжественная картина, когда на другой день играет он принесенною из церкви вербою и лепит фигуры из своей свечки. И на другой год, едва подходит весна, он уже нетерпеливо спрашивает у матери: скоро ли вербы? скоро ли вербы? скоро ли вербы? скоро ли пойдем и зажжем опять свечки?

…Счастлив тот, на ком хоть отблеск этого детского чувства отражается поздней порою жизни в церковном празднике Вербного Воскресенья…

0

28

Пасха в Таганской тюрьме в Москве, 1923 год.

http://s39.radikal.ru/i083/1006/95/c979db24298f.jpg

Всего несколько слов об этом праздновании сохранилось в архиве Н. С. Фиолетовой, где собраны все доступные материалы о жизни владыки Афанасия ( Сахарова ), но они говорят о том, " насколько крепки были еще православные устои: начальник тюрьмы праздновал великий праздник вместе с заключенными. Двери во всех камерах приказали открыть, для богослужения отвели большую общую камеру, в которой владыка Афанасий служил литургию, а затем все вместе - заключенные, начальник тюрьмы и надзиратели - разговлялись за общей трапезой ".

0

29

Пасхальная ночь в БАИМе.

http://i074.radikal.ru/1006/6e/bfea6c90b533.jpg

БАИМ - инвалидный лагерь Мариинских лагерей. 1946 год. Пишет Тамара Павловна Милютина в своих воспоминаниях " Люди моей жизни ", изданных в Тарту в 1997 году, совсем немного об этой пасхальной ночи.
" Конвоиры явно тяготились возложенной на них обязанностью сидеть до часу ночи в бараке и следить, чтобы не было богослужения ( это в женском инвалидном бараке! ). Им хотелось спасть, а может, тоже где - нибудь попраздновать. Женщины, по возможности нарядные, хотели спеть пасхальные песнопения, похристосоваться друг с другом, почувствовать праздник. Никто не ложился спать, хотя давно был отбой. Обе стороны были настроенны решительно. Спасла положение Мария Л. Она поговорила по - дружески с конвоиром, поручилась за порядок в бараке. Никакого отношения к религии она не имела, но уважала человека в человеке. Конвоир ушел, женщины запели. Мария Л. стояла у дверей барака на тот случай если придет начальство, но никто не помешал ".

0

30

Иеромонах Аверкий (Белов). Записки паломника. Иерусалим, Пасха 2002 года

http://s45.radikal.ru/i110/1006/7b/e08dbac0e27e.jpg

Одной из первых новостей, которую мы узнали, прибыв в Горненский монастырь, было избрание нового патриарха Иерусалимской Церкви. Почти год Иерусалим жил без православного патриарха. После смерти блаженнейшего патриарха Диодора долго не могли прийти к согласию стороны, от которых зависит назначение на столь высокую должность. Дело в том, что одобрение кандидатуры на патриаршество должны дать правительство Израиля, правительство арабских автономий и даже отчасти правительство Греции, так как монастыри и приходы Палестины окормляются в основном греческим духовенством.
Епископу Иринею, ставшему ныне патриархом, еще 20 лет назад было предсказано прозорливым старцем, что он станет предстоятелем Иерусалимской Церкви. Это предсказание было многим известно, и когда умер патриарх Венедикт, то ожидалось, что 40-летний епископ Ириней займет его место. Но произошло иначе: Иринея направили на служение вне Палестины, а патриархом избрали Диодора. За 20 лет его правления пророчество старца почти забылось, но во время выборов по жребию кандидатов в патриархи Ириней оказался в Иерусалиме и попал в число трех епископов, на которых пал жребий, а затем набрал большее количество голосов и получил одобрение всех церковных и государственных лиц, с которыми согласуется избрание Первосвященника Иерусалима и всея Палестины. Пророчество исполнилось.
Вспоминаются библейские повествования о взаимоотношениях трех иерархий: государственной, священнической и духовной во время Царств Израильского и Иудейского. Были цари, которые изгоняли или казнили первосвященников и пророков, были первосвященники, которые призывали народ к низложению нечестивых царей, были пророки, обличавшие беззакония первосвященников и царей, как никто другой, проповедями и молитвами помогавшие спасению своего народа.
Много можно рассуждать о различии высоты духовной и административной. Приведу два примера. Один из исторической книги: автор с удивлением отмечает, что русские люди почитали схимонаха более патриарха и к нему первому подходили под благословение. Второй пример из нашей приходской жизни: мальчик, которому я заметил, что не скромно мечтать быть священником, ответил, что наоборот, он самый смиренный из его друзей, потому что Рома мечтает быть митрополитом, а Виталик даже старцем. В их сознании старец стоит выше священника и митрополита. Но по Евангелию, напомню, не дар прозорливости является высшим и главнейшим, а смирение и любовь: «Кто хочет быть большим, да будет всем раб», «если я имею пророчества и знаю все тайны... любви же не имею, то я – ничто».
В древних патериках мы встречаем примеры, когда мирские люди достигали большей духовной высоты, чем великие подвижники, которые посылались научиться от городского кожевника или даже от замужней женщины евангельским добродетелям (см. житие Антония Великого и Макария Великого). А бывали старцы, которые имели дар ведения судеб Божиих, но чтобы сохранить смирение, не пользовались им, а ходили спрашивать у других старцев, как поступить по воле Божией.
Итак, воля Божия привела нас на Пасху в напуганный террористическим актами Иерусалим. Чтобы не повторять уже написанного в книгах о Святой земле, я расскажу наиболее запомнившееся из этой удивительной поездки.
Анастасия...
В 1993 году греческий архимандрит Иоаким со своей матерью Анастасией начал восстанавливать обитель прп. Пелагии, расположенную на Елеонской горе, неподалеку от места вознесения Спасителя. Анастасия до своего приезда на Святую землю занимала в Греции высокий государственный пост – была губернатором греческого острова Хиос. В обители же выполняла разные послушания: была кухаркой, певчей, строителем...
Архимандрит Иоаким и его мать начали строительство храма, несмотря на запрет израильских властей. После ряда предупреждений с их стороны последовали действия. К храму подогнали бульдозеры и начали разрушать второй этаж. Когда верхняя часть храма была разрушена, и рабочие департамента должны были приступить к нижнему этажу, неожиданно с его потолка оторвалась большая круглая икона Спасителя и покатилась на бульдозер. На разрушителей напал страх, и они прекратили свою работу. Таким образом, на первом этаже можно было продолжать богослужения. Но через некоторое время на территорию обители стали проникать злоумышленники. Однажды ночью люди в черных масках ворвались в кельи архимандрита и его матери, жестоко избили их, связали, заклеив рот и нос скотчем. Матушке Анастасии была нанесена глубокая ножевая рана. Паломник Владимир, который был в это время в обители, вызвал полицию и медицинскую помощь. Отца Иоакима удалось спасти, а Анастасия скончалась по дороге в больницу.
Мученицу похоронили, а через 3 года, по афонской традиции, о. Иоаким открыл гроб и обнаружил нетленные мощи матери. Однако о. Иоаким решил еще на несколько лет скрыть их в захоронении. После повторного открытия гроба мощи предстали нетленными. Недавно Элладская Православная Церковь канонизировала мученицу Анастасию. После канонизации Анастасия явилась во сне своему сыну и сказала о том, что храм, за который она пролила свою кровь, будет построен. На следующий день его вызвали в департамент и дали разрешение на строительство храма (что для Израиля – случай редчайший!).
Лишь сравнительно недавно мощи матери Анастасии были подняты и помещены в раку. От них люди начали получать исцеление. Вот несколько примеров.
Одна русская женщина получила травму головного мозга. Перед операцией, после усиленной молитвы ей явилась матушка Анастасия, утешила, и через некоторое время врачи определили, что операция женщине не нужна. Другая тяжелобольная женщина исцелилась от кусочка одежды, которая была на Анастасии во время убийства. Исцелились и все те, кому женщина давала эту святыню.
Архимандрит Иоаким дал частичку ее одежды и для Свято-Ксениевского храма (г. Капчагай).

Галилея...

Как всегда мы выехали очень рано, чтобы успеть съездить в северную часть Израиля – Галилею, и вернуться на ночлег в Горненский монастырь. Заезжали в монастырь святого Герасима Иорданского, где архимандрит Феоктист, которого считают юродивым, осыпал наш автобус лепестками роз. Особенно поразила меня находящаяся в этом монастыре икона, на которой изображен Господь наш Иисус Христос, поднимающий с земли трупик изрезанного, окровавленного младенца, убитого при аборте. Господь плачет. Здесь же мы купили другую редкую икону, называемую «Первые шаги Христа». Сын Божий и Сын человеческий учится ходить и простирает ручки к Своей Пречистой Матери, как бы прося поддержать Его или взять на руки.
И вот мы уже проезжаем по прекрасной Галилее. Почти все время я сравнивал палестинскую природу со знакомой мне алматинской. И нашел, что по внешней красоте у нас есть много мест гораздо более величественных, чем пейзажи Израиля, и растительность в наших горах богаче и разнообразней, но духовная красота мест, где ходил Господь, т.е. их освященность, благодатность, делает их уже не видами природы, а христианскими святынями. С другой стороны, есть ли такая страна на земле, куда бы ни приходил Христос невидимо вместе со своими апостолами, мучениками и преподобными?!
День солнечный, вокруг много цветов... Мы поднимаемся на Фавор. Здесь в православном монастыре живут румынские монахи под руководством греческого архимандрита. Здесь я попытался снять все на видеокамеру, но тут же остановился. Душа непостижимо воспротивилась тому, что ее обязанность и право запоминать, хранить и передавать увиденное глазами, умом и сердцем перепоручается какой-то мертвой технике. На святых местах еще более чем где-либо хотелось увидеть то, что «не от мира сего» и самому хоть немного стать «несовременным» не только внешне (рясой, скуфьей, бородой), но и внутренне (молитвенностью, покаянием и благоговением). Итак, камеру и фотоаппарат я отложил на все время паломничества.
Фаворские монахини угощали нас настоящим кофе, постными сладостями, а добрые москвичи подарили мне четки в триста узелков, купленные здесь в иконной лавке. Вспомнив, что подобные четки я видел у Иосифа Афонского, а Преображение Господне, бывшее на Фаворе, является любимым праздником делателей умной молитвы, я решил сразу же начать проникать в тайны этого подвига. Но длинные и гладкие четки без разделения на десятки непонятно как переворачивались в руке и вместо ожидаемых сотен показывали, что я не дошел и до пятидесяти Иисусовых молитв. Я сбивался со счета, смущался. Это и еще многие другие смиряющие обстоятельства, которыми было богато мое паломничество, помогли мне убедиться, что я не Григорий Палама, не Симеон Новый Богослов, не Паисий Величковский и не четырнадцать оптинских старцев.
В этот же день мы погружались в воды радонового источника, в котором погиб от иудеев один греческий священник, в колодец Марии Магдалины, возле которого Господь изгнал из нее семь бесов, в Галилейское море и в Иордан. Возле Иордана мы увидели понтон для переправки танков на другой берег (вообще танки, бронетранспортеры и солдаты за время паломничества встречались часто).
Во время водосвятного молебна из кустарника с другого берега р. Иордан взлетел голубь, долетел до нас, резко развернулся над нашими головами и вернулся обратно.
Наступал вечер; вода в этой Священной реке была очень холодной, а надо было трижды окунуться с головой. Это маленькое испытание напомнило нам о том, что может быть когда-нибудь придется бороться со страхом перед настоящими мучениями за Христа. Дрожащим от холода русским паломникам Господь послал неожиданное утешение – в нескольких шагах от места купания оказались раскаленные угли от рыбацкого костра, подбросив к ним хворост, мы вскоре согрелись.

Благодатный огонь

Миряне из наших паломнических групп отправились в храм Воскресения Христова с вечера. Им предстояло ожидать схождения Благодатного Огня всю ночь и полдня, потому что это чудо совершается около 14 часов по иерусалимскому времени. А священники (человек 15) служили ночную службу Великой Субботы в Горненском монастыре и после 10 часов утра поехали в Иерусалим, где пристроились к крестному ходу, который во главе с патриархом шел от здания патриархии ко Гробу Господню. Кстати, патриарх Ириней впервые после своего избрания шел принимать Благодатный Огонь.
Мы беспрепятственно проникли в храм Гроба Господня, прошли до самой Кувуклии. Здесь стражи порядка немного оттеснили нас назад, но все-таки во время схождения Благодатного Огня мы стояли метрах в двадцати от Гроба Господня. Из внешних чудес я не видел ничего, скорее всего из-за того, что мое внимание было сосредоточено на внутреннем чуде – передо мною вдруг открылась черная бездна моей греховности. Поступки, слова, движения моего сердца предстали пред моим сознанием в такой вопиющей безобразности, что мне стало отчасти понятно, почему преподобные отцы говорят, что деланием монаха должен стать непрестанный покаянный плач. И в это время этот плач они называют радостотворным. Так и мое недоумение, граничившее с отчаянием от увиденного в себе, сменилось светлой надеждой, когда Благодатный Огонь сошел, распространился по огромному храму, дошел, наконец, и до меня. И я смог проверить (каюсь, что даже с некоторой дерзостью) его необычные свойства. Взяв два зажженных пучка по 33 свечи в каждом, я водил ими по лицу, бороде – волосы не загорались. И только спустя несколько минут огонь обрел свои обычные свойства. Какое-то время мы еще простояли в храме, некоторые из нас пели пасхальный тропарь по-русски и по-гречески, а когда все сели в автобус, послушница Ирина – наш экскурсовод – предложила рассказать, кто что видел и чувствовал во время схождения Благодатного Огня. Беря микрофон, наши паломники делились впечатлениями от виденных ими чудесных явлений, а потом как-то все вместе стали уговаривать Ирину рассказать, а что же видела она, потому что ее лицо выражало необыкновенную радость.
Ирина поведала нам, что много раз присутствовала при совершении этого предпасхального чуда, но в этом году ощущалось особое обилие благодати Божией, так что сердце прыгало от радости и готово было выскочить из груди. «Когда я стояла, ожидая схождения Огня – рассказывала Ирина, – то, оглядываясь вокруг и видя множество людей разных национальностей, возрастов, религий, подумала, что ведь Господь любит всех здесь стоящих и всех вообще людей. И я помолилась: «Господи, даруй мне почувствовать хоть тысячную долю той любви, какою Ты любишь всех этих людей!» И вот, через некоторое время я ощутила такую родственность с окружавшими меня, такое сострадание ко всем и в то же время такой жгучий стыд, что мы друг друга обижаем, осуждаем, подозреваем, что мы так равнодушны, живем какими-то мелкими эгоистичными интересами. А потом, когда сошел Благодатный Огонь...», – на этих словах Ирина заплакала и уже не могла продолжать свой рассказ. Заплакали и мы. Больше никто ничего не рассказывал, потому что самое главное словами не передать, а только хочется пожелать нашим читателям, всем людям пережить переворачивающую душу Благодать Христову.
..Одним их заветных желаний каждого паломника было довезти, не задув ни разу Благодатный Огонь, к себе домой. Но израильская полиция очень строго следит за тем, чтобы никто не зашел с горящей свечей или лампадой на борт самолета. Даже архимандрит Георгий, эконом Троице-Сергиевой лавры (ныне епископ Нижегородский), у которого было официальное разрешение на провоз Огня, столкнулся с тем, что полицейский чиновник неумолимо требовал его затушить. Пока продолжался спор, одной из русских паломниц удалось под складками широкой одежды незаметно пронести зажженный светильник в самолет. Отец Георгий потушил свою лампаду перед полицейским, а через несколько минут снова зажег ее от светильника этой смелой женщины. От привезенного архимандритом Георгием Благодатного Огня я зажег лампадку и в молочном бидоне около четырех суток на поезде вез его в Алма-Ату.
По милости Божией огонек не потух, освятил вторично своим прибытием казахстанскую землю, был возжен в алматинских храмах и домах некоторых благочестивых прихожан. И я знаю семьи алматинцев, которые сохранили его неугасимым до сих пор.

0


Вы здесь » БогослАвие (про ПравослАвие) » ПОЛЕЗНЫЙ АРХИВЧИК!! » Пасхальные рассказы, стихотворения, новеллы ( читальный зал )